Часть 7

Апрель 1521 год. Апрель вступил в свои права почти незаметно — мягко, без спешки, будто не хотел вспугнуть это едва наметившееся тепло. Дни стали длиннее, свет — золотистей, воздух — терпким и сладким, с лёгкой примесью влажной земли и первых цветов. Весна не торопилась, но её шаги были уверенными. Всё вокруг просыпалось — не вдруг, а будто по расписанию, известному только самой природе. Сад в эти дни будто дышал глубже. Старые яблони стояли с раскинутыми ветвями, словно старцы, встречающие солнце после долгой ночи. Между их стволами проносился тёплый ветер — он шевелил ещё не полностью распустившиеся листья, уносил с собой аромат цветущих абрикосов и нежный запах влажной травы. Лепестки с деревьев тихо осыпались, как бело-розовый снег, ложась на дорожки и плечи прогуливающихся. Пчёлы лениво гудели, птицы спорили в листве, а небо — высокое и чистое — отражалось в каплях росы. Всё вокруг было наполнено жизнью, но без суеты. И среди этого спокойствия, этой почти сказочной красоты стояла Хатидже-султан — грациозная, как статуя, и одновременно живая, словно сама весна. Она неотрывно смотрела на двух мальчиков. Шехзаде Махмуд и Мустафа сражались на деревянных мечах, увлечённо, всерьёз, как если бы от победы зависела их честь. Махмуд, старший, искусно отступал, ловко увиливая от ударов, в то время как Мустафа с пылающими щеками и сердитым прищуром наступал, не жалея усилий. Он фыркал, ворчал, упрямо пытался дотянуться до противника — и был этим до боли похож на их покойного отца. Хатидже прижала руки к животу, будто защищая нечто хрупкое внутри. Её губы тронула тень улыбки — тёплая, чуть грустная. Смотреть на мальчиков было отрадно, но и немного больно. В такие моменты особенно остро чувствовалось, как безвозвратно уходит время. Чуть в стороне стоял Ибрагим-ага — Хранитель султанских покоев, высокий, выдержанный, всегда с прямой спиной. Он привёл мальчиков в сад после учёбы, но, вопреки правилам, не ушёл сразу. Его присутствие было сдержанным, уважительным, но взгляд — тёплый. Иногда он сдержанно бросал взгляды на Хатидже, в которых жила осторожная преданность. — Они не утомили вас, госпожа? — тихо спросил он, когда она повернулась к нему. — Шехзаде Мустафа стал очень активным в последнее время. — Что вы, Ибрагим? — её голос прозвучал мягко. — Это разве утомляет? Они же дети. Пускай шумят. — Шехзаде — наша жизнь, — с лёгким поклоном ответил он. — Это честь — быть рядом с ними. И радость. Тишину сада пронзил громкий голос бостанджи: — Дорогу! Слуги, стоявшие поодаль, моментально склонились в поклоне. Хатидже обернулась — по тропинке шла её сестра, Хафизе-султан, в сопровождении Бурсы. Девочка, увидев тётю, засветилась от радости и побежала навстречу. — Госпожа, — Ибрагим-ага снова поклонился. — Позвольте откланяться. Дела ждут. — Конечно, — кивнула Хатидже, и её лицо на секунду потемнело. Улыбка исчезла, глаза потускнели. Она не удержалась — задержала на нём взгляд чуть дольше, чем позволительно. Прежде чем отступить, Ибрагим-ага медленно провёл рукой по поясу — и почти незаметным движением что-то уронил у её ног. Небольшой свёрток, аккуратно перевязанный шёлковой нитью. Письмо. Когда он скрылся за кустами, Хатидже быстро огляделась, уронила свой платок и, присев, будто поправляя подол, ловко подобрала оба предмета. Сердце забилось чаще — в груди что-то закололо, как перед внезапной бурей. — Хатидже, милая, как ты? — Хафизе подошла ближе, легко обняв сестру за плечи. — Я не застала тебя в покоях Валиде. Мне сказали, ты в саду. — Хотелось тишины… и воздуха. Погода чудесная, а мальчишки и дня не могут без свежего шума, — Хатидже попыталась улыбнуться, пряча дрожь в пальцах. — Раз ты здесь… побудешь с ними немного? Я бы прогулялась одна, — Хафизе взглянула на неё с участием. — Конечно. Иди. Я побуду с детьми, — Хатидже коснулась плеча сестры и легко сжала. Когда сестра скрылась из виду, Хатидже неспешно направилась к внутреннему дворику. Снаружи — она была всё той же: спокойной, величественной. Но внутри… внутри с каждой секундой нарастало напряжение. Пальцы её дрожали. Письмо в руке будто пульсировало, передавая ей чужую тревогу, чужую тоску — и, быть может, обещание. Она почти бежала. Апрельский ветер спутал пряди волос, но она не замечала. Пальцы уже рвали тонкую шёлковую нить. Сердце билось слишком громко.

