Мозги лучше работают ночью? Часть 5

      Будет неимоверным искажением истины сказать, что Дзиген шёл именно к этой цели. План бороды под давлением непредвиденных обстоятельств многократно менялся (это факт), но ни в одной из своих ипостасей он не должен был привести к моральному слому Люпена! Обличить — вот какая цель оставалась неизменной всегда. Не разорви Дзиген этот кокон лжи, Люпен рано или поздно бы задохнулся. И плевать, что Арсен добровольно избрал себе такую судьбу! Моральный долг Дзигена — это забота о его гениальном друге, который не должен страдать за то, что просто запутался в себе.       «Может...я всё же ошибся?» — разум дело такое сложное, его нельзя полностью взять под контроль, потому у Дзигена и проскочило временное сомнение. Самое главное в этом всём «временное». Бородач мог подтвердить правильность своих действий, просто прислушавшись к плачу своего друга. Вообразив себе, что друг так бы заплакал после его ухода, Дзигена сразу же одолевала дрожь по всему телу.       Да даже если бы бородач, который был вынужден разоблачить друга самым жёстким из возможных образом, передумал бы, то вспять бы время он не повернул. Время будет течь вперёд, что бы ты ни делал, так как является неподвластной никому материей, в том числе для человека будущего. Благо шальная мыслишка об "ошибке" умерла в зародыше. Дзиген должен был работать с уже имеющимися, а именно дать Люпену понять, что нет необходимости жертвовать собой и своим счастьем ради него.       План у бороды есть, только тело ему следовать не хотело. Встав из-за стола Дзиген не смог сдвинуться с места, притом он не чувствовал страха, тело просто не отвечало на команды. Страннее всего было ощущать какую-то краткосрочную амнезию, к которой его усталость причастна не была. «Вечность так стоять будешь? Просто сделай это!» — приказ, отданный себе же, остался незамеченным. Дзиген опёрся двумя руками на стол, но сделать чего-то большего не получалось вовсе. Его одолевала какая-то неловкость, с щепоткой неуверенности в своих силах. Каждый удар сердца теперь ощущался по-новому. Дзиген не мог отделаться от ощущения, что сердце он слышит не своё, а... Люпена? Как бы он не старался противостоять влиянию друга, что-то он всё же перенял. Лишние думы по поводу уже сделанного, да сомнения в каждом своём шаге.       Попытки прийти в себя у Дзигена раз за разом терпели крах. Речи о том, чтобы заговорить с Арсеном, не велось. «Мне бы хотя бы с места сдвинуться», — сообразил бородач. Цель оставалась ясной, но вот путь был весь в тени. Дзиген всё лучше понимал, что от друга он не так сильно отличается, он взял на себя не менее тяжёлую ношу, чем Люпен. Они оба сейчас в упадке, просто бородач переносит это чуть легче.       В чём же главная их ошибка? Дзиген и на это нашёл ответ. В ситуациях, когда есть на кого положиться, они действовали в одиночку, что вредило не только им самим. Самый очевидный ответ на вопрос: как сдвинуться с места, сидел неподалеку, оставалось только попросить. Самурай вскочил с места, вот насколько сильно ему надоело ждать зова; подставив своё плечо, Гоэмон повёл Дзигена на другую сторону стола переговоров.       Потратив на передвижение из одной точки в другую гораздо больше сил чем планировалось, Дзиген оказался в непосредственной близости от друга. Осталось лишь согнуться в три погибели, что для бороды было плохой новостью, но ничего не поделаешь, сам Люпен точно на контакт не пойдёт. В последний раз переглянувшись с Гоэмоном, Дзиген скрылся под столом.       «Ладно... здесь просторнее, чем я думал», — бородача скорее порадовало это открытие, ведь это означало что горбиться можно было не так сильно, за что спасибо скажет уже его спина. В столь маленьком, что в принципе ожидаемо от пространства под столом, месте Люпена найти не составило труда. Он не только визуально, но и аудиа́льно давал о себе знать. Буквально руку протяни и уже наткнёшься на родное плечо. Стеснение не очень то располагало к тёплой беседе, но Дзиген был готов сам создать нужную атмосферу.       