Не найду ответ

      Мир недоброжелателен.       Айвен бредёт по мостовой провинциального городка – в небе клубится дым одного из множества здешних заводов. Люди спешат, предприимчивые, заряженные энергией нового века и к чему-то стремящиеся, кардинально отличаясь от того, к чему Айвен привык. Нет больше ни деревень с размеренной жизнью, ни глухих лесов, ни церквей, едва вмещающих сотни и тысячи прихожан, ни старого уклада жизни. Люди теперь стремятся к свободе, развитию и капиталам; терновый венец эволюции обвился вокруг шеи человечества, подстегнув дальше толкать машину промышленной революции. Сезон дождей больше не признаётся; отныне концентрат печали и злобы Айвена зовут климатической аномалией.       В шестнадцатом веке, несмотря на старания крестоносцев, церковь перешла все границы в своём вымогательстве денег с прихожан. Рыцарские ордена, несогласные, откалывались и отрицали церковь, а повлиять на её действия не получалось ни у кого – сколько бы не убирали бы крестоносцы гнилую верхушку, на её месте появлялись люди ещё хуже. В один момент и крестоносцы отреклись от церкви, – но не от веры, – посчитав её гиблым делом. Их, как нечисть, полагалось бы истребить, но избавляться от церкви значит избавляться и от прихожан, певчих, чтецов, священников, служивших в глуши и не имевших никаких баснословных доходов, а убивать невинных братьев и сестёр в вере никому не хотелось.       Церковь сама скоро раскололась. Появились различные течения, вырвались вперёд другие религии, а Лоргон и Айвен смотрели на это одинаково потухшими глазами. Кресты, полные святой благодати, прямого доказательства существования Высшего, остались сургучёвыми печатями на хлипких листах их нестареющих разумов и болели нестерпимо долгими ночами.       Человечество шагало вперёд семимильными шагами и ворвалось в двадцатый век с наукой во главе мира, оставив веру позади, как пережиток прошлого.       В мире, созданном Высшим, прекрасном, пускай и не идеальном, в мире, который Айвен так любит, ему больше нет места.       Мостовая пылится под ногами, разлетаясь затхлостью из-за накрапывающего дождя. Айвен запрокидывает голову и расслабляется, подставляя природе свою въевшуюся в тело усталость, а люди мимо него проходят всё быстрее и недовольнее, изредка даже непонимающе оглядываясь. Дождь льёт всё сильнее, и его ледяные октябрьские капли меньше похожи на слёзы и больше напоминают осколки чего-то смертоносного. Айвен теряется в уголках несвязных мыслей, грохоте улиц и диссонансе гудков неповоротливых автомобилей и криков убегающих людей. Волосы прилипают к лицу, одежда тяжелеет от воды, а дождь с ветром продувают насквозь, хлещут со всех сторон, размывают дороги...       Сезон дождей настолько же стремителен, насколько неприятен. Айвен посеял семя, взрастил злобу, и теперь пожинает плоды. Вернуть всё на свои места всё ещё в его силах, но кажется странным исправлять то, что для него не ошибка. Пусть весь мир страдает; Айвен не прочь составить ему в этом компанию.       Дождь – все поспешные решения, совершённые на пути. Дождь – все последствия. Дождь – рудимент старых времён для всех, бесконечная память и непрерывный стимул двигаться дальше для Айвена. Он не хочет забывать, доверять своей ненадёжной памяти, не хочет меняться и позволять смерти брата быть неотомщённой. Отказаться от дождя сейчас значит признать его изначальную бессмысленность (что всегда было правдой для окружающих, но не для Айвена – месть не бывает бессмысленной) и принять, что все эти века Айвен заставлял жителей континента бессмысленно страдать.       Люди виноваты поголовно. Виноваты мир, ситуация, обстоятельства, эльхи, Высший, сам Айвен – никому и никогда не удастся отмыться от этого позора, клеймом отметившим все лица мира. Своих мелочности, злобы, глубокого разочарования и мстительности Айвен ни от кого не скрывает, он знает, что это и правильно, и праведно. Злость – единственное, что можно воздать миру за несправедливо почившего близкого.       Пусть дождь будет лить вечно.       Где-то вдалеке грохочет гром, ветер пробирает промокшее тело до самых костей, и Айвен вспоминает Лоргона. Это всегда чревато – на сердце мигом тяжелеет, конечности ватные, а тяжесть осознания всего, что ныне потеряно, пригвождает к земле. Ноги наугад несут к ближайшей телефонной будке, пальцы сами роются в карманах, выживают монеты и вставляют в устройство, набирают заученный наизусть, но ни разу так и не использованный номер, и берут трубку.       