***

Тяжелее всех эту зиму перенес он. Маленький восьмилетний мальчик, которому никто не хочет говорить почему его мама ушла и почему она не вернется. Я видела это, когда относила целый поднос еды в покои Валиде-султан, а он оставался пустым. Шехзаде Махмуд переехал в главные покои под опеку своей бабушки, как главной женщины в гареме. Она старалась заботиться о нем, проводила свое свободное время с ним, его отец — Великий Падишах каждый день выделял время в своем плотном расписании и обязательно находился рядом с сыном, его тетушки — Хатидже и Хафизе султан забирали его гулять в саду, дарили новые мечи, луки для стрельбы, но ему от этого не становилось легче. Он подолгу сидел на дальней тахте и смотрел в никуда, плакал по ночам, мучаясь от кошмаров, не хотел посещать занятия по испанскому языку, некогда так полюбившиеся ему. Он страдал. Страдал по-своему, и казалось в огромном дворце не найдется человека, который мог бы ему помочь. В очередной раз наблюдая, как Махмуд отталкивает тарелки с едой, скрещивает руки на груди и отворачивается, тем самым, выражая свой протест, мое сердце дрогнуло. Он кушал очень мало. Может быть раз в день, и то, когда его заставляли. Я прислуживала в этих покоях больше двух неделях, с тех пор как мой ранг повысили из обычной поломойки до уста, не окончившей обучение до конца, но уже способной прислуживать, и каждый день видела одну и ту же картину. Картину, от которой на глаза наворачивались слезы, и хотелось броситься к мальчику, обнять его, прижать к себе и пожалеть. Такой роскоши здесь не позволяли. И вообще о произошедшем старались не вспоминать, и шагать вперед. Все же в шестнадцатом веке смерть не была чем-то необычным. Медицина не была развита до такой степени, что можно было спасть всех подряд. Недоумевая с этого, я как-то обратилась к Джанан-калфе с вопросом. Почему никто не может выразить свою скорбь, как того требует душа? На что она и мне дала такой ответ. Все старались забыть и пережить это. Гюльфем спровадили на лечение, Махидевран приходила в себя, даря всю заботу и любовь своему сыну, Хюррем продолжала навещать султана, а Валиде наводила порядок в гареме силами Дайе-хатун, после смерти Азизе-калфы, приказала купить новых рабынь за место погибших и отправленных в старый дворец, и активно подбирала наложниц для своего сына-повелителя. Так продолжаться не может. Ему плохо, он страдает. Верно. Но если все и дальше пойдет по этому руслу, то недалеко и заболеть. Думала я, смотря на шехзаде. Кроме меня в комнате находилась еще одна служанка возле дверей и Сюмбюль-ага. — Лейла-хатун, забери поднос. — Евнух махнул рукой снова признавая свое поражение в этой битве с шехзаде. Я перевела на него укоризненный взгляд и помотала головой? Ну как я заберу? Он ведь и куска хлеба не съел. На что, евнух строго взглянул на меня и нервно дернул головой. Я вздохнула, приподняла подол платья и медленно подошла к мальчику. Аккуратно присев возле столика, я обвела взглядом поднос с едой. Пилав, кёфте, мерджимек чорбасы, пиде, баклажанная икра, пахлава, щербет, Инжир, виноград, гранаты, абрикосы. М-да. Повара постарались на славу. Умом я понимала, что заставить его поесть я не могу, а что если убедить его? Сделать так чтобы он сам поел? — Шехзаде? Может попробуете немного кёфте? Вы ведь так любите, — мальчик лишь хмуро посмотрел на меня из-под бровей и отвернулся. Ну ладно, попытка не пытка. -Говорят, если человек скучает по тому, кого потерял, и съест зёрнышко граната, память о любимом останется с ним навсегда, — с этими словами я взяла фрукт со стола и принялась медленно счищать зерна в отдельную пиалку. Махмуд лишь слегка скосил глаза в мою сторону, но не