Глава 13: Бесконечный цикл

      Солнце снова вышло. Лучи раннего июльского солнца проникали на кухню, где витал запах жареного бекона и звук поджаривающихся яиц. Из гостиной доносился звук телевизора.       Почти идеально.       Почти.       Только она ненавидела солнце.       Гермиона стояла перед плитой, смотря на сковородку, её мысли были громкими и тяжёлыми.       Но только одна выделялась. Только одна мысль - только один мужчина - занимал каждый уголок её разума, сколько бы она не пыталась себя отвлечь. Она не могла про него забыть.       Это было почти комично, то, сколько она думала о Малфое, учитывая годы, которые они жили своими жизнями, не встречаясь - все эти годы, которые она провела, забывая его.       Но он вернулся. Она вспоминала его смех, его глаза, цвета грозовой тучи, задержавшиеся тогда на её губах, электрические разряды, появившиеся, когда они соприкоснулись. Она прокручивала эти моменты в голове снова и снова, практически доводя себя до нервного срыва.       Один человек не мог вызывать столько эмоций в ней - по крайней мере, этот человек.       С дня его рождения прошёл месяц. С дня, когда вся Вселенная сосредоточилась в его квартире. И с того самого дня её сердце ускорялось, а кожа требовала его прикосновений каждый раз, когда она думала о нём. Работа была лучшей частью её дня, и она не знала, что это значит.       Вина приходила вместе с этими мыслями. Повторяющаяся череда бабочек и самоуничижения, взлётов и падений, от которых у неё кружилась голова.       Она была замужем. Другой мужчина не мог вызывать у неё бабочек.       Она и Малфой были друзьями, и только. Это ведь нормально, хотеть увидеть своих друзей. Это нормально, покупать друзьям подарки в честь дня рождения. Это нормально, смеяться и веселиться с друзьями.       Но друзья не смотрят друг на друга так, как он смотрел на неё. То, как он продолжал смотреть на неё даже сейчас, спустя месяц. Будто постоянно изучая, впитывая каждый момент. В том, как он смотрел, не было никакого смысла.       Она не ожидала этого.       Ей было тяжело, она потеряла контроль. До этого у неё в жизни была только одна проблема: Рон.       Рон был центром всего, её главной ответственностью.       Но она так устала. Она пыталась, старалась, исправлялась, но она никогда ничего не делала правильно. Она никогда не могла дать ему то, что он хотел, и не могла убедить его в том, что ему нужно.       Она будто тонула. Вода заполняла лёгкие, в глазах мутнело, и она боролась изо всех сил, лишь бы выплыть на поверхность. Но каждый раз, когда она видела проблеск света, он тянул её обратно на дно, так глубоко, что её тело немело и билось агонии одновременно, и этот цикл постоянно повторялся.       Хоть он и калечил её, она знала, чего ожидать. Всё было предсказуемым.       Но Малфой всё изменил.       Пикантный аромат бекона сменился гарью, застрявшей в её горле. Она закашлялась.       — Чёрт, — выругалась она, вырываясь из размышлений о Малфое и замечая, что она сожгла завтрак. Одной рукой она быстро сняла сковороду с огня, а второй открывала окно в попытке избавиться от удушающего дыма.       Случайно схватившись за горячую часть сковороды, она вскрикнула и уронила её. Обуглившаяся еда разлетелась по всей кухне. Гермиона потрясла рукой в попытке унять жжение.       По лицу покатились слёзы, её тело сковал ужас. Она пыталась убрать беспорядок, когда услышала выключение телевизора и тяжёлые шаги.       — Какого чёрта ты натворила? — низкий голос Рона прокатился по всему дому.       Гермиона замерла, стоя на коленях, всё ещё держа упавшую сковородку в руках.       — Я... Я не хотела. Я сейчас всё уберу. Я приготовлю ещё.       — Чёрт, Гермиона, ты просто бесполезна, — выплюнул он. — Даже готовить нормально не можешь.       Что-то, что росло внутри неё годами, пробудило импульс. Она отбросила посуду и поднялась, поворачиваясь к нему, пока слёзы бежали по её щекам.       — Я стараюсь, Рон. Я совершила ошибку. Будь у тебя здравый смысл, ты бы понимал, что я обычный человек, и я стараюсь делать столько всего!       