Прижавшись к своим коленям, Арсен огородил себя от всей окружающей его реальности в целом. Для него не существовало больше ничего, кроме него самого, хоть и о себе он был бы не прочь забыть. «Мир будет существовать и без меня», — начал судорожно повторять в голове Люпен. Он заменил этими словами свои мысли не просто так. Эта, с вашего позволения сказать, мантра единственная вписывалась в его новую картину мира, мол, если перестать отвечать на любые внешние раздражители, то у людей в комнате не останется другого выбора, кроме как оставить его и жить дальше самим. Очень детская позиция, особенно для взрослого человека. Люпен бы это отрицал, но в глубине души он знал, что никогда полноценно по взрослому не мыслил. Такова была его защитная реакция.       Не заметив хоть каких-то поползновений в свою сторону, ребёнок внутри Люпена уж обрадовался, что друг с самураем спасены. Радость улетучилась в тот момент, когда он почувствовал чужое дыхание над своим ухом. Люпен дрогнул, тем самым дав реакцию на внешний раздражитель, который клялся игнорировать.       Дзиген убедился в том, что друг его почувствовал, потому в ход пошли уже слова:       — От меня не спрячешься, Люпен, — сказал бородач, усевшись рядом с другом и облокотившись об ножку стола. — Я тебя из под земли достану, но узнаю, что у тебя на душе.       Люпен стал как камень — никакой реакции, только безмолвие. Для правдоподобности дыхание он на время задержал, дабы создать впечатление какого-нибудь монаха, ушедшего в Нирвану. Бородач, будучи актёром лишь чуть хуже Арсена, знал, как заставить друга выйти из этой роли:       — Хм, значит молчанка...ну, что же после всех моих слов ты точно НЕ хочешь меня видеть. Я правильно тебя понял? — лучше банальной провокации для ТАКОГО Люпена ничего и не было.       Люпен, возобновивший процесс дыхания, на радость своим лёгким, не смог по голосу понять: шутит ли его напарник или нет, а потому попытался незаметно одним глазком подглядеть под шляпу, тем самым выдав себя уже второй раз. Дзиген это предвидел, а потому зачесал чёлку так, чтобы глаз не было видно даже в положении Люпена. А вот свою самодовольную улыбку он демонстрировал с гордостью, как бы спрашивая: «Это ты МЕНЯ надурить собирался»?       — Рас уж тебе так интересно, так уж и быть, я продолжу, — Дзиген отбросил последние формальности, чтобы констатировал факт, — вопрос, который я тебе задал, остался без ответа. Ты понимаешь, что это значит?       В ответ на бороду вылупился, самый печально выглядывающий, глаз этом помещении, что буквально кричал о том, что его хозяину есть что сказать. Да и иначе, зачем он так тяжело вздохнул? Явно что-то рвётся наружу и не находит выхода! Дзигену нужно было проложить дорогу слову:       — Дружище, думаю я доказал, что ты "желаешь" нашей с тобой разлуки отнюдь не по причине того, что с Гоэмоном я установил более глубокие дружеские СВЯЗИ, — бородач отделил голосом последнее слово, на котором Люпен строил всю свою прошлую аргументацию. — Ну, и если уж на то пошло, Люпен, я тебя слишком хорошо знаю. Ты точно бы не нашёл в ЭТОМ проблему, из-за которой хотел бы отдалиться от меня.       Арсен сжался ещё сильнее, да так, что кроме биения своего сердца он больше ничего не слышал. Только сейчас он понял то, насколько же ИЗНАЧАЛЬНО его слова были глупы, насколько его намерения обмануть человека, знающего его как никто хорошо и как никто долго, были несбыточны с самого начала. Лицо покраснело от стыда, чего вновь не удалось скрыть от друга.       — Итак события дальше могут развиваться следующим образом. Либо я продолжаю этот допрос, пока перед о мной не предстанет вся картина... — Дзиген приостановился, так как Люпен таки пошёл на контакт, причём самым забавным способом.       Арсен резко поднял голову, тем самым ушибив себе макушку об стол, находящийся прямо над ним. Зажмурившись от боли, его ударило и осознание: насколько же странно он себя вёл, потому в противовес всему, что было до этого, среагировать он решил ярко. Люпен активно замотал головой из стороны в сторону, а также сжал губы и нахмурил брови. Он обозначил свою позицию, при этом чуть не расшибив себе ещё чего-нибудь (от того, что активно мотал головой). Защитный механизм не давал и секунды Люпену вести себя как «взрослому».       