Глава 2

      — Какая милашка!       — Как куколка!       — Малышка.       — Тебе очень идёт.       — Шукуко — настоящая принцесса.       Шу хотела спрятаться от этих пронизывающих взглядов, от людей, которые называли её сладкими именами. По какой-то причине ей было не только ужасно неловко, но и неприятно. Она чувствовала себя редкой бабочкой в коллекции энтомолога, приколотой булавкой к доске и выставленной на всеобщее обозрение. Хотелось закрыть глаза и не видеть этих вежливых улыбок, заткнуть уши и не слышать приторно сладких комплиментов в свою сторону. Но она должна была быть хорошей девочкой ради мамы. Даже если голова кружилась, а дыхание так и норовило сорваться.       От счастья, совсем недавно пронизывающего каждую клеточку её тела, не осталось и следа. Были только растерянность, непонимание, дискомфорт и желание спрятаться-спрятаться-спрятаться. Ей хотелось вернуться к дяде, снова обнять его, почувствовать что её любят. Но это было эгоистично. Мама попросила её побыть здесь хотя бы немного, и Шу должна была слушаться. Мама отпустила её сегодня в парк с дядей, так что Шу должна была быть благодарной, как хорошая дочка.       — Почему у тебя такое грустное личико, сладкая?       Что-то её душило. Но на этот раз на ней не было никаких аксессуаров. Просто все смотрели на неё. Все ждали чего-то от неё. Ждали, что она будет хорошей девочкой…       — Я отойду? — едва шевеля губами, выпалила Шу и, стараясь не переходить на бег, бросилась вон из главного зала. Слишком много людей, слишком много изучающих взглядов, слишком много сладких слов. Её тошнило.       Добежав до дальнего туалета, она спряталась в одной из кабинок, чувствуя, как слёзы просятся наружу, портя так старательно нанесённый стилистом макияж. Шу всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Потерпеть несколько часов в неудобном костюме — это ведь не было сверхсложной задачей, почему тогда Шу не могла справиться с этим? Почему с каждым разом становилось хуже?..       Когда дядя называл её ласково, ей не было неприятно. Только прозвище «принцесса» ей не нравилось. Сразу представлялись прекрасные хрупкие леди из книжек, которые дарила ей мама, и волевые, умные, сильные духом женщины из книг, которые приносил дядя. Но нет-нет, Шу они все нравились, но она ведь не была похожа на них. Ни на кого из них. Совсем-совсем.       Она всхлипнула и шмыгнула носом, размазывая по лицу и без того растёкшуюся тушь.       Как Шу теперь выйдет наружу и покажется людям? Ей придётся сидеть здесь до окончания мероприятия, и она снова разочарует маму… Это было невыносимо. Она сжала ткань платья на груди, чувствуя, как лёгкие горят.       — Ты плачешь? — неожиданно для неё раздался обеспокоенный голос снаружи.       Шу вздрогнула и вся сжалась. Мама говорила, что леди не должны плакать. Шу не хотела, чтобы мама узнала и сердилась на неё. Она и так будет расстроена.       — У тебя что-то случилось? — прозвучал снова мягкий голос.       — Я не знаю, — собственный голос Шу дрожал.       — Может быть, я смогу чем-то помочь.       — Не знаю…       — Откроешь?       Шу не хотела, чтобы её видели такой. Но девочка по ту сторону казалась настойчивой. Может быть, одним глазком глянуть?       Шу медленно приоткрыла дверь и украдкой выглянула из кабинки. Перед ней стояла девочка её возраста в нарядном и изящном, но не таком навороченном и пышном, как у Шу, платье. Её светлые волосы были уложены в сложную причёску. Серьёзность на её лице сменилась радостным удивлением, когда та заметила, что её собеседница выглядывает из-за двери кабинки.       — Я думала, что тебя дольше придётся уговаривать, — просияла она.       — Угу, — кивнула Шу. Она сама не думала, что откроет.       — Так почему ты плачешь? — заботливо переспросила девочка.       — Мне здесь не нравится, — пробормотала Шу. — Сегодня мы ходили с дядей в парк и было так весело, а сейчас… — она снова всхлипнула, так и не закончив мысль.       — Я понимаю тебя! — Шу была несколько удивлена, когда девочка взяла её за руки. Их взгляды встретились, и Шу первая смущённо опустила глаза.       — Мне тоже здесь некомфортно, — продолжила она, не отпуская её руки. — Сплошные взрослые. Меня, кстати, Каэде зовут. Каэде Акамацу.       — Каэде? — ей подходит.       — А тебя как?       — А? я? Шу…       Неловко…       — Будем знакомы, — пожала ей руки Каэде и наконец отпустила.       — Как насчёт того, чтобы смыть это? — показала она на своё лицо.       Шу посмотрела в зеркало. Выглядело действительно ужасно. Она не хотела вот так портить труд человека и подводить маму.       — Не понимаю, зачем нужен этот макияж, ты же ещё ребёнок. Мои родители постоянно таскают меня по концертам и мероприятиям, но никогда не заставляли краситься. Или тебе нравится? — предположила Каэде.       Шу помотала головой.       — Тогда давай попытаемся смыть, — предложила она.       — Мама расстроится, — засомневалась Шу, хмурясь, понимая, что вот-вот снова заплачет.       — Он уже размазался, так что ничего не поделаешь, — Каэде попыталась успокоить, но Шу почувствовала себя ещё хуже. Почему она просто не могла себя контролировать? Почему ей физически плохо?       — Тебе никогда не было больно, когда на тебя смотрят… так…? — спросила она, пока Каэде пыталась протереть её лицо намоченным водой бумажным полотенцем.       — Больно? — её брови немного поднялись, придавая лицу милое удивлённое выражение. — Думаю, никому не будет приятно, если его превратят в куклу, которой все просто любуются. Нет ничего необычного в том, что тебе неприятно, — она сощурилась. — Не стирается полностью, — Каэде была раздосадована всего секунду. — Вспомнила! Я видела у мамы средство для снятия макияжа. Оно осталось в комнате для репетиций. Пойдём!       Улыбнувшись, Каэде схватила растерянную Шу за руку и повела за собой.       Несколько поворотов по коридору, и вскоре они оказались в небольшой комнате. Шу отметила, что здесь была хорошая звукоизоляция, так как шум вечеринки почти не проникал внутрь. В глаза сразу бросалось чёрное пианино в углу и стоящая рядом напольная ваза. Шу казалось, что чёрное пианино и пёстрая ваза плохо сочетались с в остальном бежевым интерьером комнаты, но она была всего лишь ребёнком: скорее всего, у неё просто ещё не было вкуса. Посреди комнаты стоял стол, куда были накиданы сумки, коробочки, карандаши, а по стенам развешаны зеркала, за счёт чего комната казалась больше чем была на самом деле. Посмотрев на себя в зеркале, Шу тут же отвернулась, стараясь унять забившееся быстрее сердце. Из зеркала на неё смотрела будто бы вовсе не она. Не Шу, не детектив Шу, а Ишикава Шукуко…       — Здесь я репетирую, — показала Каэде на фортепиано, не подозревая, как сильно бьётся сердце её спутницы от непонятного страха. — Через час я буду играть в большом зале.       — Ты умеешь играть? Как здорово! — восхитились Шу. Такая новость почти заставила её забыть о своём отражении. Почти…       — Я просто с детства тренируюсь, — застенчиво улыбнулась девочка.       Это было так здорово. Умение играть на музыкальных инструментах для Шу было чем-то фантастическим. Год назад мама хотела отдать её на занятия фортепиано. Её попросили немного спеть и отличить ноты. Видимо, тогда она сделала что-то не так, потому что её пригвоздили к месту словами «нет слуха», и мама тогда была очень сильно ей не довольна. Шу потом несколько раз видела, как другие люди играют — это казалось волшебством. Она не была уверена, может ли просить, но решила попытать удачу.       — А можешь что-нибудь сыграть?       — Да, конечно! — обрадовалась Каэде, будто ждала этого вопроса. — Только сначала смоем твой макияж до конца.       Девочка достала из одной из сумок на столе пузырёк с прозрачной жидкостью и взяла в руки ватный диск. Шуичи заметила, что мама тоже снимала макияж чем-то таким.       — Ну-ка, закрой глаза, — попросила она, и Шу послушалась, чувствуя, как влажный диск без сильного нажима проходится по её веку. Это было приятно. Нежными, осторожными движениями Каэде прошлась по всему лицу. Для того, чтобы всё смыть понадобилось несколько заходов и ватных дисков.       — Можешь открывать! — с энтузиазмом объявила девочка, гордясь своей работой.       Шу наконец смогла с облегчением вздохнуть. Она уже хотела повернуться и посмотреть в зеркало, но решила, что лучше не стоит.       — Не понимаю, зачем тебя красить? — хмыкнула Каэде. — Ты и без этой тонны косметики настоящая красавица.       Шу почувствовала, как её сердце пропустило удар, отдавая теплом в щёки, а удавка на шее затянулась сильнее.       — Спасибо, — прошептала она, не понимая, что с ней происходит.       Каэде села на стул перед пианино и похлопала по месту рядом.       — Садись.       — Что, прямо так? — прижала руки к груди Шу, ещё больше краснея.       — Да, а что, боишься меня? — шутливо клацнула зубами пианистка. — Не бойся, я тебя не съем.       — Х-хорошо.       Шу села рядом на краешек стула. Каэде прикрыла глаза и, глубоко вздохнув, начала играть. Шу вообще не разбиралась в музыке, но могла сказать, что это было великолепно. Маленькие пальчики Каэде ловко перебирали клавиши и брали, казалось, невозможные для её ладони октавы. Бодрая музыка лилась ручьём, успокаивая и обволакивая с ног до головы. Когда Каэде закончила и подняла руки над клавишами, Шу начала хлопать, отчего девочка засмущалась.       — Это было великолепно! Все эти созвучия и то, как быстро ты перебираешь пальцами! Твоя игра просто захватила меня, — от всей души похвалила Шу.       Каэде правда была невероятной. Она даже не боялась спонтанно подружиться с совершенно незнакомым человеком. Шу немного завидовала, но в хорошем смысле. Может быть, Каэде захочет стать её подругой?       — Не думала, что ты можешь быть такой уверенной и крутой, — Каэде опустила ресницы, алея от комплимента. — Аааа! — неожиданно зашипела она, запуская пальцы в свою идеальную причёску и жмуря глаза. Шу аж подскочила на месте от неожиданности. — Ты такая милая! Выходи за меня! — выпалила Каэде на одном дыхании.       Шу была ошеломлена и смотрела на новую знакомую с приоткрытым ртом.       — В каком смысле? — похлопала она большими глазами.       — Женись на мне! Ты мне нравишься!       — Я? — ахнула Шу и залилась краской. Было очень приятно, но странно. Ей никогда не говорили чего-то подобного. — Т-ты м-мне тоже очень нравишься, — зажмурилась она, пряча лицо в ладонях.       — Это же прекрасно! — хлопнула в ладоши Каэде. — Значит, наша любовь взаимна.       — Н-но м-мы не можем заключить брак, — заикалась Шу. — Мы ещё маленькие.       — Да, но мы можем дать обещание, — придвинулась к ней ближе Каэде, сверкая искрами в глазах. — Ой, я не слишком давлю? — испугалась она, отворачиваясь.       — Нет, — необычно смело для себя выпалила Шу, накрывая ладонь девочки своей. — Давай заключим обещание, что поженимся, когда вырастем.       — Угу, — Каэде поёрзала на стуле, пытаясь поднять взгляд. — Когда ты ведёшь себя так уверенно, я чувствую, что таю и мне хочется забросать тебя комплиментами о том, какая ты храбрая и мужественная.       — Да ладно, я просто… — попыталась спрятать своё смущение Шу. Ей вдруг стало гораздо легче, и паника в зале казалась какой-то глупостью.       — Абсолютная правда! — серьёзно продолжила она. — Твой взгляд такой… — она не смогла подобрать слов и только ещё больше саму себя вогнала в краску. — Давай поклянёмся на мизинчиках, — предложила она.       — Угу.       Они сцепились пальцами.       — Не могу поверить! Мы помолвлены!       — Да, чувствую себя странно…       — Слушай, — Каэде положила ей голову на плечо, от чего по всему телу пробежали мурашки, — а тебя почему приводят сюда?       — Мама… считает, что для меня так лучше. Что это поможет мне в будущем стать успешной, — повторила она чужие слова.       — Попробуй с ней поговорить! — посоветовала Каэде. — Я сказала маме, что мне не нравятся такие вечеринки, и она согласилась, больше не приходить на них — эта будет последней. Да, мама расстроилась, но я пообещала ей, что не брошу фортепиано. На самом деле, она хотела вывести меня в свет, показать мой талант другим, но мне, если честно, совсем не нравится играть для этих людей. Нет, даже так: я не хочу больше для них играть, — стукнула она ногой по табурету. — Смотрят на меня, как на зверушку в зоопарке, вместо того, чтобы наслаждаться музыкой.       — Ты… такая смелая! — восхитилась Шу. — Но… у меня немного другое… Я не могу уйти. Этот праздник… он в честь моего дня рождения, — запнулась она.       — Что? — широко распахнула глаза Каэде. — Никто не должен страдать в свой день рождения.       — Но я уже провела хорошо время сегодня в парке, — попробовала поспорить Шу.       — Ты не понимаешь, — покачала головой Каэде. — Если вечеринка в твою честь, то ты должна быть главной героиней. Всё должно быть так, как хочешь ты, иначе праздник уже не имеет смысла.       Когда Шу была с дядей сегодня, всё действительно обстояло так. Но это был дядя — мама же была строгой, это было нормально.       Шу поникла. Каэде прокашлялась, пытаясь разрядить обстановку.       — Послушаешь, как я буду играть там, в зале? Тебе не обязательно быть прямо там, ты явно не хочешь привлекать внимание, — грустно улыбнулась она. — Но я буду играть только для тебя. Пока это всё, что я могу тебе подарить.       Шу заворожённо кивнула.       — Мне пора, — Каэде наклонилась и чмокнула её в щёку. — Ещё увидимся, — махнув на прощание рукой, она выбежала из комнаты, а Шу осталась одна, пытаясь переварить всё, то что только что произошло. Это было похоже на вспышку, на сказку с ней в главной роли. Это просто не могло быть реальностью. На несколько минут она почти забыла, где находится, и просто была собой. Только с дядей она чувствовала что-то похожее, но эта девочка… Не Шу, а Каэде была настоящим смельчаком. Шу схватилась за пылающие щёки. Место поцелуя до сих пор горело. Она такая классная! Она считает Шу храброй и мужественной!       Шу взглянула в зеркало, попытавшись улыбнуться. Из её причёски выбивалась привычно непослушная прядь. Даже сильный лак не мог удержать её в причёске надолго, и это почему-то успокаивало.       Шу подскочила на месте, вспомнив, что Каэде сейчас будет играть в главном зале.       Она тихонько выбралась из комнаты, пробравшись ближе к главному залу, прячась за одной из массивных красных штор, что обрамляли зал по периметру. Отсюда ничего не было видно, но Шу слышала, как взрослые объявляют выступление Каэде, и все хлопают, пока она садится за рояль. Прозвучали тяжёлые аккорды и музыка полилась куда более меланхоличная, чем та, что Каэде играла для неё раньше. Но постепенно в меланхолию пробирались яркие радостные ноты, словно луч надежды во тьме.       Шу впервые что-то посвящали. Эмоции переполняли её, взрываясь фейерверками ярких красок. Она не была уверена, надолго ли попала в эту сказку, но ловила каждый миг. Ей полегчало. Удушающая хватка на шее отпустила не полностью, но Шу уже не испытывала панику. Как хорошо, что в её жизни появился этот свет.

