Начало?

И как мне быть?  Слова Чишии слишком легко прорезали воздух, слишком просто ложились в голову.  Но я не хочу верить ни единому слову.  Всё, чего я хочу, — смерть той твари, что убила моего отца. Эта цель у меня внутри, как ржавый гвоздь, и вытаскивать его я не собираюсь. Поэтому я сделала вид, что не услышала, хотя внутри они уже поселились, как заноза под кожей. Мы разошлись.  Он ушёл. Перед этим сказал, что он вместе с Куиной. Но где остальные? Живы ли они вообще? «В любой момент ты можешь сменить сторону. Но сначала разберись в себе. Тебе этого сейчас не хватает». — это слова вырваны с нашего диалога. И это наверно единственное, что я готова отложить в своей памяти.  Его голос будто застрял внутри меня, прокручивался, повторялся, словно он не говорил, а вбивал это в череп. Мы уже несколько минут как разошлись, но я всё ещё слышала его. И чем дольше — тем холоднее становился воздух, тем грязнее я сама себя ощущала.  Будто после разговора на меня навалили чужую вину и оставили разбираться. А рядом лежал Нираги.  Спал.  Его пальцы всё ещё держали автомат, хоть хватка и ослабла. Тело казалось расслабленным, но в этом спокойствии было что-то настораживающее.  Я обхватила себя руками за плечи и резко провела ладонями вниз, будто стряхивая липкую дрянь. Но дрянь сидела глубже, чем мне казалось.  Как мне прийти в себя?  Почему всё это кажется каким-то бредом, а я продолжаю играть в него? И тогда я увидела, что в заднем кармане его штанов торчал мой пистолет. Он был совсем рядом. Прямо перед глазами. Достаточно протянуть руку.  Он мне нужен. Мысль вспыхнула, как спичка: забрать.  Пусть даже только ради собственной безопасности. Это всё равно лучше, чем оставаться безоружной.  Но он ведь заметит.  Может, не сразу, но потом, когда проснётся.  А тогда? Я тихо, медленно двинулась ближе. Смотрела на его дыхание, слушала его ритм, оценивая, насколько расслаблены мышцы. Моё собственное сердце колотилось так громко, что казалось, он сейчас услышит его вместо шагов.  Я присела на корточки. Пистолет был на расстоянии вытянутой руки. Может, просто бежать?  Прямо сейчас.  Пока не поздно.  Эти мысли метались в голове, сталкивались, путались, и я уже не понимала, чего хочу больше — свободы или оружия.  Я сделала вдох, протянула руку к карману… И тут заметила его пальцы. Они лежали на автомате. Сначала лёгкое движение, как нервный тик. Но в следующее мгновение пальцы резко, судорожно вжались в металл, будто он ощутил что-то рядом. Это не были судороги.  Это было осознанно. Он не спит. Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Поднялась и отступила на несколько шагов, не сводя глаз с его рук. По спине прошёл холод, дыхание сбилось. Мир сузился до одного — до него. До этого оружия. До моего пистолета. И до слов Чишии, которые теперь звучали в голове уже не как совет, а как приговор. Я слышала, как под ногами хрустела земля. Мерзкий, сухой звук, как будто кто-то теребит старую кость. Нираги лежал неподвижно, и я не сводила с него глаз.  Костёр догорал, редкие вспышки света скользили по палкам, свет без тепла.  Я решила, что нужно поспать, хотя бы немного, против воли, но дала телу слабость, чтобы думать яснее завтра. Я погружалась в сон не сразу. Мысли слипались и рассыпались, как плохо завязанные узлы. Через какое-то время голова опустилась на холодную землю, веки слиплись, и мир перестал просвечивать сквозь решётку тревог.  Я заснула. Потом — пробой.  Не удар в середине ночи, не шум, а тёмное, плотное выключение. Как будто кто-то подошёл и аккуратно, холодно нажал на кнопку: сознание отключилось мгновенно.  Я даже не поняла, что произошло. Спящий мир превратился в пустоту, в плотную вату, в безопасное ничто. Лежала, и не слышала ударов и слов, которые, как потом выяснилось, раздавались вокруг. Когда я вернулась — это случилось резко: боль вторглась в голову, как нож, и мозг сдавил меня изнутри.  