Бороде удалось получить самый...минимум, но даже от этого хотелось радоваться, ведь они сдвинулись с мёртвой точки. На лице само собой появились улыбка, а когда произошло следующее, так вообще с трудом удалось вести себя строго:       — Л-либо что? — шмыгая носом, спросил Арсен.       Люпен говорил немного в себя, не без заикания (от усталости), но самое трогательное для сердца Дзигена — это интонация. Если ранее он видел в собеседнике ребёнка абстрактного, то сейчас это был именно тот ребёнок, коем был Люпен в своём детстве. Бородач вспомнил, как на него скинули мальчишку лет шести (Дзиген был тогда в подростком), как мало мальчишка плакал, от того когда такое происходило слёз казалось он выплакивал за троих. И всякий раз, когда слёзные протоки мало́го утихали, тот очень уставшим голосом извинялся перед "взрослым" нянькой. Дзигену было очень нелегко остановить поток таких приятных воспоминаний об беззаботном времени, но робеть в такой час было нельзя:       — Либо истину я узнаю из первых уст, Люпен, — Дзиген недвусмысленно намекнул на рассказ от самого Арсена, чем поставил последнего в крайне затруднительное положение.       Люпен стал сверлить взглядом пол, не давая усомниться в том, что он бесповоротно впал в детство. Сейчас он мальчишка, которого поставили перед первым в его жизни выбором, в котором оба варианта не устраивали его совсем. Ему впервые в жизни предстояло выбрать наименее скверный. Дзиген был готов обнадёжить друга, тем самым помочь тому сделать выбор:       — Знаешь что, Люпен? — Арсен приподнял голову, понадеявшись на третье предложение. — Раньше бы, я подбивал бы тебя выбрать именно второй вариант, притом сильно бы напирал на то, что первый это крайняя мера. Но сейчас... я скажу, что оба они нейтральны. Что бы ты не выбрал, тебе придётся быть честным. Просто в первом случае я буду вынужден сам найти подход к истине, во втором ты должен изложить её сам.       Не дав другу опомниться, Дзиген поведал о том, что помогло ему и (как он рассудил) поможет и Люпену:       — В конце концов вспомни детство, — борода заместо того, чтоб положить руку на плечо (что для него было признаком равенства между ними) возложил руку на голову друга, как бы навевая воспоминания о том времени, когда он был выше в статусе (для РЕБЁНКА Люпен так точно), — ты ж не умеешь подружиться НЕ навсегда, — с улыбкой продолжил Дзиген и потрепал итак потрёпанные волосы друга.       У Арсена перехватило дыхание. То, что его друг вспомнил, хоть и для Люпена было очень счастливыми воспоминаниями... только вот последние слова неожиданно точно описали проблему нынешнего его, вернее четыре последних слова. «Я не могу подружиться», — повторял он. В этот раз иллюзий детектив не питал; он знал что друг не имел это ввиду, к сожалению от этого легче не становилось. То, с чего всё началось. Именно признание Люпена в своём одиночестве и привело его в эту яму, из которой ему не суждено выбраться.       Две противоположные друг другу эмоции смешались в нём. И радость тёплых воспоминаний и горечь его нынешнего положения, от которого он пытался закрыться ранее. Лицо в итоге полноценно не выразило ничего из этого. Глуповатая рожица друга стала тем, за что Дзиген ухватился, дабы сменить дислокацию свою и Арсена.       — Люпен, да тут нечем дышать, — начал бородач, — из-под стола надо выбираться. Кислородное голодание в принятии решения тебе не поможет. Так что...за мной! — наплевав на слова о том, что выбраться должен Люпен, Дзиген первый вылез из, стесняющего движения, пространства.       Вздохнув полной грудью, борода и сам убедился в нужде своих же рекомендаций. Для надёжности Дзиген повертел головой, чтобы размять шейные позвонки и оценить обстановку. Ничего поменяться особо не успело — стулья были на своих местах, свет был всё такой же тусклый, лампочки на технике всё ещё светились, а гул от той же техники лишь капельку уменьшился. Лишь Гоэмон Исикава осмелился сдвинуться с места и усесться на пол, что было для него привычно.       