***

      Но сказка… быстро закончилась.       Мама отчитывала Шу, расхаживая из одного угла комнаты в другой, и её строгий голос на повышенных тонах эхом отражался от стен просторного зала.       — Ну как так можно! Исчезнуть в самом начале вечера. Это совершенно неподабающее поведение.       Шу вся сжалась, опасаясь слишком громко вздохнуть и рассердить маму ещё сильнее.       — Кеничиро распустил тебя. Никакой дисциплины!       Шу стояла в самом центре большой гостиной, ощущая себя ничтожно маленькой. Без того высокий потолок всё отдалялся, а все предметы растягивались в высоту, становясь больше Шу, подавляя её… Голова болела от громкого строгого голоса. Шу не хотела, правда не хотела, чтобы всё каждый раз заканчивалось так.       — Ты понимаешь, что подводишь меня?       Шу вздрогнула. Произнесённые жалостливо слова ударили хуже пощёчины. Их было слышать больнее, чем выговор. Они значили, что Шу снова её разочаровала.       — Шукуко, — ласково пропела мама. — Это ведь не твоя вина. Это мой брат сказал тебе какую-то глупость, чтобы отомстить мне, поэтому ты сбежала ещё до начала праздника.       — Н-нет, — Шуичи не знала, почему дрожь в её теле усилилась. — Дядя хороший. Он бы не стал этого делать.       — Тогда в чём проблема?       — Я… Я не знаю, — Шу чувствовала, как слёзы подступают к горлу, а колени дрожат и подгибаются. Она так ослабла, что в любой момент была готова упасть.       — Я забочусь о твоём будущем, понимаешь? Когда ты немного подрастёшь, тебе придётся посещать такие мероприятия чаще.       — Чаще? — в ужасе прошептала она.       — Ты должна воспользоваться всем, что мой статус может тебе сейчас дать, — продолжала мама. — Не у всех есть такая возможность, нельзя её упустить.       — З-зачем…       — Чтобы потом ни в чём не нуждаться, — она хлопнула ладонью по столу, оставаясь невозмутимой.       Шу всхлипнула. Она должна быть сильной, она не должна плакать, она должна попробовать сказать маме. Мама… она ведь поймёт её?       — Мам, я… Мне это не нравится, я бы… не хотела ходить туда, — неосознанно Шу обняла себя за плечи, имитируя объятия в отчаянном желании найти защиту. — Мне правда плохо! — выплеснула она накопившееся на душе.       Но снова взглянув маме в лицо, Шу застыла.       — Кеничиро и правда на тебя плохо влияет, — холодно заметила Каори. — Я запрещаю вам видеться, — отчеканила она. — Это твоё наказание. А сейчас иди к себе.       Шу хотела бы оспорить брошенные мамой и лёгшие на плечи Шу такой тяжестью слова, сказать «нет», показать хоть чем-то, как ей сейчас больно и плохо, но ледяной взгляд не дал ей вымолвить ни слова.       Она развернулась и бросилась в свою комнату, утирая не прекращающие литься из глаз слёзы.

***

      Она плакала очень долго. Так и лежала, уткнувшись в подушку и стараясь всхлипывать как можно тише.       На что она надеялась? Конечно, маме не понравился её протест. Теперь Шу больше не разрешат видеться с дядей.       Сдерживая новую волну рыданий, она поднялась с кровати. Заяц, подаренный дядей, сидел на столе — там же, где Шу его оставила, когда спешила на мамин банкет. Она взяла его и крепко прижала к себе. Мама никогда её так не обнимет… Шу просто недостаточно хорошо себя ведёт, чтобы мама её любила. Как же сложно…       Рядом на столе лежал блокнот. Она подняла его и замерла, когда на стол с громким для такой тишины стуком упал ключ. Шу не хотела шуметь и привлекать внимание. Лишь бы этот звук не разбудил маму!       Она тихонько подобрала ключ и открыла блокнот, начиная рассматривать белые линованные листы.       Мысли? Чувства? Верно, нужно их записать.       Вытащив из стаканчика на столе ручку, Шу вернулась в постель, но уже с блокнотом и зайкой. Устроив последнего поудобнее рядом с собой и включив ночник, она положила блокнот на колени и принялась писать.       «Почему я не могу быть достаточно хорошей, чтобы мама меня любила?»       Шу остановилась, записав это, и закусила губу. Она отступила несколько строк, решив оставить пока эту мысль.       «Сегодня было очень весело. Я снова гонялась за Призрачным Вором и снова её не поймала. Однажды я обязательно догоню её».       Шу немного улыбнулась.       «Мы с дядей наткнулись на Хлопушек. Это было опасно, но мы справились. Призрачный Вор нам помогла».       Сегодня в парке она провела один из лучших дней в своей жизни. Как она могла принять, что никогда больше не увидит дядю из-за того, что была слишком требовательна и эгоистична?       «Я так счастлива, что дядя меня любит».       И следующий строчкой:       «Я хочу, чтобы мама тоже меня любила».       «Но заслужить её любовь слишком сложно. Может быть, я недостаточно стараюсь?»       Шу сморгнула слёзы. Пара капель упала на дневник.       «Леди не должны плакать, но я плачу».       «Мне больно, что мама меня не любит. Но когда все на меня смотрят, мне тоже больно. Я не хочу ходить на банкеты.»       «Но я встретила на последнем Каэде. Она — мой свет. Мы поженимся, когда вырастем. Мы пообещали друг другу.»       «Это значит, что она любит меня».       Каэде… Когда они увидятся в следующий раз? Она упоминала, что ей удалось уговорить маму больше не водить её по подобным мероприятиям. Значит ли это, что Шу больше никогда её не увидит? Если бы Каэде продолжала играть на публику, был бы шанс, что они ещё пересекутся, но сейчас…       Это ощущалось, как конец света.       Шу вдруг накрыло опустошение от осознания этого факта: она осталась совсем одна, без двух бесконечно дорогих ей людей, которые любили её просто так.       Дядя… и правда разбаловал Шу. Желать безвозмездной любви было эгоистично с её стороны.       Шу закрыла блокнот и прижала к себе крепче плюшевого зайца.       — А я буду просто так любить тебя, — она поцеловала игрушку.       Так и не отпустив его, она защёлкнула замок блокнота и положила его в нижний ящик стола, где дневник можно было прикрыть кипами цветной бумаги и картона, а ключ спрятала на одной из полок книжного шкафа.       Исполнив этот ритуал, Шу легла на кровать, обнимая зайку, и попыталась уснуть.