Сначала была резкая, пронзительная резь, потом туманное возвращение образов: холодная вода, руки, голос у уха, чужой шорох. Кто-то тряс меня, обливал чем-то ледяным.  — Жива?.. — голос, от которого мир медленно размывался.  Я не сразу поняла, что это не сон. Глаза открывались с усилием. Мир был размыт, будто через грязное стекло. Сил почти не было, тело вяло отвечало на призывы встать. Капля.  Тёмная ниточка, скатившаяся по лбу, растянула реальность. Я вытерла ее, ладонь испачкалась кровью. И как это понимать? Куина, как оказалось, стояла надо мной, глаза будто бы выцвели от страха и облегчения одновременно.  В её руках бутылка с водой. Её голос дрожал.  — Амая… ты жива… — Казалось, она ждала или боялась, что я не открою глаз. Я посмотрела на неё сквозь мутные ресницы. Грязь, пот, кровь — всё это было на мне, а в голове пустота. Мой взгляд скользнул по земле и зацепился за металлический блеск в нескольких метрах.  Пистолет.  Сердце сжалось. Нираги рядом не было.  Он — тип, что исчезает в нужный момент, оставляя последствия. Или вовсе не он — но этот след вел к нему слишком очевидно. — Что случилось? — спросила я, и голос был тонкий, как тростник. — Ты лежала без сознания, — ответила Куина, и слова её упали тяжко, как крышка гроба. — Это он сделал? Я чувствовала, как в груди что-то остывает и тут же загорается. Удар пал по самой нервной точке. Пистолет в нескольких метрах стал центром мира, магнитом для рассудка. Это не просто предмет — это вызов, оставленный специально, знак и ловушка одновременно.  Выйдешь один на один — проверим, кто сильнее. Злость поднялась, сначала как горячая кровяная волна, затем, как холодная лезвиевая решимость. Меня пристыдили во сне — значит, я проснусь и схвачу своё. Проводя пальцами по макушке, я ощутила рану. А болит ведь. Вдали раздались выстрелы. Я повернула голову в ту сторону, между нами и звуком поднималась стена, скрывая и прикрывая одновременно.  Куина подошла ближе, её голос был тихим и напряжённым: — Это игра. Я улыбнулась, и улыбка была без улыбки. Плоская, как лезвие ножа. Этот урод заставил мою голову течь кровью. Как же я зла. Сукин сын.  Сердце стучало так, будто могло вырваться и расплющить ребра, и в этой боли вспыхивало только одно — ненависть. — Чишия пошёл за ним, — Куина говорила, голос дрожал, слова рождались как-то рвано. — Я не знаю, что он хочет сделать и зачем, но, Амая, прошу, приди в себя. Я вытерла со лба ещё одну горячую каплю, шморгнула носом, как будто отрезала от себя тяжесть, и ответ вышел тихим, но ровным: — Я уже пришла. Пальцы механически проверили пистолет. Защёлка, магазин, курок. Заряжен.  Я посмотрела на Куину. В её глазах плыло что-то, похожее на страх и на мольбу одновременно. В горле поднималось слово, которое она не могла произнести. — Где они? Идём, — сказала я и шагнула в сторону. Она схватила меня за руку одной тонкой, но крепкой хваткой и остановила. — Стой. Там опасно. Игра опасна. Уже много кто погиб. Ты не в состоянии. Её голос напоминал ручей, который пытается удержать лавину.  Я дернула руку. Смахнула прядь с лица, провела языком по пересохшим губам. Внутри всё горело. — Хорошо, — отрезала я, глубоко вдохнула, и всё равно двинулась вперёд. Почему он меня ударил, когда я спала?  И ударял ли вообще? Он не хотел убить — это было ясно по тому, как аккуратно он это сделал, трупный холод не был его целью. Он хотел показать контроль, показать, что может взять моё спокойствие и разорвать его в клочья.  Соврал, так ещё и ударил. С каждой такой мыслью злость наполняла меня плотнее, тяжелее, и голова становилась центром этой плотной лавы. Куина кричала что-то мне вслед. Её слова тонко резонировали где-то далеко, как будто прошли через фильтр.  Мне не хотелось их слышать.  