повернулся. — Когда-то давно в далёком царстве жила прекрасная принцесса. Она была дочерью великого падишаха, но судьба уготовила ей испытание. Однажды на её родную землю напали враги, и в разгар битвы её отец погиб. Принцесса, спасаясь, убежала в горы и день за днём оплакивала свою потерю. Легенда гласит, что её слёзы, падая на сухую землю, превращались в красные зёрна, скрытые в прочной кожуре. Это был дар небес: плод, полный жизни, символизирующий стойкость, силу духа и память о любимых. Говорят, что если разломить гранат и загадать желание, касаясь его зёрен, то оно обязательно сбудется, особенно если желание чистое и доброе. Я смотрела на лицо мальчика, которое исказилось в гримасе, а глаза увлажнились. Он отпустил руки вниз, и наклонил голову. — Думаешь, если я разломаю гранат, то она вернется? — его голос был тихим, осипшим. В глазах стояли слезы, а нижняя губа подрагивала. На мгновение я прикрыла веки, невольно вспоминая себя в двадцать лет, когда потеряла маму. Я до сих пор помнила ту боль, что испытывала и что носила в себе всё это время. А сколько было мне, и сколько ему сейчас? Приоткрыв глаза, я медленно потянула ему пиалу с очищенными зернами. — Нет, она не вернется. К сожалению, шехзаде в этом бренном мире есть такие вещи, которые не подвластны никому кроме Всевышнего. — Мальчик тихо всхлипнул, и тут же зло стер слезы с щек. — Все будет хорошо. Не сейчас, не завтра, не через месяц, но когда-нибудь будет. Я тоже жду этого дня, когда смогу избавится от своей боли. Мальчик приподнял голову и спросил. — Твоя мама тоже ушла? Аккуратно кивнув, я продолжила. — Да, моя мама тоже ушла, а потом ушел и папа и забрал с собой двух моих сестричек. Я помню, как обижалась на всех, как кричала и просила вернуть мне их. Но никто этого не сделал. И тогда я стала ждать. Ждать, когда боль исчезнет. — Она исчезнет? — Поговаривают, что время лечит. И когда придет это самое время тебе будет легче. — Ты ведь не веришь, да? — Нет. Не верю, но я знаю один секрет. Хотите поделюсь им? — Он мне не ответил, но слегка поддался вперед, и заметив это, я наклонилась к нему и шепотом произнесла. — Когда ты взрослеешь, ты становишься сильнее. И однажды ты станешь таким сильным, что сможешь жить с этой болью, и вспоминать о ней без слез. Мальчик неверующе поднял голову, а его глаза расширились. — Ты не врешь? — Не вру. Я выросла, и как видите сижу здесь с вами, не плачу и не мучаюсь, не так ли? — Я несмело улыбнулась ему, на что он пожал плечами и пододвинул ближе пиалу с гранатом. — Тогда загадаю, чтобы я быстрее вырос, — он положил в рот несколько зерен и прикрыл глаза, активно двигая челюстью. — Хорошо. Я тоже буду просить Всевышнего, чтобы вы поскорее выросли. — Моя подрагивающая рука коснулась мягких кудрявых волос и нежно погладила его по макушке. Он не отстранился, не изменился в лице, а просто застыл как статуя, и я убрала руку. — Может быть съедите что-нибудь еще? Все же, чтобы быстрее расти нужно хорошо кушать. Это ведь вам известно? — Да, я читал об этом. — Я поменяла местами несколько тарелок, чтобы кефте стояло ближе к нему, и протянула деревянную ложку. — Авиценна писал об этом. — Вы знакомы с его трудами? — я старалась завлечь его беседой, чтобы он не думал от том, что кушает. — А чьи еще работы вы читали? — Немногих, я ведь недавно начал учебу, — он сказал это таким тоном, будто оправдывался. — Это очень хорошо. Вот начнете учить языки, тогда сможете прочитать работы и древнегреческих ученных. Там вы найдете еще больше тайн. — А ты читала? — он удивленно смотрел на меня. — Читала, шехзаде, читала. Я читала столько историй и книг, что не хватит и целой жизни рассказать. — А мне расскажешь? — Расскажу.