***

      — Держи! Милый, правда? Прямо как ты.       Шу чуть не задавила тяжесть огромного игрушечного медведя, которого ей передала женщина в открытом платье. Она улыбалась так широко, что Шу оставалось только удивляться, как она не устаёт. Впрочем, то же касалось многих здесь.       — Спасибо, — дрожащим голосом поблагодарила она.       Когда дарительница отошла, Шу поспешила положить мишку на ближайший к ней стул. Медведь был размером с Шу и пугал её своим пронзительным взглядом глаз-бусинок.       — Шукуко, — окликнула её мама с другого конца зала. — Подойди сюда, сладкая.       Шу ещё раз взглянула на мишку и решила оставить его на месте (по крайней мере пока) и поспешила к маме.       Каори болтала с какой-то пожилой статной дамой, покачивая рукой, в которой так удобно и естественно лежал бокал с дорогим вином. Она присела на ближайший диван, поправляя платье и показала плавным приглашающим жестом своей собеседнице на стоявшее напротив кресло.       — Шукуко, вот ты где. Идём ко мне.       От маминой улыбки в душе у неё натянулась струна. Сегодня Шу была хорошей девочкой, поэтому заслужила насладиться капелькой этой нежной любви.       Мама похлопала себя по коленям — о! как редко она позволяла Шу что-то подобное — и Шу забралась на них, стараясь быть как можно аккуратнее и по возможности занимать меньше места.       — У вас такая чудесная малышка, — заметила дама. — Наверное, сложно продолжать карьеру после рождения ребёнка и при этом так заботиться о ней.       — Дети — цветы жизни. Кому, если не им, посвящать все силы и время? Но мне с Шукуко очень повезло, — мама погладила Шу по голове и, когда отстранилась, та на секунду подалась за её рукой, желая, чтобы этот момент не кончался. — Она тихая и старательная девочка. Да, с ней бывают проблемы, но мы работаем над этим.       — Слышала, ты развита не по годам. Какие книги читаешь? — обратилась к ней дама.       Шу не хотелось, чтобы на неё обращали внимание. Она обняла маму, прячась от чужого взора, прижалась к её груди, ощущая ровное сердцебиение. Сердце самой Шу не могло быть спокойно в этот момент. Объятия… Такие желанные…       — На позорь меня, — прошептала Каори дочери в самое ухо, отрывая её от себя.       Очередная натянувшаяся до предела струна оборвалась, оставляя после себя зияющую пустоту. Шу сама была виновата, что позволила себе лишнего. Она натянуто улыбнулась, надеясь, что этого будет достаточно.       — Я люблю детективы…       — О! Но разве в них не убивают кого-то постоянно? — сморщилась женщина, будто проглотила лимон.       — Это временное увлечение, — поспешила заверить Каори. — Но я позволяю ей это. Для развития логики и памяти не помешает.       — Я бы для этих целей лучше наняла девочке учителя фортепиано и вокала. Игра на клавишных развивает оба полушария мозга.       — Понимаете, Шукуко не понравилось, — оправдывалась Каори.       — Вы слишком мягки с ней.       — Возможно, — в её голос, ранее полный любезных интонаций, наконец пробрался холод.       — Вы не подумайте, что это плохо, — постаралась разрядить обстановку дама. — Детей надо баловать.       — Иногда — пожалуй.       Весь следующий разговор слился для Шуичи в стену назойливых звуков. У неё кружилась голова и, кажется, её мутило.       — Хироюки давно не приезжал? — с притворной участливостью вздохнула женщина.       Каори улыбнулась, не разжимая зубов.       — Он должен быть в Нью-Хилл. Не могу же я оторвать своего мужа от любимого дела и лишить этот мир гениального режиссёра.       — Восхищаюсь вами! Вот они — по-настоящему высокие отношения, — прощебетала дама, приложив руку к груди. — Но почему бы вам самим не переехать в столицу?       — Не хочу покидать родной город, — сдержанная улыбка. — Но, скорее всего, в какой-то момент нам придётся переехать, когда придёт время для дебюта моей дочери.       — Ах! Вы действительно сильно её любите. Но меня тревожит ещё кое-что. Когда услышала, что главная роль в фильме «Прощай» досталась Хироми Секидо, я была в шоке. Я была уверена, что она будет вашей.       Каори махнула рукой, всем своим видом давая понять, что её это не волнует. Шу хорошо знала, что это было чётко выверенное движение.       — Я не сторонник того, чтобы пробиваться в этой индустрии по связям. Хироми и правда подходит на эту роль куда лучше меня.       — О, вы так благородны!       — Ничуть. Просто я всегда делаю то, что считаю правильным. О, да, кстати, я получила одну из главных ролей в «Падении с высоты». Уверяю вас, это будет хит, номинант на Оскар не меньше.       — Да что вы говорите! А когда начнутся съёмки?       — Уже этой весной.       — Ох, но как же вы оставите Шукуко одну?       Шу не сильно вникала в смысл разговора, продолжая смотреть в одну точку — куда-то в сторону одиноко оставленного на стуле у противоположной стены медведя, которого Шу вовсе не хотела брать домой, — поэтому вздрогнула, когда её имя снова упомянули.       — Да, я переживаю об этом. Как любая любящая мать. Подумываю взять её с собой и познакомить с процессом съёмок.       — Шукуко будет настоящей звездой, когда вырастет. Счастлива знать, что у этой очаровательной девочки такая заботливая мама. К слову, я хотела пригласить вас…       Кожу покалывало от изучающего взгляда. Это смотрели не на неё — на Шукуко. Шу была бы рада в это поверить, но где тогда находилась она сама? Пряталась где-то внутри? Но ведь это было не так. Это она сидела у мамы на коленях и старалась улыбаться в ответ на пристальное взгляды, благодарить за подарки и бороться с желанием убежать. Ведь если она убежит, мама снова расстроится. Она не могла стать той самой идеальной Шукуко, потому что она была детективом Шу. Она не могла соврать себе, поэтому ей приходилось лгать другим. От этого ей становилось в два раза хуже.