Пока бородач расправлял свои воображаемые крылья, Люпен с трудом организовал себя, чтобы переместиться на четвереньки и проползти первые десять сантиметров. Организм был изношен, потому давал много сбоев. Остановившись перед метафорическим выходом, а именно углом стола, Люпен упал на колени, дабы напитать лёгкие таким необходимым воздухом. С жадностью он стал поглощать ртом всё, что было в атмосфере. Даже думать в этот момент Арсену не надо было. Ведь тело, которое упрямо требовало сна, боролось за выживание.       «Ей богу, как будто реально кислородное голодание, — не без тревоги отметил Дзиген, слышащий как почти задыхается друг, — он так долго держаться не сможет — явно скоро вырубиться». Таковы были прогнозы бородача.       Время никогда не было на стороне бороды, видимо и в этот раз оно решило не изменять себе и подкинуть ему, уже непонятно какой по счёту, таймер. Через сколько минут Люпена заберёт в мир сновидений точно не известно, понятно лишь что это будет скоро. Значит надо разговорить Арсена, так ещё и вразумить его за этот срок.       «А когда он уснёт, — думал Дзиген, — нужно придумать: куда его разместить? Вдруг всё же придётся что-то на завтра оставить, тогда надо расположить его где-то неподалеку, ну, или самому к нему пристроиться». Последнюю часть бородач сердцем очень ждал — не терпелось дать товарищу всю ту заботу, которую он задолжал.       Наконец из-под стола переговоров показалась головёшка детектива–ребёнка, который и об имеющимся минимуме света отозвался как о "излишнем". Люпен всё делал медленно, при этом покачиваясь из стороны в сторону. Дзиген, ранее тоже потерявший опору и справившийся с напастью благодаря крепкому плечу самурая, решил подставить уже своё плечо. Борода перевыполнил задачу и почти в одно лицо сначала подхватил, считающего овец, друга. Далее поднял того, что далось ему тяжело, ведь тоже был вымотан, и насильно посадил товарища на один из стульев. Арсен попытался что-то пробормотать, мол, справлюсь сам, не утруждайся, но он довольно быстро осознал свои РЕАЛЬНЫЕ возможности, вернее их остатки, и возникать перестал.       — Я... вернее мне можно? — тон голоса скакал не то что от слова к слову, а от буквы к букве.       — Если ты уже решил, то можешь, — Дзиген ходил на тоненькой, как лезвие ножа, ниточке — надо было быть непринуждённым, но не слишком, иначе друг уснёт не рассказав ничего; он сам хотел дать другу настоящий выбор, но при этом аккуратно направлять того на нужные размышления.       — Я это...выбрал сам говорить... — Люпен медленно повернулся к напарнику, стоящему у спинки его стула. — Понимаешь?       — Я так и понял, дружище. Двигайся в своём темпе, я тебя не тороплю, — Дзиген говорил обратные его желанию слова.       — М-можно начать издалека? — Арсена будто бы что-то тряхнуло на первом слове.       — Если это далёкое приведет к нашей теме, то можно, — Дзиген всё же поставил минимальные рамки, дабы друг хоть как-то себя регулировал.       — П-понял... вернее хорошо, — поправил себя Люпен непонятно зачем.       После продолжительного молчания, изрядно насторожив Дзигена, Арсен зашёл с приятной и от того, неожиданной стороны:       — Дзиген, я тебя люблю, — Люпен говорил так, будто бы открыл страшную тайну, для раскрытия которой необходимо быть детективом не хуже него самого.       — Не, ну, ты мне открыл Америку, Люпен, — бородач конечно же подшучивал, но румянец то появился. Кроме того посчитал нужным добавить: — я тебя тоже.       — Н-нет ты не понял! — Люпен поднял голос, от чего интонация стала скакать ещё сильнее. — Т-тебе это известно только потому, что т-ты знаешь меня с детства, а не потому что я тебе это показывал!       — Ну, не сказал бы. Да и в чём проблема? Не все друзья обязаны показывать свои чувства.       Дзиген в этом вопросе был очень авторитетным, ведь кроме (на самом деле довольно эмоционального) Люпена, имел в друзьях крайне не выразительного Гоэмона, о тёплых чувствах которого он всё же знал.       — Проблема есть и, в контексте нашей дружбы, весомая! Во мне п-просто была установка, что ты знаешь, а потому не выказывал тебе всего этого! Потому ты не понимаешь: НАСКОЛЬКО СИЛЬНО ты мне це́нен, как друг! — Арсен свои последние силы сконцентрировал в ногах и встал со стула.       Дзигена не то что испугало, его скорее поражало: как в этом человеке находились хотя какие-то силы? В попытках посадить друга, чтоб тот не расходовал силы попусту, он встретил неожиданно сильное сопротивление от ослабленного; тот явно хотел этим перформансом показать серьёзность сказанного. Борода начал успокаивать разбушевавшегося:       — Я понял, что недооценивал твои чувства ко мне, как другу! — Дзиген, держа руки перед собой, начал подходить к Люпену.       — Твоя догадки о том, что я солгал насчёт желания разлуки с тобой из-за Гоэмона, в общем они небезосновательны, — Люпен игнорировал слова друга, но при этом всё ещё держал его на расстоянии. — Гоэмона я использовал как ширму для отвода твоих глаз, Дзиген.       Арсен не был горд тем: как именно он использовал невинного, так ещё случайно вытянуто, человека. Проговорив всё это, он не мог больше находиться рядом с самураем, сидящим за своей спиной. Люпена вновь потянуло в ближайшее место, где можно спрятаться. В этот раз им стал уголок кухни, прямо рядом с злополучным мини-баром. Дзиген решил остановиться, объяснив свой поступок нежеланием давить на психику Арсена.       — Я понял, Люпен, — Дзиген повторил свои слова, но только настолько мягко, что сам себе удивился. — Скажи истинную причину, по которой ты считаешь что мне нужно уйти? Я вижу, да и скорее всего ты подтвердишь, что ты этого желаешь меньше всего на свете...       Слова бороды попали прямо в цель. Арсен остановился развернулся спиной и, почти без запинок, повествовал:       — Та часть меня, что является эгоистом, не хочет твоего ухода. Моя же... — Люпен надолго остановился, перебирая варианты того, какая же часть его требует ухода друга, — рациональная часть понимает: к чему приведёт решение оставить тебя рядом с собой.       Арсен взял себя за плечи и наклонил голову вперёд. Дзиген решил не пользоваться возможностью подойти из-под тишка к другу, рискуя тем самым напугать того и попусту растерять доверие к себе. Бородач подал голос, так как напарник опять замолчал:       — Ну, это значит, что та часть тебя не такая уж и рациональная, если думает, что с тобой мне оставаться... опасно, — Дзиген взялся продолжить аналогию друга, при этом намекнув, в чём тот ошибается.       — Дзиген, я являюсь ходячим определением слова «безнадёжный»! — Люпен чуть поднял голос. — Я нелюдим, эгоистичен, даже мой интеллект меня покидает! Я уже не то что анализировать, я понять не могу ни тебя, ни себя самого! Скажу как есть: твои дальнейшие попытки помочь мне будут бесполезны. Ты будешь из раза в раз пытаться вытащить меня, но я продолжу чахнуть, и видя это ты последуешь моему примеру, — прервавшись на кашель, Арсен решился перейти к сути.       Люпен не зря не обернулся, видеть: как именно Дзиген поймёт его слова было страшно. Будь у него возможность, Арсен бы и про другие свои пороги для рассказал (для наглядности), но он сам чувствовал, что времени, отведённое на то чтобы бодрствовать, у него почти не оставалось.       — Я пытался всё это время отвадить тебя от себя — у меня не вышло. Рас уж так, — Люпен повернулся лицом, с глазами полными боли, — то я надеюсь, что сказав тебе ПРАВДУ, ты всё поймёшь и покинешь меня, дабы жить свою лучшую жизнь.       У бороды всё встало на свои места... «Вот в чём дело... — Дзиген понял, что ответ всегда был так близок и так далёк. — Вот почему он начал с того, что любит меня, это было не просто прощание, а благодарность...»       