Том 1: Глава 4. Истинна в ветре

Для Изуку время давно перестало делиться на часы и минуты. Оно превратилось в густую, пепельную субстанцию, где один день был неотличим от другого, как две пули из одной обоймы. Подъем по сигналу, когда тело еще кричит от вчерашних перегрузок. Стерильный завтрак, вкус которого он перестал ощущать еще год назад. Тренировки до кровавого пота, отчеты, патрули, и снова — эта вязкая, тяжелая ночь. Ночью, сидя на краю парапета очередной высотки, Изуку смотрел на раскинувшийся перед ним город. Но он не видел в нем красоты. Тысячи огней внизу больше не напоминали звезды — они казались ему сигнальными огнями на панели управления, холодными, электрическими, равнодушными. Город пульсировал, как открытая рана, и Мидория чувствовал себя лишь микроскопическим паразитом на его теле. Он ловил себя на мысли, что даже не помнит, какой сегодня день недели. В Комиссии не было выходных. Были только «интервалы между задачами». Изуку задумывался — вяло, сквозь пелену ментального истощения — как бы он жил, если бы остался там, внизу. В том теплом свете, который не резал глаза, как прожекторы в допросной. Был бы он обычным подростком? Смог бы он просто... быть? Есть что-то из уличных киосков, не проверяя еду на наличие стимуляторов, смеяться, не думая о том, что смех выдает его позицию. Но его мир был выкрашен в один-единственный цвет — цвет запекшейся крови и вороненой стали. Он жил в тени, и эта тень медленно прорастала внутрь него, заменяя кости арматурой. — О чем думаешь? — голос Кейго прозвучал рядом. Изуку не вздрогнул. Рефлексы были отточены до автоматизма, но внутри было пусто. Он даже не обернулся. Зачем? Он знал каждый изгиб алых крыльев наставника, знал каждую интонацию этого притворного спокойствия. — О том, что завтра всё будет точно так же, — тихо ответил он, кутаясь в собственные зеленые перья, которые казались ему сейчас тяжелыми, как мокрый брезент. — Проснусь, получу дозу подавителей, пойду ломать чьи-то жизни. Потом вернусь сюда. И ты снова спросишь, о чем я думаю. Ястреб сел рядом, его перья сухо зашуршали о бетон. В этом звуке не было жизни — только усталость металла. — Это и есть выживание, птенчик. Цикл. Если ты из него выйдешь — ты упадешь. А внизу нет страховочной сетки. Только асфальт и Комиссия с их «исправительными мерами». Изуку медленно сжал пальцы. Кожа на костяшках была содрана — вчерашняя тренировка по ближнему бою с дроидами. Раны ныли, но эта боль была привычной, почти родной. Она была единственным, что напоминало ему о реальности. — Тебе не страшно, что мы однажды просто... забудем, как звучат наши настоящие имена? — Мидория посмотрел на свои ладони. В свете неона они казались мертвенно-бледными. — Что этот серый цвет сожрет всё остальное? Кейго промолчал. Его золотые глаза были устремлены вдаль, но в них не было блеска — только отражение той же бесконечной, серой пустоты. Он выглядел как человек, который уже давно забыл вкус нормальной жизни, но всё еще пытается убедить в его существовании другого. — Страх — это лишняя нагрузка на крылья, — наконец произнес Таками, и в его голосе Изуку услышал дребезжание надломленного механизма. — Мы делаем то, что должны. Днем. Ночью. Завтра. Всегда. Просто прими это как гравитацию. Она тянет вниз, но ты учишься с ней летать. Деку почувствовал, как в груди что-то мелко завибрировало — не то смех, не то рыдание, подавленное еще в зародыше. Тревога, ставшая его постоянным спутником, впилась когтями в затылок. Физическая нагрузка выжигала мышцы, а этот бесконечный, повторяющийся кошмар выжигал душу. — Значит, выбора нет? — прошептал он, глядя на то, как над горизонтом начинает брезжить грязный, индустриальный рассвет. Еще один круг ада. Еще один день в шкуре Турако. — Выбор — это роскошь для тех, кто не носит номера на протоколах, — Кейго встал, расправляя крылья. Его силуэт на фоне рассвета казался черным изломом. — Пошли. Скоро перекличка. Если опоздаем — ты знаешь, что будет. Изуку встал вслед за ним. Ноги были ватными, в голове шумело от недосыпа. Он посмотрел вниз, в последний раз за это утро, на огни города. Теплая жизнь там продолжалась, а здесь, на высоте, две тени снова готовились прыгнуть в бездну привычного страдания. — Лети, птенчик, — бросил Ястреб, срываясь вниз. — И не смей закрывать глаза. Если уснешь в полете — Комиссия заметит. Она всегда смотрит. Мидория расправил зеленые крылья. Боль в плечах была острой, как удар тока, но он лишь крепче стиснул зубы. Он привык. Он должен был привыкнуть. Впереди был очередной серый день, ничем не отличающийся от тысячи предыдущих.