***

      Сегодня после очередного мероприятия, на котором Шу вела себя настолько хорошо, насколько могла, она решилась спросить маму о Каэде. Шу подозревала, что мама не позволит им общаться, но вживую услышать отказ на свою просьбу было всё равно удушающе больно. Она надеялась, что, если попросит маму увидеться с ней, когда у той было хорошее настроение, мама согласится, но на этот раз Шу узнала, что семья Акамацу была бесперспективной. Она считала, что им не стоило тратить время на сближение с ними.       Шу записала всё это в дневник, опустила голову и прижалась лбом к коленям, глотая солёные слёзы. Голова раскалывалась после часа безудержных рыданий.       Её мир рухнул. Она потеряла дядю по глупости, а с Каэде их разлучила судьба. Как испытание в сказке.       Шу облизнула солёные губы.       Ей нужно просто пережить это, тогда она получит вознаграждение. За страданиями следует награда.       Он сжала в руке ручку и начала писать на новой странице своё будущее. Будущее, которое обязательно наступит, ведь как можно иначе? Тогда мама не будет так строга с ней и разрешит видеться с дядей. Шу вырастет и женится на Каэде, как и обещала.       Да, нельзя было унывать. Шу растёрла мокрые глаза руковом пижамы.       Время уже давно перевалило за полночь, но она продолжала писать свою собственную сказку. Однажды они с Каэде встретятся. Тогда Шу тоже будет храброй и поцелует её. Тёплые слова и прикосновения не выходили из головы, и Шу, краснея, записывала свои мысли, постепенно успокаиваясь и убеждая себя, что всё наладится.       «Добрая, красивая, смелая. Хотела бы я быть такой же смелой, как она».       Прошло уже много времени, и Шу стала бояться, что забудет, поэтому старась записать всё, что помнила об их первой встрече, как можно более подробно: знакомство, снятие макияжа, игра на пианино, поцелуй, посвящённая ей песня и всё, что Каэде тогда сказала ей.       «Храбрая и мужественная».       «Ты должна быть главной героиней».       «Это всё, что я пока могу тебе подарить».       Шу приложила кончик ручки к губам. Завидовать было не хорошо, но она ничего не могла с собой поделать. Хотя это чувство больше напоминала восхищение. Ей было стыдно из-за того, что Каэде пришлось застать её в таком виде. Но всё, что было потом… Шу тогда забыла о плохом настроении. Их обещание, подкреплённое поцелуем грело душу, но волновало разум. Стараясь не думать, о том, что если они ещё когда-нибудь увидятся, это будет нескоро, Шу продолжала писать. Она не заметила, как её мысли переросли в мечты о будущем, где они живут вместе с Каэде. В этом будущем Шу может носить всё, что захочет, а не платья, которые подбирает ей мама. Шу работает с дядей, расследует преступления и выводит преступников на чистую воду, а Каэде становится известной на весь мир пианисткой. Она часто играет Шуичи на пианино по вечерам. А мама… рада за неё, за Шу.       Ручка чертит неровную линию на бумаге. Когда Шу спросила, что она имеет в виду под тратой времени, мама рассказала, что, когда Шу вырастет, она должна будет общаться с перспективными мужчинами, чтобы найти себе достойную пассию. Шу не совсем понимала, что мама имела в виду под «достойной». Её дядя был достойным мужчиной. Он помогал простым людям своим острым умом и дедукцией. Но дядя был такой один. Шу никогда не встречала похожих на него мужчин. Тот всегда смотрел на неё с нежностью и любовью, тогда как все мужчины, которых она встречала, в лучшем случае не обращали на неё внимания, а в худшем бросали странные взгляды, от которых Шу хотелось спрятаться больше, чем от всех остальных.       Как же ей тогда быть? Она ведь не могла выйти замуж за собственного дядю: у него уже была жена. Шу не нужен был кто-то чужой и страшный, ей нравилась Каэде. Она смотрела на Шу иначе, чем взрослые, и с ней было по-настоящему весело.       В ту ночь Шу так и не сомкнула глаз, размышляя о своей нелёгкой судьбе и записывая трепетные детские мечты в секретный блокнот. Под утро она защёлкнула замок и спрятала дневник в ящике среди карандашей и альбомов, а ключ — в книжном шкафу за рядами книг.

***

      Не видеться с дядей больше месяца было мучительно. Шу тяжело переживала его полное отсутствие в своей жизни. Мама почти постоянно была занята, а свободное время предпочитала проводить без дочери. Поэтому большую часть времени Шу сидела в своей комнате.       В свободное время Шу рисовала или играла сама с собой, но больше всего ей нравилось читать. Несмотря на свой малый возраст, она могла провести долгие часы, поглощая интересные ей книги. Любимыми у неё, конечно, были детективы, которые постоянно дарил ей дядя, но и любовные романы были ей интересны. На полках было много таких. Не все из них Шу нравились, но некоторые определённо были милыми и трогательными. Другие же читать было неприятно, и она бросала. Раньше Шу считала своим долгом дочитать любую книгу, за которую бралась, но потом дядя сказал ей, что бросать книги на любом месте — нормально. В конце концов, они были развлечением.       Свою комнату Шу одновременно любила и нет. Любила — потому что она здесь выросла, потому что её кровать была удобной, потому что это место, где Шу была в безопасности. Но некоторые вещи портили её покой. Она не любила платья в шкафу, слишком яркие цветастые шторы, модные плакаты, которые развесила её мама по стенам, горы игрушек, которые дарили ей незнакомые люди. Плюшевые звери смотрели на неё осуждающе, когда она по вечерам брала в руки дневник. Всё чаще, оставаясь наедине с собой, она чувствовала эти взгляды, прожигающие насквозь, выворачивающие наизнанку душу. Даже если люди смотрели на неё по-доброму, ей казалось, что что-то не так. С ней что-то не так. И Шу не могла избавиться от этого чувства. Взгляд чёрных глаз напоминал пристальное внимание дарителей, поэтому Шу старалась развернуть все игрушки спиной к постели. Из-за этих вещей комната становилась менее уютной.       Утешение приносили игрушки, подаренные дядей. Зайка-детектив, конструктор, небольшая железная дорога. Шу любила играть с ними. Заяц-детектив расследовал убийство в экспрессе, попадал в город лилипутов (человечки из конструктора были совсем маленькими по сравнению с ним), охотился за неуловимым Призрачным Вором, но та всегда ускользала в последний момент. Теперь Шу начала записывать эти истории.       «Почему ты позвала меня?» — спрашивал детектив. — «Я не попадусь на твои уловки».       «Раз ты здесь — ты уже попался», — смеялась Призрачный Вор, подмигивая, а Шуичи смущался, потому что подмигивала она в точности, как Каэде.       Так проходили дни Шу. К сожалению, они состояли не из одних игр и чтения. Ей всё ещё приходилось бывать на приёмах, как и обещала мама, но одно маленькое событие явилось нежданной вспышкой и озарило её жизнь.       Когда Шу строила из конструктора корабль, на котором должен был скрываться с украденными драгоценностями Призрачный Вор, раздался звонок в дверь. Мамы не было дома, поэтому Шу немного испугалась и решила не открывать, как её учили и мама, и дядя. Но тут зазвонил стационарный телефон. Шу подскочила и бросилась в зал. Раньше она боялась брать трубку сама, потому что заслышав «Это ****Банк» или «Вам звонят из компании ******», она впадала в ступор, боясь что-то сказать или положить трубку и показаться невежливой. Но сейчас она ждала звонка дяди. Сама она боялась звонить ему, ведь таким образом она нарушит мамин приказ, но если дядя сам позвонит ей, было бы невежливо ему не ответить, ведь так?       С такими мыслями Шу подняла трубку, прошептав охрипшим от долгого молчания голосом:       — Алло.       — Доставка Детективу Шу её любимых печенек.       — Дядя! — воскликнула Шу, даже не подозревая, как она переменилась в лице и как в её глазах впервые за последний месяц вспыхнул яркий огонёк.       — Да, Шу. Открывай дверь, это я.       Она прямо с телефоном бросилась к выходу и дрожащими руками отперла все замки, через секунду утонув в крепких объятиях.       — А-ха-ха! Я тоже рад тебя видеть, — смеялся Кеничиро, подхватывая её на руки, пока сердце Шу сжималось и неровно билось от того, что она снова могла видеть своего дядю и от того, что спустя месяц она снова могла кого-то по-настоящему обнять.       Дядя был таким странным, потому что любил её просто так: когда она улыбалась и плакала, преуспевала или делала что-то не так. И, о! как же Шу была ему за это благодарна!       — Я правда принёс печеньки. Давай заварим тебе какао.       Опустив лучащуюся счастьем племянницу на землю, Кеничиро разулся, предусмотрительно оставив ботинки на коврике и закрыв дверь на один оборот.       — Как ты тут совсем одна? Прости, что так долго не мог подобрать время. Ещё и заблокировала мой телефон для звонков, я даже не мог понять, в чём дело. Теперь я буду навещать тебя почаще.       — Но мама запретила мне видеться с тобой, — виновато опустила глаза Шу.       — Я знаю, — Кеничиро сощурился, и в его взгляде было легко прочитать его отношение к этому запрету. — Прости уж, но моя сестра всё больше и больше сходит с ума.       — Не надо так о ней, — опечалилась Шу. — Она заботится обо мне.       — Пытать такой заботой можно.       Шу не сдержала смешок.       — Всё нормально.       Она не хотела выглядеть слабой в его глазах. И она справлялась.       — Я рад.       Голос дяди дрогнул. Он и правда переживал.       Кеничиро повесил тёплое осеннее пальто на крючок, направляясь на кухню, а у Шу внутри вдруг что-то закоротило.       — А, эм… — она схватила дядю за рукав рубашки, панически бегающим взглядом уставившись в пол. — Ты же все равно будешь приходить? Ты ведь… никогда не бросишь меня?       Дядя обернулся, тревожно глядя на неё.       — Что-то случилось?       — Н-нет! — слишком громко пискнула она, съёжившись от отвратительности этого звука. — Просто я очень-очень скучала. Я боялась, что я тебя больше никогда не увижу.       — Глупышка, — покачал головой Кеничиро, притягивая её к себе, а Шуичи тихо всхлипывала, вцепившись в его рубашку. Она была счастлива, что сейчас она рядом с дядей, что её любят, и старалась не думать о том, что ему скоро придётся уйти, потому что через час-два возвращалась мама. И тогда Шу снова останется совсем-совсем одна. — Я никогда тебя не брошу. Ты моя единственная и любимая племянница, помнишь? Я всегда готов тебя выслушать и прийти, если тебе нужна будет помощь.       Дядя говорил эти слова каждый раз, когда она боялась, каждый раз, когда ей было грустно: Шу давно потеряла счёт этим моментам. Но сколько бы раз дядя ни повторял этот светлый посыл искренней любви, Шу не могла до конца поверить и корила себя за это. Она не хотела мешать, не хотела доставлять проблем, но жаждала быть рядом, мечтала чтобы её любили просто так, желала чувствовать это разливающиеся в груди тепло и спокойствие. Это противоречие разрывало её. Весь месяц Шу одолевала тревога и только сейчас она смогла успокоиться и почувствовать себя в безопасности.       «Я не хочу оставаться одна» — хотела сказать она, но это было бы эгоистично.       — Я счастлива, что ты приехал, — сказала она, и это было чистой правдой.       — Давай я сделаю тебе какао, как ты любишь, ты успокоишься и расскажешь, что произошло.       Шу хотела сказать, что ничего страшного не случилось, но не смогла выдавить из себя эти слова.       Дядя, как и обещал, сварил очень вкусный какао, и Шу пила его, позволив себе болтать ногами под столом, отправляя в рот песочное печенье, которое принёс с собой Кеничиро, пока тот насухо вытирал вымытую турку.       Шу грела руки о ещё не успевшие остыть стенки кружки и думала, что не сможет рассказать, как на самом деле себя чувствует. Даже она сама не понимает. Она знала только то, что ей было плохо. Но подобное она никак не могла сказать. Дядя стал бы слишком сильно за неё переживать, и это было бы приятно, конечно, но вместе с тем Шу вовсе не хотела его хоть чем-то беспокоить. То, сколько внимания он уделял ей, уже было невероятно. Она никогда бы не смогла отдать что-то равноценное за эту любовь.       — Мне не нравится ходить на приёмы, — наконец сказала она. — Мне неприятно, когда люди на меня смотрят.       Поймав испытывающий взгляд, она замахала руками, стараясь показать, что всё, что она сказала — пустяк.       — Это не что-то страшное.       В конце концов, она ведь могла это перетерпеть. Не важно, что каждый раз после она плакала в подушку, а некоторые страницы блокнота промокли так, что на них сложно было писать.       — Просто я очень сильно устаю. И… мне одиноко, — неуверенно выдала она, теребя завязки оверсайз толстовки.       Кеничиро тяжело вздохнул и сел напротив неё, подперев рукой подбородок.       — Я постараюсь поговорить с твоей мамой, когда она немного остынет. Ты не обязана это терпеть, понимаешь? Детям не место в шоу-бизнесе, особенно таким тихим и мягким, как ты.       Шу посмотрела на светлые завихрения в своей чашке так, будто бы искала у них ответ на вопрос, как ей вообще быть.       Она справится. Надо лишь немного потерпеть.       — Для меня главное, чтобы ты приходил чаще, — покраснела она, пряча улыбку в чашке с остывающим напитком.       Дядя не говорил Шу, что ей лучше не упоминать о том, что он был здесь. Кеничиро знал: она и так прекрасно всё понимала. Шу не пойдёт сама рассказывать о его визите, но, если Каори спросит её, Шу не сможет соврать или соврёт так плохо, что всё сразу же станет ясно, как день.       Так прошла первая из их тайных встреч. Кеничиро не мог приезжать чаще, чем раз в две недели, и не мог звонить сам, потому что график Каори был гибким и нельзя было с точностью сказать, когда её не было дома. Поэтому они условились ограничиться этими встречами, ведь сама звонить Шу боялась, несмотря на то, как сильно ей хотелось услышать родной голос: для неё это значило ослушаться наказа матери. Она и так чувствовала себя виноватой за то, что условностями и отговорками его обходит.       К тому же пугала мысль, что всё однажды может вскрыться.