Арсен Люпен Восьмой был одинок большую часть своей жизни. Исключением являлся его детский период и... тот момент, когда Люпен вытащил Дзигена из наркокартеля и пристроил у себя. У маленького Арсена была не только семья, но и детское восприятие, не дающее осознать что друзей у него (кроме няни Дзигена) нет. Почему взрослого Арсена не мучило одиночество, до того момента как он встретил Дзигена? Люпен просто не имел понятия: какого это иметь друга? Детские воспоминания о том самом мальчике подростке (Дзигене), хоть и грели его душу, но не более. В жизнь Люпена очень рано пришла... работа, вернее будет сказать ОЧЕНЬ полюбившиеся ему работа детективом, он был увлечён ей, а потому на другие радости жизни он внимания не обращал. Лишь повстречав старого друга, он познал этот сладкий плод под названием крепкая дружба. Уже нет детского восприятия. Он лишь тогда осознал: насколько же он одинок. Возвращаясь к настоящему, слова Арсена про любовь к другу, это благодарность за то, что Дзиген дал Люпену это прекрасное время...       Дзигену стало очень грустно, не только от переосмысления пути своего друга, но и от того, что проблем можно было б избежать, если бы Люпен уведомил об их наличии и ГЛАВНОЕ о причинах их возникновения. Бородач не долго выбирал то, каким образом он переубедит друга, как говорилось выше трудностей не было изначально. Бородач стал медленно подходить к Люпену, что вызвало соответствующую реакцию у последнего:       — Ах, Дзиген, если б я с самого начала не рассказал бы тебе о своём одиночестве, мы б могли и дальше жить вместе, — Арсен попытался подглядеть под шляпу напарника, не зная что будет дальше.       Дзиген не просто не стал сопротивляться, он сделал невероятное — он поднял поля своей шляпы, чтобы всё его лицо предстало перед другом. Арсен не мог поверить не в то, что его напарник сделал, и не в то, что он скрывал всё это время. Глаза бородача были красные, от не пролитых слёз.       — Дзиген, пожалуйста... скажи, что это НЕ от того, что ты должен уйти, — Люпен пытался отрицать очевидное: человек с ТАКИМИ глазами не может его покинуть.       — Извини, Люпен, я просто не могу вновь соврать тебе, — в голосе Дзигена не было никакой прерывности, от чего его взгляд выглядел ещё инороднее.       Дзиген знал, что делает, поэтому, когда Люпен повалился от усталости, он был готов. Прямое признание Дзигена в своей слабости отняло у Арсена последние силы. Поймав утомлённого до изнеможения напарника, он потихоньку спустился на пол, для более личного разговора. Из его рук Арсен уже сегодня не выберется.       — Дзиген, я не могу оставить... оставить тебя с собой, но и не могу отпустить, — сон приближался многие слова Люпен повторял по два раза. — Как я могу тебя спасти...       — Друг, я не могу спокойно жить, зная что тебе плохо, а стало быть надо решать ТВОИ проблемы.       — Эта же ловушка... Мои ж проблемы они...       — Решаемы, Люпен, ТВОИ проблемы решаемы, — Дзиген перебил Люпена. — Вся сложность не в них самих, а в том, что я о них не знал вовсе.       — Д-даже самая простая... столь комплексная, что я не вижу решения... Что уж говорить о других, — Люпен ненамеренно дал Дзигену идеальную возможность продемонстрировать свою позицию.       — Хм, пойдём от обратного, если я дам тебе ключ к решению самой комплексной проблемы, то ты убедишься в обратном?       — Г-говори, прошу, — Люпен схватился за последнюю надежду на спасение.       — Твоё восприятие предков, вернее одного конкретного, — Дзиген считал именно эту проблему причиной всех остальных проблем. — Та информация, которую я имею, хранились у меня очень долго, ведь я не понимал её истиной ценности. Я не подозревал насколько сильна́ твоя обида на Люпена Третьего и насколько крепко переплетается с другими твоими проблемами.       — К-какая информация? —Люпен готовился потерять сознание, прям как в том парке с Фудзико.       — Не так давно вышло исследование о Люпене Третьем...и о его банде, — Дзиген сделал ударение на словах "его банде" не просто так. — Оказывается не только Арсен Люпен Третий пропал без вести...       Гоэмон итак не сводил ни глаз, ни ушей от разговора двух напарников, но сейчас он сердцем почувствовал, что сие информация касается и его тоже.       — Оказывается, КАЖДЫЙ член банды Люпена Третьего фактически перестал оставлять хоть какие-то информационные следы, что значит без вести пропали они все. Очерёдность такая: Фудзико Мине, — Гоэмон встрепенулся, услышав знакомое имя из уст Дзигена. — Последние место, где она была замечена, — банк спермы в 1ХХХ году, через пол-года после того, как инспектор Зенигата официально объявил о пропаже твоего деда. Далее, уже через три месяца после Фудзико, В ТОТ ЖЕ банк приходят и Дзиген Дайске с Исикавой Гоэмоном, после чего и они пропадают с радаров. Ну, и оказывается инспектор Коичи Зенигата тоже числился в том же банке, после чего также пропал...       Исикава в Восемнадцатом поколении не знал: как относиться к этому откровению? Он был обделён многими базовыми знаниями, так что он не понял: как вообще появились следующие поколения? В это же время Люпен Восьмой готовился к информации, которая освободит его от оков.       — Из этого следует вывод, что Арсен Люпен Третий пропал НЕ по своей воле, чего не скажешь о его окружении, которое хотя бы имело шанс к этому подготовиться.       Под словом "подготовиться" имеется ввиду оставить свой материал, чтобы без их прямого участия появились наследники, что объясняло существование будущих поколений, а это в свою очередь объясняет почему Люпен Третий не оставил ничего своим потомкам. Он просто не знал, что пропадёт без вести в самом рассвете своей карьеры.       — Всё ещё не совсем понятно: как сам Люпен смог оставить потомство, но... думаю тебе и вышесказанного с головой хватит.       Перед тем как провалиться в сон, Люпен смог в последний раз поднять голову и взглянуть на Дзигена. Прищурившись от тяжести собственных век, Арсен посмотрел на спасителя, в глазах его были слёзы... только не от горя, а от долгожданного облегчения. Бородач наглядно продемонстрировал, что шанс на спасение есть и будет всегда. Последние же слова его были:       — Господи...как же я ошибался... — а дальше ничего, лишь темнота и долгожданный сон на руках лучшего друга.       Бороде потребовалось ещё несколько минут. Нет, не для того, чтобы понять: спит ли Арсен или нет? Главной наградой для него стало едва заметное дыхание друга и его лицо, говорящее о том, что тот смог заснуть со спокойной душой. Прижимая его к своей груди, Дзиген думал: «Я выполнил свой долг».       Так могло продолжаться ещё долго, хоть всю ночь, но бородач знал меру, поэтому, убедившись в крепости сна своего ручного детектива, тот подозвал человека, который успешно слился с интерьером комнаты, настолько он был незаметен:       — Гоэмон, ты спишь? — не без шутки, шёпотом спросил Дзиген.       — Как тут веки сомкнёшь, когда такое творится? — в своей манере Гоэмон вполне серьезно ответил на шутку.       — Не знаю на счёт тебя, но даже, вовлечённый в эту беседу полностью, еле-еле глаз не закрываю, — Дзиген зевнул, в подтверждение своих слов. — А для чего я тебя спрашиваю? Ах, да! Мне неловко тебя об этом просить...       — Что тебе не по силам? — расшифровал Гоэмон слова Дзигена.       — Люпена я конечно переубедил, но вот поднять я его уже не смогу, — с прискорбием признался бородач.       — Ох, Дзиген, да плёвое дело, — с улыбкой проговорил Гоэмон. — Давай его сюда...       Чего и следовало ожидать: даже подуставший, но всё ещё такой же сильный физически Гоэмон с небывалой лёгкостью поднял героя сегодняшней ночи. И под руководством Дзигена понёс его в кровать. У бороды, признаться, был соблазн уложить Люпена на диване. Не просто так, а чтоб пристроиться рядом. Под конец он конечно понял, что это немного перебор. Да и Арсен в дополнительном наблюдении не нуждается, ведь ТЕПЕРЬ его жизни ничего не угрожает.       Ни то досада от отмены своей затеи, ни то убеждения о том, что здоровый сон — это это святое, а святыня требует к себе особого внимания; в общем Дзиген долго не мог отойти от, видящего свой долгожданный сон, напарника. Гоэмон же не мог отвезти глаз от каждого действия Дзигена, что было направлено в сторону спящего. Эти руки, одна из которых поправляла одеяло, а другая, такая невесомая, гладила голову детектива. Бородач казалось не знал: куда и деть ту заботу, ласку, нежность, которые он обещал дать другу в полном объеме. «Не избежать нам ветра перемен, — думал, заворожённый Дзигеном, Гоэмон. — И к этим переменам нужно подготовиться».       — Гоэмон, — Дзиген уловил ход мыслей самурая, — мне очень сложно сказать: когда именно мы сможем встретиться? Я точно буду занят, не только им вот, — на этих словах Дзиген подобрался к кудрявым бакенбардам Арсена, — но и работой, которой мы с ним будем заниматься в ближайшее время.       — Не трать попусту слова, Дзиген, так и скажи: сие перемены неизбежны.       — Прими мои извинения, за то что втянул и заставил тебя смотреть на наших с Люпеном тараканов, — бородач очень тихо вздохнул, дабы лишние порывы ветра не добрались до спящего.       — Прошу не стоит. Сей тяжкий разговор случился по моей вине, — напомнил Гоэмон.       — Ну... эх, ладно. Без тебя я б и не узнал, так что спасибо.       Гоэмон улыбнулся в ответ. Бородач в последний раз взглянул на спящего Арсена и заметил:       — Эх, ладно засиделся я с ним, — Дзиген отошёл от кровати. — Так и прилипнуть к нему не долго.       — К родного человеку и не может быть иных чувств.       На такой возвышенной ноте оба вышли в коридор. Дзиген повёл Исикаву в его же комнату. По пути выяснилось, что на импровизированном футоне Гоэмон может лежать (и то с трудом), но не спать. В итоге сошлись на обычной кровати для самурая. Сон всё равно крепким не будет, но Гоэмон хотя бы сможет вздремнуть до рассвета.       Пока всё это выяснялось, Исикава невзначай попытался узнать больше о том: как это банда Люпена Третьего пропала, а наследники остались? Дзиген понял, что друг имеет только отдалённые понятия о том, как люди заводят детей? Поэтому столь комплексная тема была отложена на неопределенный срок. Именно эта столь странная беседа дала бороде вспомнить об одном факторе, который он контролировать не сможет. Элемент хаоса, который Люпена просто так в покое не оставит. И даже больше, Гоэмон теперь тоже в зоне риска. Раз на раз не приходиться и рассчитывать на то, что удача повернётся лицом крайне самонадеянно. «Как говорится предупреждён — значит вооружен», — рассудил Дзиген и сказал:       — Гоэмон, перед тем как уйду, мне нужно тебя предупредить...       — Нет необходимости тебе вставать ни свет, ни заря. Мне только под вечер предстоит встреча, — Гоэмон, не дослушав друга, поспешил уведомить о возможности спать тому, сколько тому потребуется.       — Ты не так понял, я должен рассказать тебе об очень опасном человеке, а если точнее женщине.       Самурай понимал, о ком будет идти речь. Его вогнало в ступор то, какие слова Дзиген выбрал для описания блондинки. Почему бородач видит в ней чуть ли не угрозу жизни?       — Тебе должно быть известно о напарнице Люпена Третьего, а именно Фудзико Мине?       — Имею представление, — аккуратно ответил Гоэмон.       — Так вот, у неё есть праправнучка с этим же именем. Именно её тебе надо остерегаться, — Дзиген был максимально серьёзен.       — От чего же? — вопрос Исикавы не был актёрской игрой — он реально не понимал причину страха в голосе бородача.       — Именно эта женщина и стала причиной того, почему я не смог с тобой поговорить на Асахикаде, хотя я собирался, — Дзиген взял ближайшее инцидент для наглядности.       — Она тебя заставила!? Но под каким предлогом? — Фудзико Гоэмону об этом не рассказывала.       — Она мне угрожала оружием, Гоэмон, — взгляд полный ненависти утыкался в стену, Дзиген всё ещё был в бешенстве от того, что сделала чертовка.       — Какова была цель её? — самурая пугала даже не это, а то количество тайн, которые могла утаить от него Фудзико.       — О! А это ты правильный вопрос задал. Ответ будет применён ко всему, что она делала, делает и будет делать, — Дзиген подошёл к двери, зная что сейчас он скажет последние, от того действующие слова. — Её мотивация — это скука...       — Что? — Гоэмон не понимал, да и побоялся понимать.       — Это её же слова, которые она говорила Люпену, перед тем как оставить его в парке в бессознательном состоянии. Человек с такой мотивацией здоровым быть не может по определению. И я надеюсь ты понял: почему ты должен её избегать... Спокойной ночи, — пожелания, после таких слов, были особенно неуместны, но именно после них Дзиген покинул комнату, так и не узнав: на что именно он подтолкнул Исикаву.