***

День был тёплым, словно весна решила задержаться в этом саду, не уступая место суровым зимним ветрам. Воздух наполнял аромат цветущих роз и лёгкий запах влажной земли после утренней росы. Солнечные лучи мягко проникали сквозь резные ставни, играя бликами на мраморном полу покоев. Я вошла в комнату с подносом, на котором стояли блюда с лёгкой трапезой. Но шехзаде, обычно тихо принимающий еду, сегодня не торопился. Он сидел у окна, погружённый в свои мысли, а его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за прутья изящной решётки, отделяющей его мир от остального дворца. — Ты хочешь выйти? — спросила я осторожно, ловя выражение его лица. Он медленно повернул голову и молча кивнул. Я подала знак слугам, и вскоре тяжёлые двери отворились, выпуская нас в сад. Тепло коснулось кожи, воздух был свеж и наполнен щебетанием птиц. Деревья раскидывали свои ветви, давая столь желанную тень. Запах жасмина, переплетённого с розами, нежно окутывал пространство, словно это был сон, а не реальность. Шехзаде сделал несколько шагов по белой мраморной дорожке. Его движения были осторожными, словно он не знал, как правильно идти. Впервые за долгое время он находился на свежем воздухе — вне тёмных покоев, где время застыло в ожидании чего-то непоправимого. Я следовала за ним на небольшом расстоянии, наблюдая, готовая поддержать, если он вдруг почувствует слабость. Мы дошли до небольшого фонтана в центре сада. Вода в нём мерцала в солнечных лучах, отражая узоры каменной резьбы. Птицы, привыкшие к людям, кружили неподалёку, надеясь на угощение. Шехзаде медленно опустился на мраморный бортик. Его пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем разжались, словно выпуская что-то невидимое. Он отломил кусочек хлеба от булки, забравший с завтрака, и бросил его в воду. Вода дрогнула, круги пошли от упавшего куска, расходясь по поверхности, будто эхом разбивая тишину. — Она любила гулять здесь, — вдруг сказал он, глядя в воду. Голос его был тих, но в нём звучало что-то, от чего сердце сжалось. Я опустила голову. — Мы с ней кормили птиц, — продолжил он, и в голосе зазвучала нотка далёкой, но такой живой памяти. — Она всегда говорила, что если загадать желание и бросить крошки в воду, оно сбудется. Он замолчал, словно вновь переживая тот момент, когда её голос ещё звучал, когда она ещё была рядом. — И ты загадывал? — спросила я почти шёпотом. Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от воды. Я не стала спрашивать, какое было его желание. В этом не было нужды. Словно ведомая чем-то свыше, я тоже отломила крошечный кусочек хлеба, подержала его на ладони, согревая теплом своих пальцев, а затем легко бросила в воду. — Пусть он будет счастлив, — прошептала я, едва двигая губами, словно боялась, что, сказав громче, разрушу этот момент. Шехзаде повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Что-то живое. Впервые за всё это время.

***

Я вошла в покои, как всегда, с подносом, стараясь не нарушить привычную тишину. Но вместо мягкого потрескивания свечей и приглушённого дыхания я услышала глухие удары ладоней по столу. — Это невозможно! — раздражённый голос шехзаде резко прорезал воздух. Я замерла на мгновение у порога, наблюдая. Он сидел за низким столиком, перед ним лежали пергаменты, покрытые ровными строчками. Его брови были хмуро сведены, а в глазах вспыхивало нетерпение. Я осторожно приблизилась и скользнула взглядом по тексту. Испанский. — Не получается? — спросила я, опуская поднос на столик. Он только нахмурился сильнее, будто вопрос сам по себе был насмешкой. Я провела пальцами по краю подноса, обдумывая, что сказать, а затем, почти не раздумывая, произнесла мягко и отчётливо. — ¿Qué es lo que no entiendes, mi príncipe? Шехзаде резко обернулся, и я заметила, как в его карих глазах мелькнуло удивление. — Ты… — он моргнул, будто не веря услышанному. — Ты говоришь на этом языке? Я улыбнулась — едва заметно, уголками губ. — Да, шехзаде. Он выпрямился, не сводя с меня взгляда. — Но… как? Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло. Сказать правду было невозможно. Я лишь пожала плечами, пряча тень былых воспоминаний. — Когда-то давно слышала его. Если хочешь, могу помочь. В комнате воцарилась пауза. Он изучал меня, взгляд его стал внимательным, оценивающим. А потом… — ¿Puedes ayudarme? — Мягкое, неуверенно. Я кивнула. И в этот миг между нами появилась ещё одна, едва заметная, но прочная нить доверия.