***

Бетонный плац внутри тренировочного комплекса встретил их мертвой тишиной и запахом холодного железа. Здесь не было солнца — только бесконечные ряды люминесцентных ламп, которые гудели на грани слышимости, ввинчиваясь в воспаленный мозг Изуку. Перекличка началась без предупреждения, ровно в 05:00. Строй растянулся вдоль всей длины зала — сотни «активов», разделенных по жестким секторам. Иерархия Комиссии была математически точной и беспощадной. Все подопечные делились на категории по возрасту: A (5–10 лет) — испуганные дети, чей потенциал только начинали гранить; B (11–15 лет) — те, кто уже познал вкус первой крови и «нейтрализации»; C (16–20 лет) — готовые боевые единицы; и D (21–25 лет) — ветераны, чьи глаза часто были более пустыми, чем экраны выключенных мониторов. Внутри категорий отряды дробились по типу причуд: «Ментальные», «Физическое усиление», «Стихийные» и «Мутации». Изуку стоял в секторе мутантов категории B. — Внимание! — голос инструктора, усиленный динамиками, ударил по ушам. — Начать отчет по эффективности. Изуку выпрямил спину, ощущая, как зеленые крылья задевают плечи стоящих рядом подростков. Его порядковый номер — B-01. Единица означала, что в своей возрастной группе он был лучшим. Самым полезным. Самым смертоносным. Это была гордость, которая ощущалась как петля на шее. — Категория C, сектор «Мутации». Объект C-01, — прозвучал резкий голос Кейго впереди. Ястреб стоял во главе своего строя. В свои 19 первый среди своей категории. Его алые крылья были плотно прижаты к спине, создавая идеальную вертикаль. Через год он перейдет в категорию D, а Изуку — на его место в C. Эта преемственность была частью плана Комиссии: Турако был тенью Ястреба, его улучшенной и еще более послушной версией. — Категория B, сектор «Мутации». Объект B-01, — четко произнес Изуку, когда очередь дошла до него. Голос не дрогнул, хотя внутри всё скручивало от тошноты и недосыпа. Он чувствовал на себе взгляды остальных ребят из своей категории — в них не было восхищения, только глухая зависть и страх. Их заставляли равняться на него. Им говорили: «Будьте как B-01, будьте как Турако, будьте идеальным инструментом». Инструктор медленно прошел вдоль строя, постукивая стеком по ладони. — Посмотрите на них, — произнес он, указывая на Кейго и Изуку. — C-01 и B-01. Образцовое взаимодействие. Четыре года Турако находится на попечительстве Ястреба, и их показатели синхронизации — самые высокие в истории системы. Это то, к чему должен стремиться каждый из вас. Личности нет. Есть только результат. Изуку смотрел в затылок Кейго. Ему было одиннадцать, когда Ястреб, сам еще пятнадцатилетний подросток из категории C, взял его под свое крыло. Тогда это казалось спасением, но теперь Изуку понимал: их просто сковали одной цепью, чтобы один контролировал другого. Будни начались. После переклички — два часа симуляции боя в условиях ограниченной видимости. Затем — инъекции витаминов и стимуляторов, чтобы сердце не остановилось от перегрузок. Потом — тактический разбор ночного задания. Все лица сливались в одну серую массу. Все приказы звучали одинаково. Номер B-01 выполнял упражнения на автомате: взмах, рывок, удар, захват. Перья свистели, разрезая застоявшийся воздух зала. Каждое движение фиксировалось датчиками. Если скорость падала хоть на 2%, в наушнике раздавался резкий сигнал — предупреждение перед «коррекцией». — Быстрее, B-01! — рявкнул инструктор. — Ты замедляешься. Ты хочешь разочаровать Комиссию? Изуку стиснул зубы так, что послышался хруст. В глазах поплыли красные пятна — галлюцинация или лопнувшие капилляры? Он не знал. Он просто снова рванул вперед, превращаясь в зеленый росчерк. Он знал, что Кейго наблюдает за ним из своего сектора. Он чувствовал этот янтарный взгляд, полный невысказанной боли. Они оба были первыми в этом строю. Они оба были элитой. И оба они мечтали лишь о том, чтобы этот бесконечный «день сурка» под светом люминесцентных ламп наконец-то прекратился. Тренировочный зал №4 был огромным бетонным колодцем, лишенным окон. После переклички и двухчасового прогрева мышц категории B и C объединили для «практики парного противостояния». На языке