Мне никого не хотелось слышать. Мне хотелось одного — найти его. Найти и решить всё здесь и сейчас. Я шла километры, или это казалось километрами. Ноги тащили меня по сечённой земле, а в воздухе висели выстрелы и чьи-то крики, перекошенные паникой. Где-то же должен быть эпицентр. Когда я прошла через один из дворов, раздался выстрел. Близкий, как судорога рядом с виском. Потом второй. Звук прорезал небо.  Я сразу бросилась туда. За ближайшим домом картина застыла в голове как кадр кино, который не хочется видеть, но от которого невозможно оторваться.  Нираги стоял, держал автомат. Руки у него уверенные, движения спокойные. Рядом, на земле, полулежа, сжатый от боли, был Чишия. Он опирался на локоть, лицо и кофта пропитаны кровью. Одна рука крепко сжимала место, откуда лилась багровая жидкость. Я остановилась, и в это мгновение всё собрало вокруг меня звук: пульс в ушах, сопение Чишии, тикание моего сердца, и механическое тяжёлое дыхание Нираги.  Мир сузился до трёх фигур, до запаха крови и до холодного веса пистолета в моей руке. Желание стереть его с лица мира взошло, и я поняла: сейчас выбор либо меня съест, либо я съем его первой. Нираги медленно повернулся ко мне, не торопясь. Взгляд Чишии зацепился за меня и не отпускал, но в нём не было надежды, или чего-то другого. — Я знал, что долго ждать не придётся, — сказал Нираги ровно, почти мягко. Но мягкость в его голосе была ловушкой. Зрачки его расширились, руки мелко дрожали, дыхание прерывисто срывало фразы — всё это говорило о напряжении, которое он умудряется держать под контролем.  Я никогда не виделa его таким. Спокойствие, отточенное до предела, и в то же время полное внутреннего напряжения, которое вот-вот вырвется наружу. Мои пальцы не переставали дрожать, но захват на пистолете был ровным. Между нами было не меньше десяти метров, и каждое движение считывалось мгновенно. Двор выступал пустым свидетелем: деревянные заборы, грязные окна, валяющийся мусор. Лицо Чишии было серым от боли, но он ещё мог говорить, и это придавало сцене ложный вид управляемости. — Рад видеть тебя, Амая, — произнёс Чишия сначала без силы, затем замолчал, заметив взгляд Нираги, и улыбнулся так, будто хотел сказать что-то, что могло бы сгладить ситуацию. Кровь блестела у него на губах, но голос держался. — Выглядишь потрясно, — проговорил Нираги, и эти слова упали, как камень. Я почувствовала, как в груди начинает биться адреналин, он приходил холодящим звоном в ушах, делал каждую мысль острой. Хотелось выстрелить просто чтобы заглушить звук, но в голове включалась другая логика: не дать ему быть тем, кто сделает первый ход. — Заткнись! — вырвалось у меня. Я резким движением повернула дуло в его сторону, чтобы секунда молчания стала моей защитой. Он не испугался. — Ну-ну, нашла мой подарок. Я знал, что ты его хотела. Но для чего? — Защищаться, — ответила я коротко. — От кого? — От тебя, урод! — крикнулa я, и голос лопнул, отдав весь набранный шум ненависти. Уголки его рта дернулись, в голосе проскользнула притворная забота. — Ты всегда была так предсказуема. Я хотел тебе добра, а ты… как всегда. Наглость в этой фразе была ядовита. Я чувствовала, как подступают волны раздражения и рассудок сразу начал выстраивать линии противодействия. — О чём ты? — спросила я, сдавливая ствол так, что пальцы побелели. Он захихикал, коротко, чуть слышно, как будто смех сам по себе был частью расчёта. — Та о том, Амая, — произнёс он медленно, с притворной доброжелательностью, — что либо ты держишь оружие, либо это оружие направят на тебя. Жаль, что ты этого не понимаешь, маленькая, доверчивая девчонка. Он обхватил автомат так, будто это было продолжение его тела. В его голосе не было спонтанности: каждое слово, каждый вздох были рассчитаны, как ход в шахматной партии. Я смотрела на него и чувствовала, как в груди плотнеет не страх, а холодная, ясная решимость. Мысли урчали в голове короткими командами. Пальцы на курке дрожали, но не от нерва — от напряжения, от ожидания нужного момента. Его слова начали раздаваться в голове эхом, будто кто-то включил запись и зациклил одно и то же. Чёртова голова.  