***

Махидевран-султан находилась в хорошем расположении духа. С утра вкусно позавтракав, проведя время с Валиде-султан, так как сейчас она была единственной супругой султана, а ее сын стал еще ближе к трону, и соответственно, отношение матери султана к ней поменялось. Забрав сына после окончания занятий, она направлялась в свои покои, и решила пройти через ташлык. Все же ей нужно нынче поддерживать свой статус. Когда она приблизилась к проходному коридору, евнух возле дверей громко объявил. — Дорогу! Баш-кадина Махидевран-султан Хазретлери! Девушки соскочили с мест и склонились в поклоне. Они замерли на какое-то мгновение, а после приподнялись и взглянули на женщину. — Девушки, как поживаете? Всё ли у вас в порядке? Может нужно ли чего? Она улыбнулась, обвела всех взглядом и подтолкнула сына вперед. — Мы с шехзаде Мустафой пришли проведать вас. — Все хорошо, госпожа. — Спасибо вам! — Молимся о вашем здоровье. — И о шехзаде. — О вашем благополучии и благополучии шехзаде. Щебетания посыпались со всех сторон, да так сильно, что резко кольнула в висках. — Девушки! Что это такое? Разве так можно себя вести перед госпожой? — Нигяр-калфа поклонилась Махидевран и строго посмотрела на рабынь. — Ну-ка! Выстройтесь-ка. Сейчас за вами Тарик-ага придет на уроки пойдете. Вы, извините, госпожа, — калфа склонила голову. — Ничего, Нигяр. Я сама хотела узнать, как дела у девушек, не нужна ли им помощь. — Да, что им может быть и нужно, госпожа. Болтают все попусту, язык без костей! — Ну тогда, хорошо, Нигяр-калфа, но смотри если понадобится помощь, то можешь смело обращаться ко мне. — Вы очень милосердны, — калфа и остальные девушки снова присели в поклоне, а Махидевран развернулась и подхватила сына за руку, чтобы выйти из ташлыка, но так и замерла на месте. Возле дверей гордо подняв голову, стола рыжая наложница. Хюррем. Живая, здоровая и улыбка до ушей. Лучше бы болезнь забрала ее, хоть какой-то прок был бы. Девушка надменно глядела на мать наследника, и даже не думала кланяться. Махидевран презрительно скривила губы, и быстро пробежалась по ней, и ее глаза остановились на правой руке рабыни. На безымянном пальце ярко поблескивало оно! — изумрудное кольцо. Кольцо, которое Сулейман делал специально для черкешенки. Откуда оно у нее? У этой змеи? Махидевран отпустила Мустафу и в несколько коротких шагов оказалась возле наложницы, и вздернула ее руку. — Где ты его взяла? Откуда у тебя мое кольцо? Ты его украла? Украла, да? — баш-кадина стало стягивать кольцо с пальца, как славянка оттолкнула ее и прижала руку с кольцом к груди. — Ничего я не крала. Султан Сулейман мне его сегодня утром подарил. Лично надел на руку. — Нет! Ты его украла! Украла! Он не мог тебе подарить мое кольцо. Снимай! Снимай, я сказала! — Не буду я снимать. Оно мое! Нигяр-калфа оказавшись возле женщин, аккуратно отодвинула фаворитку и посмотрела на Махидевран. — Госпожа, прошу вас. Здесь ведь столько наложниц, — калфа кивнула головой на рабынь, что стояли поодаль и с интересом смотрели за разворачивающейся сценой. — Пусть, немедленно отдаст мое кольцо! Отдай! Она его украла! Украла! Кто она такая? Она все у меня украла! Украла, — женщина покачнулась и Нигяр-калфа подхватила ее. — Госпожа! Стража! Все сюда! — Мама! Мамочка! — Мустафа дернулся в сторону матери, но его на руки подхватила одна из личных служанок Махидевран. Евнух поднял Махидевран на руки и понес в сторону покоев, а за ним последовали служанки с Мустафой. Нигяр-калфа резко обернулась к рабыням. — Я что вам сказал? Стройтесь! И прекрати чесать языками. Идите в класс, я сейчас подойду. А ты подойди сюда, — последнюю фразу она произнесла тише и отвела Хюррем в сторону. — Прекрати ругаться с Махидевран-султан. Она мать наследника, шехзаде. Будешь дальше так себя вести, не посмотрят на твое положение и вышлют из дворца. — Она сама ко мне пристала? Что я должна была сделать? — Промолчать. Держи язык за зубами, прекрати ругаться со всеми. И лучше займись учебой, в последнее время ты стала много пропускать. — Ладно, Нигяр-калфа. Пойду на уроки. — Девушка словно специально пропустила мимо ушей слова о ссорах.