Комиссии это означало одно: элиту стравливали друг с другом, чтобы проверить, не притупились ли их инстинкты из-за личной привязанности. — Объект C-01 против Объекта B-01, — проскрипел голос из динамиков. — Спарринг на поражение до первой критической ошибки. Применение причуд разрешено на 60%. Изуку вышел в центр круга, чувствуя, как под ногами вибрирует металлическое покрытие пола. Напротив него стоял Кейго. В ярком, беспощадном свете прожекторов его алые крылья казались не цветом жизни, а цветом свежей раны. Лицо Ястреба было абсолютно неподвижным. Это была та самая маска «C-01», которую Изуку ненавидел больше всего, потому что за ней он не видел своего наставника — только безупречный алгоритм. — Нападай, птенчик, — одними губами, почти не слышно, произнес Кейго. Изуку рванул с места так резко, что воздух вокруг него взорвался свистом. Он не был Ястребом — у него не было той скорости и легкости тысячи мелких перьев, но его причуда давала ему иную силу. Зеленые перья Турако были жестче, как лезвия из закаленной стали, а его хвост-стабилизатор позволял совершать такие крутые виражи, от которых у обычного человека лопнули бы сосуды в глазах. Взмах — и Изуку закружился в воздухе, обрушивая на Кейго серию ударов. Ястреб блокировал их своими крыльями, и звук столкновения перьев напоминал лязг сотен ножей. — Медленно, B-01! — выкрикнул инструктор с мостика наверху. — Ты жалеешь его! Еще одно промедление, и оба пойдете на «изоляцию»! Слово «изоляция» подействовало как электрический разряд. Изуку увидел, как зрачки Кейго сузились. Ястреб сделал выпад, и одно из его алых перьев пронеслось в миллиметре от горла Мидории, срезав несколько зеленых пушинок с воротника. Это был знак: «Бей по-настоящему, иначе нас обоих уничтожат». Мидория закричал — не от ярости, а от безысходности, — и вошел в пике. Он использовал свои крылья как щиты, тараня Кейго и сбивая его с траектории. Они сцепились в воздухе, превратившись в красно-зеленый вихрь. В этот момент Изуку чувствовал каждое движение Кейго, каждый его выдох. Он знал, что Ястреб специально оставляет брешь в обороне слева, давая Изуку шанс «победить» эффектно, чтобы кураторы остались довольны. Но цена этой «победы» была горькой. Изуку нанес удар ногой в грудь Кейго, отбрасывая его к стене. Ястреб сгруппировался и мягко приземлился, но датчики зафиксировали «критическое попадание». — Спарринг окончен. Победитель — B-01, — объявил голос. — Эффективность Турако растет. Ястреб, ваша концентрация падает. Ждите пересмотра графика отдыха. Кейго выпрямился, тяжело дыша. Его взгляд на секунду встретился с глазами Изуку. В нем не было обиды за удар, только бесконечная, выжигающая нутро жалость. Он видел, как Изуку трясет — не от усталости, а от осознания того, что он только что ударил единственного человека, который его любил. И сделал это ради одобрения людей, которые видели в них лишь цифры. Будни продолжались. После спарринга — душ, где вода была слишком горячей, почти обжигающей, чтобы смыть пот и запах страха. Пятиминутный перерыв на «прием питательной смеси» — безвкусной серой кашицы, богатой белком и подавителями эмоций. Изуку сидел на скамье в раздевалке, глядя на свои подрагивающие руки. На предплечье темнел свежий кровоподтек от крыла Кейго. Снова и снова. Одно и то же. С пяти лет, с одиннадцати, теперь в пятнадцать. Цвета сливались. Красный — это Кейго и кровь. Зеленый — это он сам и яд. Серый — это Комиссия и вечность. Изуку почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый ком. Тревога, не отпускавшая его ни на секунду, теперь давила на грудную клетку так сильно, что каждое слово в строю давалось с трудом. В раздевалку вошел Кейго. Он не подошел близко — камеры здесь были повсюду. Он просто встал у своего шкафчика, спиной к Изуку, и начал медленно складывать снаряжение. — Хороший удар, B-01, — громко сказал он, чтобы микрофоны зафиксировали «профессиональный разбор». — В следующий раз целься чуть выше, в шею. Но его крыло, одно единственное алое перо, на мгновение отделилось и пролетело по низкой дуге, коснувшись колена Изуку в коротком, поддерживающем жесте, прежде чем вернуться к хозяину. Это