***

      И тем не менее, лучше не становилось. Встречи с дядей, скорее, давали ей сил пережить психологически тяжёлые две недели.       «Всё хорошо».       «Со мной всё в порядке».       «Это пустяк».       «Я справлюсь».       Ложь.       Шу не любила ложь. Она была уделом преступников и нравственно неполноценных людей.       «Я в порядке».       Чем больше она себя убеждала, тем меньше уверенности придавали эти слова.       Этим вечером Шу забралась на подоконник с книгой, но вместо того чтобы читать, смотрела пустым взглядом на завывающую за окном метель.       Никакое тепло не спасало, и не потому, что она сидела совсем рядом с холодным стеклом. До костей пробирало ознобом непонятное чувство. Шу не знала этому чувству определения и не понимала, что ею овладела апатия. Когда Шу проснулась однажды утром и почувствовала, что ей всё безразлично, она сначала испугалась, но довольно быстро поняла, что быть безучастной ко всему не так уж и плохо. Правда, в этом состоянии вообще ничего делать не хотелось. Шу и раньше, бывало, терялась в своих мыслях, но сейчас, отрешённо глядя в окно, она ни о чем не думала. Или же её мысли текли слишком медленно, чтобы это можно было назвать полноценным мыслительным процессом.       «Теперь я ничего не чувствую?»       Снежинки ударялись о стекло и так же быстро отскакивали. Из щелей в раме и правда поддувало.       «Значит ли это, что я больше не люблю дядю, маму и Каэде?»       Книга лежала на коленях, забытая ещё на первом развороте. Магазины на противоположной стороне улицы сверкали и переливались праздничными огнями, но Шуичи не чувствовала магии приближающегося праздника: ей было всё равно.       «Как будто из груди сердце вытащили».