Болит. Каждая мысль звучала как через металл — звонко, с болью, с дрожью. — А ты не учи меня жизненной мудрости, — выдохнула я, стирая пот со лба, чувствуя, как в груди поднимается злость. Он ухмыльнулся, перекатил автомат в руках. — Ты должна сказать спасибо за это. — Та пошёл ты, — выдохнула я сквозь зубы. Пуля пролетела рядом, так близко, что воздух рядом со щекой вспыхнул горячим уколом. Земля вздрогнула под ногами. Он выстрелил нарочно. Мимо. — Какая же ты тупая, — сказал он почти с ненавистью. — Даже не понимала, зачем я это делал. Ты не та, кем была раньше. И даже не представляешь, как легко было сделать тебя такой. Такой уязвимой… но в то же время такой похожей на меня. Он усмехнулся, и в его взгляде не осталось ничего живого. Только холодный, горящий огонь безумия. — Тварью. —продолжил он. Я дернула пистолетом. Руки начали слабеть, мышцы будто расползались. В горле стоял ком, слова застревали. — Но… ты же пообещал, — мой голос едва прорезал воздух. — Я думала, мы… сблизились. — Мы начали сближаться ещё с нашей первой встречи, — сказал он спокойно, почти ласково. — Знаешь, дерьмо всегда тянется к дерьму. Это как раз наш случай. — Ты что несёшь? — прошипела я, не узнавая свой голос. — Хочу впихнуть в твою голову то, что ты полностью поглощена не своими мыслями. Моя челюсть вздрогнула. Пальцы ослабили хватку.  Пистолет опустился сам. Дыхание стало рваться короткими толчками. Воздуха не хватало. Будто кто-то зажал мне горло изнутри. Что происходит?  Почему я не могу выстрелить?  Почему?  Почему?  Почему?  Почему?! Я не могу. Не хочу. Та сдохни ты наконец-то! — Нет! — крик вырвался сам. — Ты не знаешь! Я кричала, потому что он уже был в моей голове. Он шептал оттуда. И на миг мне показалось, что если я сейчас не выстрелю, то потеряю себя. Окончательно. — Боюсь, — сказал он, и это слово вонзилось в ухо как ледяная лезвие. — Ты даже выстрелить в меня не можешь. Хотя тебе так хочется, Амая. Он улыбнулся. Руки выкинули автомат в сторону — жест театральный, вызов. — Я могу позволить тебе это только если ты сделаешь это с любовью. Челюсть закрылась сама по себе. Дыхание стало узким шлангом, от которого становилось плохо. Пульс дико бился, но я не думала, я действовала рефлексом. — Та блять! — рванула я, и пистолет сорвалась с ладони. Я пустила его в полёт, не целясь, не раздумывая.  Выстрел, второй, третий. Серия рваная, голос внутри кричал «стреляй», а пальцы делали своё. Они рвались в него — в живот, в ту точку, где живое становилось плотью, а плоть просто плотной массой.  Было так много крови, что мир как будто растворялся в ней: звуки глохли, картинки размазывались.  Я выронила пистолет и посмотрела на руки  Они были не мои: дрожали, покрыты красными разводами, пальцы слишком длинные, слишком чужие.  Что я сделала?  Что я еще могу сделать? Я свалилась на колени. Пальцы вгрызались в сухую землю, я била по ней, как по чему-то, что может вернуть смысл. Плакала и кричала одновременно. Звук рвётся наружу, но внутри — другое: замедленное, странное эхо. — Умри. Умри, — шептала я, но голос был уже не мой, не на одной частоте. Слёзы смешивались с пылью, и я понимала, дышать больно, сознание рвётся.  Может, от этого и умирают. Нираги хрипнул. — Рад, что мы вместе дошли до края нашего осознания... Они начали звучать издалека и одновременно рядом. Стены двора сечёт дрожь. В голове — лишние голоса, шёпоты, повторяющие мои слова, переворачивающие каждую мысль наизнанку. Повторы, наложения, реверберация, и я путаюсь, где конец одной мысли и начало другой. — Поздравляем с прохождением всех игр, — донёсся металлический голос. — У вас есть выбор — уйти или остаться.  Слова висят в воздухе, холодные и глянцевые. Сердце чуть ли не остановилось: что значит уйти? Что значит остаться? Всё вокруг сплющилось до одной линии: я, кровь, его тело. Мир стал тонуть.  