было их крошечное восстание. Пять секунд «настоящего» времени в океане фальши. — Есть, Ястреб-сан, — прошептал Изуку, опуская голову. Впереди был еще целый день. Патруль, проверка документов, возможно — новая «нейтрализация». И завтра всё повторится снова. Те же лампы, тот же голос из динамика, та же невидимая леска, стягивающая крылья. Но этот короткий контакт, это прикосновение пера, было тем единственным, что позволяло B-01 не сойти с ума в этом идеально отлаженном аду. Кейго часто поддавался младшему, и это была его личная, смертельно опасная игра с системой. Он знал, что кураторы записывают каждое колебание его пульса, каждый «промах» в бою, но он также знал расклад сил. К нему, как к самому молодому Про-Герою, стремительно ворвавшемуся в топы, относились с долей вынужденной снисходительности. Ястреб был золотым лицом Комиссии, брендом, который приносил не только результат, но и влияние. Ему нельзя было исчезать из инфополя больше чем на два дня — фанаты и пресса начали бы задавать вопросы, которые Комиссии были не нужны. А вот Изуку… Изуку был невидимкой. Тенью, которую можно было стереть и запереть в подвале на неделю, и мир бы даже не вздрогнул. Поэтому Кейго принимал удары на себя. Он подставлялся под пинки, позволял Турако «побеждать» в спаррингах, выставляя себя в невыгодном свете перед инструкторами. Он знал: его «накажут» лишь урезанием сна или парой лишних часов патруля, в то время как Изуку за ту же ошибку могли отправить в «красную зону», откуда детей выносили на руках. К пятнадцатилетнему подростку относились с жестокостью, которая порой граничила с безумием. Комиссия словно пыталась выжать из него всё человеческое, пока он не перешел в категорию C. Кейго видел это и сгорал от бессильной ярости. После каждой неудачи Изуку, после каждого дисциплинарного взыскания, в их комнате №104 разыгрывался один и тот же сценарий. Тишина. Глухая, звенящая тишина, которую внезапно разрывал судорожный вдох. Турако мог часами сидеть на полу, обхватив себя за плечи, и его била такая крупная дрожь, что зеленые перья осыпались на ковер. — Птенчик, дыши. Посмотри на меня, — шептал Кейго, садясь рядом и пытаясь поймать его взгляд. Но Изуку не видел его. Перед его глазами всё еще стояли вспышки боли или ледяная темнота карцера. Истерика накрывала его медленно, как приливная волна: беззвучные слезы, от которых намокал воротник, и пальцы, до крови впивающиеся в собственные предплечья. Психика подростка, которую начали ломать еще в одиннадцать, просто не имела защитных механизмов. А потом наступал сон. Если это вообще можно было назвать сном. Изуку метался по кровати, вскрикивая во сне, его крылья непроизвольно раскрывались, задевая стены и мебель. Ему снились те, кого он «нейтрализовал», снились белые коридоры, превращающиеся в бесконечные лабиринты, и холодные руки кураторов. Кейго приходилось перебираться на его кровать, прижимать его к себе всем телом, накрывать своими крыльями, чтобы младший не покалечил себя в припадке ночного ужаса. — Я здесь, я рядом, все будет хорошо… — повторял Кейго, хотя сам чувствовал, как внутри него всё выжжено дотла. Он видел это опустошенное, серое лицо Изуку каждое утро на перекличке и понимал, что каждый такой цикл крадет у мальчика еще одну частицу его души. Комиссия считала это «закалкой». Кейго знал — это медленное убийство. И самым страшным было то, что он, «Герой номер 27 Японии», не мог остановить этот конвейер. Он мог лишь быть рядом, когда Турако снова проснется от крика, и надеяться, что следующая «нейтрализация» не станет той самой каплей, что окончательно разрушит этот хрупкий сосуд. Будни продолжались. Беспощадный свет ламп, вкус безвкусной еды, запах озона и крови. Всё сливалось в один бесконечный, давящий цвет тревоги. — Объект B-01, на выход. Подготовка к патрулю в секторе 7, — проскрежетал динамик над дверью их комнаты. Изуку встал. Его движения были механическими. Лицо — снова та самая пустая маска. Он не выспался, его тошнило, а в голове всё еще стоял крик из его собственного кошмара. Но он расправил зеленые крылья и шагнул к выходу. Потому что за дверью была Комиссия. А Комиссия всегда смотрела.