***

      Шу удивилась, когда на Рождество мама оставила её в покое и уехала на праздник одна. Может быть, пожалела, а может, поняла, что заторможенная девочка с заледеневшей маской безразличия вместо лица будет ей только мешаться.       Зато на Рождество ей позвонил дядя, и Шуичи долго слушала его успокаивающий голос, когда тот читал ей рождественские и новогодние сказки. В этот вечер Шу впервые за долгое время снова почувствовала себя живой. От того чтобы заснуть под убаюкивающие интонации, её удерживало только понимание того, что мама точно догадается, с кем Шу общалась, если обнаружит её спящей в обнимку с телефоном.       Видимо, Рождество было лишь небольшой передышкой, потому что на Новый год мама взяла Шу на званый ужин.       — Там будут очень важные люди, поэтому веди себя достойно, — наказала мама, нанося немного туши ей на ресницы.       И вот, Шу сидела за огромным столом, среди взрослых людей, разговаривающих о бизнесе и политике, и смотрела в тарелку, в которую мама положила немного салата.       Аппетита не было.       — А теперь выпьем за наших детей! Таких, как принцесса, что сидит сегодня с нами за одним столом, — поднял тост кто-то из присутствующих.       Шу даже не шевельнулась. Ей было всё равно, что говорят о ней эти люди.       Мама задела её ногой под столом, и ей пришлось поднять взгляд. Все уже чокнулись и выпили, не обращая внимания на то, что предмет их разговора только сейчас поднял голову.       — Кстати о детях, — громогласно начал мужчина, сидевший во главе стола. — Вы представляете, что моему болвану в голову взбрело: решил он, значит, ребёнка усыновить. Я всё понимаю, своего они с женешком выстругать не могут, — он усмехнулся, довольный своей шуткой, — но так зачем из приюта брать? Кто их знает, какие у них там гены? Может, родители уголовники. Зачем всё это, когда существует суррогатное материнство?       — И то верно. Дикость какая!       — Не скажи. Взять ребёнка из приюта — благородное дело.       — Не всем же благотворительностью заниматься, — заголосили за столом.       — Хорошо, что это не относится к нашей Шукуко. С такими талантливыми родителями она обречена стать знаменитой.       — Это точно, — довольно улыбнулась Каори, сверкая идеальной улыбкой и висячими серьгами.       Всё-таки её мама была красивой.       — Так этот Ко-ма-эда ещё жив? — насмешливо протянул кто-то справа.       — Вы что?! Не знаете? Он основал свой собственный бренд одежды. Всё больше и больше популярности набирает.       — Это верно. Знатоки шепчутся, что совсем скоро он станет законодателем моды в этой стране.       — Как непредсказуема жизнь, я думала он не доживёт до двадцати пяти.       — Тем обидней за сына: ничего из себя не представляет. Ему вообще посрать, сколько я в него вложил.       — Ну же, дорогой, ты немного перебрал.       — Господин Хината прав — чёрная неблагодарность.       Не то чтобы Шуичи много понимала в светских беседах, но разве хорошо было обсуждать людей вот так, за их спиной? Она поморщилась.       Сама она могла только порадоваться за этого Комаэду. Ему пророчили смерть, а он добился такого большого, по словам этих людей, успеха. Что-то вроде злорадства перевернулось внутри неё.       — А ты что думаешь, Шукуко?       — А?       Шу вскинула голову, обнаружив десятки взглядов, направленных на неё. Так много глаз, так много людей… И все они чего-то от неё ждали. Они задали вопрос? Что Шу должна была отвечать? О чём вообще они говорили? Неожиданно медленно текущие мысли заменил горный поток. Буквы не складывались в слова, язык онемел, а к горлу подступила паника, и Шу почувствовала тошноту.       — Ох, простите, кажется, Шукуко стало немного нехорошо, — оскалилась Каори, хватая дочь за руку, до хруста сжимая запястье. — Мы вернёмся буквально через минуту.       Несколько секунд быстрым шагом по коридорам, и они оказались в ванной комнате.       — Да что с тобой происходит?! — отпустила Каори Шу, и та вжалась в стену, смотря испуганными глазами на пылающее от гнева лицо матери.       — Почему ты просто не можешь быть нормальным ребёнком?! — прошипела она, хватая её за ворот платья. — Следить за нитью разговора и ответить, когда тебя спросили, разве это так сложно?!       Шу задыхалась. Больше от паники, чем от лёгкого удушья. Она первый раз видела маму в подобном состоянии. Гнев завладел ей, и она трясла Шу, пытаясь что-то вдолбить в её сознание.       — В твоём возрасте я уже свободно заводила светские знакомства, а ты даже на единственный вопрос за вечер ответить не можешь! У тебя мать — звезда, отец — гений! В кого ты такая?! В моего отсталого брата?! Почему ты просто не можешь быть хорошей девочкой и слушать меня?!       На глаза Шу навернулись слёзы. Она мелко дрожала и хватала ртом воздух. В этот момент ей больше не было всё равно. Уже давно не было. С того момента, как все на неё посмотрели.       — П-прости… — пролепетала она. — М-мне очень жаль.       — Жаль ей, как же.       Когда Каори наконец отпустила её, Шу рухнула на пол, содрогаясь в беззвучных рыданиях.       — Разве я тебе не говорила, что леди не должна плакать? Не три глаза — размажешь тушь.       Мама опустилась рядом с ней на колени и, достав из сумочки ватный диск, начала с точностью ювелира промокать глаза Шу.       Прикосновения обжигали своим холодом. Руки у мамы и правда всегда были холодным. Несмотря на кажущуюся нежность, в которую Шу так хотелось поверить, в них чувствовался лишь голый расчёт. Каори достала тоналку и начала терзать щёки Шу.       — Всё, так будет незаметно, — скорее для себя, чем для ребёнка, прошептала она и поднялась, приводя себя в порядок перед зеркалом.       — Пойдём, — отчеканила она. — Впредь веди себя хорошо.

***

      С каждым новым мероприятием ей становилось только хуже. Платья давили и тёрли, причёски до боли стягивали кожу головы, а макияж ощущался подобно толстому слою краски на лице. Но наиболее жуткими оставались глаза — это всегда были они.       Быть выставленной, как на витрине, взгляды этих людей, наставление матери вести себя, как леди…       В груди жгло от воспоминаний.       Глаза, боль в груди, мама, кричащая на неё в ванной комнате чужой квартиры…       Шу снова плакала, уткнувшись в подушку, не понимая, отчего ей так плохо.       «Почему ты просто не можешь быть нормальным ребёнком?!»       Эти слова засели в голове так, что Шу вспоминала их по нескольку раз за день. И каждый раз не знала, куда себя деть, если осуждающе на неё начинали смотреть даже стены.       Почему? Шу не знала ответ на этот вопрос.       Даже встречи и созвоны с дядей не придавали сил, но она держалась, чтобы он не думал за неё волноваться. Но теперь, находясь рядом с ним, она думала, что тот её терпит. Потому что он очень хороший человек. Шу не могла рассказать ему всё. Она не хотела, чтобы он тратил силы на то, чтобы переживать за неё, из-за того что она неправильный ребёнок.       Она вспоминала Каэде. Та была в похожем положении относительно публичных мероприятий, но она справлялась. Думая об этом, Шу чувствовала себя слабой. Почему она не могла быть лучше, как хотела мама? Если бы она искренне улыбалась и была такой же непосредственной с людьми, как Каэде, мама любила бы её…       У Шу сбилось дыхание. Мама всегда была так холодна. Шу была недостаточно хороша, чтобы она обнимала её дома так, как иногда делала это на людях. Эти объятия и мягкие слова оставляли самые глубокие раны на сердце, ведь Шу прекрасно чувствовала, что мама делает это по необходимости, против своего желания. Шу знала, что она не любила объятия. Шу чувствовала себя плохим человеком, когда часть её с жадностью наслаждалась таким желанным физическим контактом. Но за приливом больного тепла всегда следовала пустота.       Шу встала с кровати и ощутила головокружение. Она чувствовала оглушительный стук собственного сердца, который отдавался пульсирующей болью в голове. Она не знала, что нужно сделать, чтобы ей полегчало. Шу должна постараться случайно не разбудить маму, ведь у неё завтра трудный день. Нельзя её тревожить. Эта мысль, несмотря на бешеное сердцебиение, накрепко засела у неё в черепной коробке.       — Ч-что происходит? — слабым голосом спросила она, заглядывая в зеркало на противоположной стене.       Еле держащаяся на ногах, слабая маленькая девочка посмотрела на неё в ответ широко раскрытыми в испуге глазами.       Шу почувствовала, как беззвучные слёзы вновь покатились по её щекам. Она зажмурила глаза и села рядом с кроватью, полностью дезориентированная и потерянная.       Перед собой она видела тысячи глаз, смотрящих только на неё, и среди них — мамины.       «Почему ты просто не можешь быть нормальным ребёнком?!»       Шу не знала, сколько прошло минут или часов, но она смогла подняться. Чувствуя, что ею снова овладевает паника, она поспешила в зал.       Чудом добравшись туда на слабых дрожащих ногах, Шу взяла стационарный телефон и, еле попадая по кнопкам, набрала номер дяди.       В трубке раздались гудки, и через минуту раздался его сонный голос. Прозвучало строгое:       — Кто?       Шу съёжилась, чувствуя, как её снова начинает трясти.       — Это… я… Шу.       — Шу? Дорогая! Что случилось? — недовольство в голосе тут же сменилось беспокойством, и Шу почувствовала стыд.       — Я не знаю, — всхлипнула она. — Мне страшно.       — Ты дома?       — Да.       — Дыши вместе со мной: вдох-выдох. Всё хорошо. У тебя всё нормально. Я с тобой. Я выезжаю. Приеду к утру. Перезвони мне на мобильный — я буду на связи. Помнишь номер?       — Да… — хрипло выдавила она из себя.       Шу сбросила звонок и тут же набрала другой номер. Она не хотела оставаться одна, наедине с собственными мыслями, звучащими до боли отчётливо в тишине большой и пустой квартиры.       — Шу, солнце, я уже выхожу, — по ту сторону слышалось шуршание одежды и звон ключей.       — Прости… что разбудила тебя, — всхлипнула Шу.       — Тебе не нужно извиняться. Ты можешь обращаться ко мне за помощью в любое время. Я всегда готов выслушать и помочь.       Шу старалась дышать менее рвано, вслушиваясь в приятный голос. Это будет долгая ночь.