Я ощущала, как отхожу от себя. Всё отгибалось назад, как лист, который сложили не по линии.  Хотела ли я этого?  Хотела ли я уйти?  Я не помнила, как перестала помнить.  Внутри — зеркало, в котором отражения множились и убивали друг друга. Я сама себе была врагом. Я сама себя убивала. И вдруг я рванула. Как будто кто-то внутри меня проснулся и вытащил верёвку.  Я ползла к нему.  Ноги не слушались, колени подкашивались, я топталaсь по грязи, в ноги врезались камни, руки рвали рубашку, чтобы вкопаться в плоть. Я влезла в кровь, и она была липкой, тёплой. Я била его в лицо, била, била, не от мести, а от паники, от стремления услышать ответ, доказательство, что это не сон, что он ещё есть. — Скажи, что мы уходим! — кричала я, и мои слова лопались, как пузыри. — Скажи! Ты обещал, что мы выберемся! Нираги! Твою мать! Скажи! Его глаза были мутные, словно стекло. Он пытался дышать, губы шевелились, но каждый звук давался ему как огромная работа. Он посмотрел на меня, и в этот взгляд было одновременно обвинение и пустота. Я не знала, кого обвинять сильнее: его или себя.  Я рыдала, но в слезах были проблески спокойствия, внутри что-то окончательно лопнуло. Сначала мир стал разрываться на мелкие фрагменты: голоса, запахи, свет. Потом — исчезать.  Мне казалось, я вижу двойников себя: одна — с ответом, другая — с пустым взглядом, ещё одна — с пистолетом, дрожащая и решительная.  Они спорили в моей голове.  Я слышала свой голос — но он был чужой, тонкий и далёкий. Снова голос, тот, что объявил выбор: «уйти или остаться».  Я пыталась выбрать, но выбор выскальзывал из пальцев. Я видела, как мир плавится: небо становится свинцом, земля — ватой. Я чувствовала, как кусочки меня улетают: память, запах отца, утро в детстве, обрывки, вырванные и утопленные в крови. Я кричала до хрипоты.  От ответа только тишина и собственный удушливый смех, который начинал рвать мне горло. На долю секунды всё выстроилось. Я видела его, его открытую грудь, рваную, стонущую, и понимала: дальше или я схожу с ума окончательно, или делаю шаг, который вернёт меня обратно. Руки — в крови, глаза — пусты. Я смотрела на его тело и услышала только одно слово. — Уходим. Мне казалось, что мир раздавлен.  Он расползается по трещинам, И это та точка, где умирает прежняя я? — Уходим, — повторила я. Глубокий вдох.  Короткий выдох.  Ещё раз.  Ещё.  Я пыталась открыть глаза, будто кто-то налил мне в череп пьянящую жидкость: всё качалось, свет растекался.  Мама — её голос, тёплый и привычный. — Амая… — прошептала она, и я на миг позволила себе расслабиться. — Доктор! — крикнула она, вскакивая и бросаясь в сторону коридора. Я попыталась встать, но тело отвечало болью, такой глубокой и тупой, что казалось, косточки ломаются заново при каждом движении. — Лежите, — сказал кто-то спокойный, в белом халате. Его руки аккуратно уложили меня за плечи. — Я… — все что вырвалось из меня, звук едва держался на губах. — Всё хорошо, родная. Теперь всё хорошо, — мама гладила меня по голове, и в её жесте было и утешение, и страх.  Голова моя была в повязке, что-то тугое давило в висках. Мама встала рядом с доктором и спросила, что ожидать. Он стал перелистывать бумаги. — В целом всё в порядке, — начал он ровно. — Есть несколько травм от обрушений. По результатам обследования, повреждение участка нервной системы. Вероятно, ваша дочь пережила сильнейший стресс из-за взрывной волны. Но не беспокойтесь, наша больница позаботится о ней. Дальше память рвётся.  Я часто проваливалась в сон и снова возвращалась. Мама была всё время рядом, как будто стена, не дающая упасть окончательно. Я видела странные сны. Отрывки, которые сразу растворялись при попытке поймать их.  