Она сделала быстрый вдох, шокированная собственным срывом, и закрыла рот трясущимися руками. Она видела, как его глаза темнеют с каждой секундой, видела, как мышцы на его руках напряглись, когда он сжал кулаки.       Что она наделала?       — Извини, мне так жаль...— начала она.       — Что ты, блять, сказала?       — Мне не стоило...       Но у неё не было шанса извиниться. У неё не было шанса успеть начать умолять не избивать её до того, как он набросился на неё. До того, как он прижал её к горячей плите, до хруста сжимая её запястья. Пронзительный крик вырвался из её рта, когда он прижал её руки к работающей конфорке, позволяя раскалённому металлу обжечь её.       — Ты что, думаешь, что можешь говорить со мной так?! Да что ты о себе возомнила?! — Рон орал прямо ей в ухо, чтобы она могла слышать его слова сквозь собственные крики боли.       Он бросил её на стол, давая ей секундную передышку перед тем, как деревянный угол ударил её в живот, лишая её воздуха. Она пыталась вдохнуть, пока отползала от него, надеясь перейти на другую сторону стола, молясь о том, что кто-нибудь услышал её мольбу. "Пожалуйста, прошу, пожалуйста" умоляла она.       Она прижала руки к груди, то ли пытаясь закрыть тело от него, то ли пытаясь спрятать их от самой себя.       Она посмотрела ему в глаза, будто незнакомые ей. На его лице была такая ярость, какой она ещё никогда не видела. Она побежала в спальню, закрывая дверь и запирая её беспалочковой магией. Палочка осталась в комнате.       Она выругалась. Беспалочковая магия была изнурительной, и Гермиона не была в ней хороша. Каким-то образом у неё получилось закрыть дверь, но она не могла наложить заглушающие чары. Она могла слышать крики Рона, который как сумасшедший бил по двери, пока она тяжело опустилась на пол, притягивая колени к груди.       Она попыталась сдержать вырывающиеся всхлипы, когда посмотрела на свои руки.       Ожоги третьей степени. Вся кожа от основания ладони до кончиков пальцев уже успела покрыться волдырями и начала кровоточить. Она чувствовала запах обугленной плоти и под облезающей кожей видела свои мышцы.       Она зажмурилась, фокусируясь на дыхании. Она построила такие стены окклюменции, что её зрение затуманилось. Она так сильно пыталась отделиться от самой себя, что начала забывать своё имя. Ей просто нужно немного пространства.       Нужно было что-то сделать с руками. Чары Гламура не могли скрыть такие серьёзные повреждения, а боль была слишком сильной для зелья.       Успокоившись, она опустила стены, чтобы использовать всю свою магию для исцеления. Дискомфорт немного уменьшился, когда она открыла глаза, произнесла заклинание и начала смотреть, как кожа начала срастаться, а на месте повреждений остались менее страшные ожоги первой степени.       Истощённая Гермиона решила обернуть руки повязкой с настойкой растопырника. Заклинания исцеления работают только если у волшебника было достаточно сил для их использования.       Она тряслась от слабости, когда поднялась и пошла в ванную к шкафчику с зельями.       Сделав всё, что она могла, со своими ранами, она стояла в дверях в ванную, смотря на комнатку, которую делила с мужем.       Покрывало на кровати было по-гриффиндорски красным, похожее на те, что им выдавали в Хогвартсе кучу лет назад. Они вместе его выбрали. Оно давало им то же чувство уюта, что они ощущали в школьные годы. Их двуспальная кровать стояла рядом с массивным окном, выходившим на холмы. Она помнила, как они с Роном смотрели на восход на утро после их свадьбы. Воспоминания о его мягкой улыбке нахлынули на неё.       В груди что-то защемило. Того Рона больше не было.       Если она сейчас не сбежит...       Определившись, она подбежала к шкафу и достала коричневую дорожную сумку из кожи. Если бы у неё была палочка, она бы применила чары Незримого Расширения и забрала всё, до чего могла дотянуться. Но она не думала ни о чём, кроме побега.       Она быстро запихала одежду в сумку и забрала свою заначку магловских денег.       Она не знала куда идти. Она не могла пойти к Гарри и Джинни или к родителям. Он будет её там искать.       А ещё, они ей ни за что не поверят.       Она чувствовала, будто может сорваться в любой момент. Было сложно оставить его — единственного мужчину, которого она когда-либо любила. Она не хотела этого делать. Но у неё не было другого выбора.       