***

      — Ты видела, до чего довела собственную дочь?! Ты монстр, Каори! А я кретин, что не заметил сразу, насколько ей плохо.       — Всё верно, ты кретин. Вот только потому, что ты ворвался в наш дом в шесть часов утра. Так теперь поступают поборники закона?       — Врываюсь? Я имею полное право видеться с ней! Как будто не я сидел с Шу всё то время, пока ты продолжала жить светской жизнью!       — Это мой просчёт. Не нужно было принимать твою помощь.       — О чём ты вообще говоришь? У Шу была паническая атака! Ей… ей всего шесть.       Каори всё ещё пыталась сохранить спокойствие и держаться достойно.       — Это всё из-за тебя. Ты разбаловал её. Если бы ты успокоился и позволил мне полностью взяться за её воспитание…       — Ты бы свела её в могилу!       — За кого ты меня принимаешь?       — За собственную спятившую младшую сестру, помешанную на публичности.       — Ты просто не понимаешь, — голос Каори так и сочился высокомерием. — Бывает сложно привыкнуть, но потом Шукуко мне за это спасибо скажет.       — Ей даже не нравится это имя! — взорвался Кеничиро. Он закрыл глаза, чтобы не видеть перед собой надменное лицо сестрицы и хоть немного успокоиться. — Это то, чего хочешь ты, а не она. С чего бы ей благодарить тебя?       Каори сжала зубы и вздёрнула подбородок.       — Там, куда мы с Шукуко поедем, она наконец поймёт, ради чего я так стараюсь.       — Я не позволю тебе забрать Шу на съёмки.       Каори не выдержала такой наглости.       — Ты не можешь решать за меня! Я её мать!       — Ты совершенно некомпетентный родитель!       Глаза Каори горели холодной сдерживаемой яростью.       — Слушай, — попытался подобрать слова Кеничиро. — У нас в агентстве были подобные случаи. Я видел родителей, которые были полностью уверены в своей правоте и причиняли боль своим детям. Кто-то не желая того, а кто-то думал только о себе. Я искренне надеюсь, что ты из числа первых, — мужчина старался рассмотреть раскаяние. — Знаешь, у одной из таких историй не было счастливого конца.       В этот миг в глазах Каори вспыхнуло искрой осознание. Она поморщилась, отводя глаза.       — Поэтому я забираю её с собой. Прямо сейчас. Я просмотрю за ней, пока ты будешь на съёмках.       Каори прикусила губу и опустила голову.       — Делай, что хочешь.       Она развернулась на каблуках и скрылась в своей комнате, хлопнув дверью.       Кеничиро чувствовал, что его трясёт от гнева, а такое состояние было для него вовсе не характерно. Но, по крайней мере, он добился своего. Он остановился у двери спальни Шу и глубоко вздохнул. Тщетно было надеяться, что девочка не слышала их криков. Он осторожно отворил дверь, заглядывая внутрь. Шу лежала на кровати, с головой накрывшись одеялом.       — Шу… — зашёл Кеничиро, прикрывая дверь. Подойдя к кровати, он откинул одеяло, находя девочку, зажмурившую глаза и закрывшую уши ладошками.       Кеничиро ласково погладил её по голове, и Шу открыла заплаканные глаза, тут же хватаясь за его руку.       — Я не хочу, чтобы вы ругались. Не надо ссориться из-за меня, пожалуйста! — взмолилась она, и Кеничиро сел рядом, обнимая её.       — Это не из-за тебя, солнце, — постарался он успокоить, проводя ладонью по спине Шу. — Знаешь, взрослые иногда могут быть полными идиотами. Это не твоя вина, что мы с сестрой ругаемся. Мы никогда не сходились во взглядах.       Шу ещё долго сидела, уткнувшись ему в плечо и всхлипывала, цепляясь пальчиками за тёмно-синюю ткань рубашки. Она будто что-то хотела спросить, но всё никак не решалась.       — Теперь… — она подняла взгляд, полный несмелой трепетной надежды, — мне можно с тобой видеться?       — Да. На самом деле, я думаю, что ближайшие месяцы тебе придётся много видеться со мной.       — Правда? — Шу растерянно хлопала ресницами.       — Да. Каори нужно уехать на съёмки, так что я буду за тобой приглядывать. И мы поедем в Сантаун.       — Но это значит, что я не смогу посещать банкеты, — Шу теребила в руках одеяло и виновато улыбалась.       — Никаких банкетов, — отрезал Кеничиро. — Только свежий воздух. Ты совсем бледная.       — Прямо сейчас?       Кеничиро кивнул.       — Если ты не против.       — А мама разрешила?       — Ну, в конце концов, она согласилась, — почесал затылок мужчина. Каори сказала ему, делать что он хочет, вот он и делает: увозит Шу из этого места.       Истинным счастьем было наблюдать за тем, как радость сменяет настороженность на лице Шу, как нахмуренный лоб разглаживается и появляются ямочки на щеках.       — Я… не могу в это поверить, — закрыла она глаза руками, зачем-то пряча свой восторг. — Мама наконец разрешила мне провести больше времени с тобой! Как когда-то…       Не было звука на свете приятнее, чем её тихий смех.       — Тогда собирайся, — неосознанно улыбнулся Кеничиро в ответ.       — Я готова, — всё ещё немного растерянная, Шу прижала к себе зайца и достала из-под подушки блокнот. — Поехали прямо сейчас.       — Тебе не надо ничего собрать? — недоумевал Кеничиро.       Шу покачала головой и неловко рассмеялась.