Мама говорила, что я иногда плакала во сне. Я не помнила ни слёз, ни причины. Когда я начала приходить в себя, я смогла сидеть. Речь возвращалась медленно, слово за словом. Но мир выглядел иначе: всё, что прежде казалось привычным, вызывало во мне скачок раздражения.  Еда, кровать, вид из окна, белые халаты докторов. Иногда и мама казалась мне чужой. Я ненавидела её и одновременно тянулась к ней, и это ощущение внутри прожигало. — Он приходил, — сказала мама однажды, опуская взгляд. Слова её звучали тихо, с каким-то стыдом. — С какой целью? — спросила я, делая глоток лекарственного чая. Он казался серым и горьким, как всё вокруг. — Говорил, что хочет забрать тебя отсюда, — мама едва слышно выдохнула. — Был готов драться с персоналом… но всё обошлось. Слово «обошлось» лежало между нами, как лед. Мне хотелось кричать, думать о расплате, о том, чтобы закончить всё. Но вместе с этим подступал странный, туманный осадок.  Почему в груди всё ещё тяжело?  Почему я не чувствую облегчения? — Он и сейчас здесь, — продолжила мама, и в её голосе снова прозвучал тот самый робкий стыд. — Стоит в коридоре. Доктора согласились, что он сможет увидеть тебя сегодня. Я кивнула.  Без лишних слов, смирившись. Когда мама ушла, палата стала другой. Будто кто-то выкрутил свет, приглушил звуки, оставив только меня и моё дыхание.  Воздух здесь густой, пахнет лекарствами и чужими историями, которые умирают за стеной. Я сидела, не двигаясь. Просто слушала, как капает капельница и как сердце выстукивает странный ритм: живу, не живу, живу. Потом встала. Дверь приоткрылась с тихим скрипом, и я увидела его. Силуэт, знакомый до отвращения. Он стоял в полутьме, сутулясь, будто несёт на себе весь мир, хотя на деле только собственное гниение. — Наконец-то, — сказал он. Голос хриплый, будто простуженный злобой. Я не ответила. Он подошёл ближе, запах спирта ударил в нос. Мутная смесь дешёвого алкоголя и упрёков, которые я слышала сотни раз. — И какого чёрта ты забыла на Сибуе в тот момент? — слова шипели. — Ты должна была быть на работе. А она, как бы, в другой стороне. Что, с кем-то трахалась, да? Я подняла взгляд. Его глаза мутные, распухшие от сна и злости. И всё равно в них было что-то жалкое, почти детское. Я закатила глаза. — Тебя не волнует, что я чуть не умерла? — Умерла, не умерла, какая разница. — Он усмехнулся. — Всё равно о себе думаешь. Никогда обо мне. Слова били тупо, по старым шрамам. Он снова заорал, шагнул ближе, поднял руку.  И вот странное чувство, я не боюсь. Просто смотрю, как его ладонь зависает в воздухе, как он сам пугается собственной ярости. Никакого ужаса. Только холод. И вдруг, движение сбоку. Дверь соседней палаты скрипнула, и из неё вышел парень. Молодой. Он прищурился от света и протёр лицо, как человек, которого только что вытащили из сна. — Ссориться тише нельзя? — спросил спокойно. Без раздражения, просто устало. Мой муж резко повернулся. — Слышь, ты, мелкий, не влезай. Я прикрыла лицо ладонью, не потому что стыдно, а потому что не хотела видеть, как снова начинается эта сцена. Парень усмехнулся. — Побить меня хочешь? — Да, хочу. — Странно, — ответил тот. — У меня ощущение, что я тоже должен тебя ударить. Но не хочу. Они стояли друг напротив друга. Два мужчины, два обломка. Я смотрела на них и думала: как всё это жалко. Как тупо я жила все эти годы, терпя, прощая, вечно возвращаясь туда, где уже всё умерло. — Амая, — бросил он вдруг. — Я приду завтра. Договорюсь, чтобы тебя выписали раньше. — Он развернулся, и ушел? Быстро он. Я не ответила. Только посмотрела на парня. Его взгляд был странный, как будто он видел меня насквозь. Не тело, не слёзы, а самую суть, то, что я сама не могла увидеть. — Серьёзно, — сказал он тихо. — И как ты с таким живёшь? — Сама не знаю, — ответила я. Он кивнул. И встала недолгая пауза. — Думала его убить? Я замерла.  Сердце сбилось с ритма. Чего? Он ведь пошутил, да?  Просто неудачно пошутил. Я попыталась улыбнуться. — Нет. Он посмотрел пристально, чуть склонив голову. — Врёшь ведь.