Может, ей стоит отправиться во Францию. Спрячется в магловском мире, пока не придумает что-то получше.       Может, он сможет измениться. Может, если она уйдёт, он поймёт, каким он стал. Может он попросит помощи, и она вернётся, и они снова станут счастливы.       Она бы сделала всё, чтобы вернуться. Вернуться и забыть последние три года.       Она аккуратно закрыла сумку, неловко держа её повреждёнными руками, и на цыпочках подошла к двери. Прислушавшись, она не различила ни криков, ни тяжёлого дыхания, ни любых других движений. Она молилась, чтобы он ушёл в паб или ещё куда-то, как он обычно делал после всех их ссор.       Когда она открыла дверь, её встретила оглушающая тишина.       Входная дверь была прямо перед ней. Ей только нужно было забрать палочку, и она могла уйти туда, где безопасно.       Огромная ладонь толкнула дверь, заставив девушку попятиться.       — Гермиона, извини, — сказал Рон, проведя рукой по его рыжим волосам и смотря в пол. — Просто иногда с тобой настолько сложно, ты даже не пред... Что ты делаешь?       Её спина моментально намокла от пота, когда она увидела, как он уставился на сумку в её руках.       Он говорил так мягко, пока не спросил ещё раз.       — Я... — она попыталась ответить.       — Ты что... Ты уходишь?       — Рон...       Его челюсть сжалась, губы превратились в тонкую линию, а щёки покраснели. Он прошипел сквозь сжатые зубы:       — Что ты творишь? А? Почему ты это делаешь, Гермиона? — его голос повышался с каждым словом. — Ты думаешь, я хочу причинять тебе боль?! Ты. Заставляешь. Меня. Ты заставляешь меня делать это! Ты не заслуживаешь ничего лучше, и ты знаешь это, — он вырвал сумку из её рук, содрав только что зажившую кожу, и бросил её через всю комнату. — Куда ты пойдёшь, дура? Ты реально думаешь, что можешь просто уйти от меня?       Сумка, врезавшись в стену и задев несколько фоторамок, которые упали и разбились, раскрылась, и её одежда выпала на пол. Гермиона задержала дыхание и закрыла глаза, ожидая последствий.       И... ничего.       Вместо этого, он стоял перед ней, смотря на образовавшийся беспорядок с пустым выражением лица, лишённый всякого гнева или разочарования. Будто он нашёл свой выключатель и выдернул его, сразу же отключившись. Это было так же страшно, как и его приступ агрессии до этого.       — Пожалуйста, — прошептала она, не зная, что ей делать. — Просто... Просто позволь мне уйти...       Его глаза метнулись к ней, снова наполняясь эмоциями. Слёзы - она не знала, боли или злости - начали копиться в уголках его глаз, а потом он сказал последнее, что она когда-либо планировала от него услышать.       — Я изменюсь... Клянусь, я изменюсь. Не оставляй меня, Миона. Я больше не причиню тебе вреда, только... Останься со мной. Он опустился на колени. Его лицо скорчилось, когда он заплакал, бормоча «останься, останься, останься» снова и снова.       Грудь Гермионы сжалась, пока она смотрела на сломленного человека перед собой. Он нуждался в ней. Ему нужна её помощь. Она не могла оставить его. Не в этом состоянии.       Поэтому, она снова протянула ему свои пенни, отдавая всё больше и больше себя. Она помогла ему подняться, успокаивая его и потирая его плечи своими повреждёнными руками. Она уложила его в постель и убрала налипшие на лицо волосы.       И когда она подумала, что он уже уснул, он вдруг заговорил, очень тихо и спокойно, его глаза всё ещё были закрыты, а на лице не дрогнул ни один мускул:       — Если ты уйдешь от меня, я найду тебя. Я найду и убью тебя, Гермиона.       Её сердце куда-то упало. Пальцы затряслись.       — Я этого не хочу, — продолжил он. — Не заставляй меня, хорошо?       Она тяжело сглотнула, смотря, как её последний шанс ускользает из её рук. Всё стало так безнадёжно, что она практически рассмеялась.       Она всегда это знала.       Она всегда знала, что он станет её смертью.       Гермиона бы умерла от рук мужчины, которого она любила больше всего на свете.       И это было бы её виной.       — Хорошо? — повторил он, когда он не услышал ответа.       Её глаза закрылись. Она проиграла.       — Хорошо.