Дождь хлещет по стёклам, но Айвену это не помогает лучше осознать происходящее или хотя бы почувствовать реальность. В горле мгновенно сохнет. Невозможно вспомнить, что он ответил оператору и говорил ли с ним вообще: какая разница, если сейчас звонок соединён с домашним телефоном Лоргона. Зачем звонить ему? Что говорить, как оправдываться, а главное, зачем?       Крестоносцы уничтожены. Крестоносцы остались в прошлом, разъединились, сделали вид, что забыли алфавиты, отринули себя, разорвали связи...       – Glorificatum Alteorum.       Мгновенное:       – Alteorum Gloria.       ...крестоносцы помнят телефоны друг друга наизусть. Крестоносцы знают расписания поездов, станций, города, улицы и номера домов, маршруты, все былые признаки и символы; никто не забыт и ничто не забыто. Айвен расслабляется и едва не падает на пол телефонной будки – слышать голос Лоргона спустя столько лет более приятно, чем можно подумать. Одиночество пережевало Айвена и забыло выплюнуть, но теперь, когда самый близкий человек на расстоянии звуковой волны, жизнь кажется легче.       – Зачем ты звонишь, брат? – Никакого осуждения, но напряжения и предупреждения в голосе Лоргона сверх меры. Это привычно и ожидаемо, а оттого успокаивает.       – Сегодня снова пошёл дождь.       Молчание затянулось. Что-то есть в том, чтобы молчать вот так: никакие лесные птицы, отправленные вестниками, не передадут этой безмолвной усталости и раздражённого понимания.       – Тебе уже давно стоило это прекратить.       – Я скучал по тебе, Лоргон, – прерывает Айвен, не в силах контролировать эмоции. – Если бы ты был рядом, всё сложилось бы иначе.       Но в истории нет сослагательного наклонения – ни о каких «бы» речи не идёт, есть только безжалостное «сейчас» и неотвратимое «после». Лоргон и Айвен теперь не легион на войне, не капитан и заместитель, а в лучшем случае незнакомцы с историей. Такое случается, когда жизнь перемалывает в щепки, и каждое напоминание о прошлом отзывается невыносимой болью; ни один из них не был настолько силён, чтобы остаться. Теперь между оказались века, города и телефонные гудки. Никаких привычных «иди ко мне» и ожидания, веры в то, что с другого конца мира к тебе придут.       Мир изменился, и даже если не изменились они, как раньше уже не будет. Уже не будет хорошо, не будет даже просто сносно – Лоргон щёлкает ножнами, а Айвен закрывает глаза и на обратной стороне век видит гораздо больше, чем следовало бы.       – Мы загнаны. Сопротивление не бесполезно, мы сильны и справимся со всем, что нам предложит на пути Всевышний, – наконец отвечает Лоргон. – Но зачем?       Айвену нечего ответить. В нём говорит незатихающая боль вперемешку с ностальгией, путающейся удержать его над бездонной пропастью жизни.       – Но мы же не сдадимся заживо.       На другом конце провода, за тысячи километров отсюда, звучит родная усмешка.       – Всё такой же упёртый.       Улица грохочет непрерывным ливнем и неутихающими ветрами, и Айвен произносит тихое «да». Бессмысленно или нет, сдаться – потерять последнюю надежду на существование.       – Наша вера осталась в прошлом, как и влияние ордена и вопросы, требующие нашего участия. Мы должны были остаться там же.       «Нам нечего делать здесь теперь», – Лоргон этого не говорит, но Айвен всё равно слышит. Это привычно, это пробуждает отмершие нейронные связи где-то в черепной коробке, и руки покалывают от воспоминаний о совместных битвах, бесконечных сражениях бок о бок, где говорить и вовсе не было нужно.       – Я знаю, – скорбь царапает горло почти физически, и Айвен морщится.       – Так чего ты хочешь?       Слова Лоргона могут человеку несведущему показаться агрессивными, но это как минимум наполовину искренний интерес. Айвен глубоко вздыхает и прислоняется к стеклу – телефонную будку практически шатает из стороны в сторону.       Так чего он в конце концов хочет?       Все они медленно сгорают в одном огне своей нынешней неуместности, но Айвен, в отличие от Лоргона, гореть никогда не любил. Ему хочется метаться, разить своим клинком, скалить зубы и успокаиваться фактом победы, а не вариться в собственной беспомощности, но эта беспомощность теперь единственное, что ему осталось. Выбивающийся элемент старины в нарочито современном новом мире, выбивающийся из толпы, как шут, лишь потому, что привык не перестраивать себя под рамки.       – А знаешь что, – Айвен смиряется так, как не знал, что может, после обряда становления крестоносцем, – ты прав. Это бессмысленный диалог.       Он вешает трубку, несмотря на протесты с другого конца провода, и уходит.       Айвен больше ничего не хочет.