3 Глава. Эстетика Анемона

Яркое, теплое солнце озарило всё вокруг, принося тем, кто под ним находится, тепло. Поднимая настроение тем, кто уже отчаялся, говоря всем, какой бы тёмной ни была ночь, оно всегда взойдёт и подарит надежду. Многим помогала такая безмолвная поддержка, некоторые все также продолжали видеть тьму вместо светлых лучей. Единственным, кому было всё равно на свет и тьму, был огромный, величественный Кьюби, что жил в горах отшельником, не то чтобы он этого хотел, просто выбора у него не было. Ведь единственные существа, с которыми он существовал, были люди, что нарекли его Демоном и отреклись от него. Ему было неприятно, ведь он был наследием, сыном того, кто научил их пользоваться силой. Но он наплевал на это, ибо не нуждался в их понимании. Так и проходили сотни лет в горах, многие года были прожиты во сне, но потом он уже не смог отрицать то, что ему стало одиноко. Редкие встречи с родственниками никак его не разбавляли, но он никогда не ходил к людям, потому что знал, что они по сути – трусливые существа. Но всё же, когда он решил узнать, что вообще происходит в людском мире, его переполнила ярость. Люди забыли Отца, забыли того, кто спас весь людской род, того, кто дал им силу защитить себя. Неблагодарно забыли. Кьюби хотел разрушить поселения, а ничтожных людишек растоптать, чтобы те не забывали, чьё он создание, кому обязаны своему существованию. Но Отец учил не этому, он хотел мира на земле, и они, Биджу, были созданы как баланс, как часть природы, дабы поддерживать этот мир. Тогда он в каком-то смысле помиловал потомков Рикудо, ведь Кьюби был уверен, что другие Биджу тоже в ярости, но сдерживают себя ради Отца. Три сотни лет спустя, Кьюби снова решил проведать людей, и тогда его охватила не только злость, но и жгучая, не поддающаяся контролю ненависть. Чёртовы люди свернули с пути Ниншу, исказили учение Рикудо, и, будучи охваченными жадностью, начали использовать чакру как оружие, чтобы убивать, грабить и насиловать себе подобных. То, чему Отец посвятил всю свою жизнь, было искажено людской беспричинной злобой и ненавистью. Особенное презрение вызвали прямые потомки Отца, что сотни лет воевали без понятной на то причины, ведь нехватки ресурсов не было, да даже земель было предостаточно. Тогда зачем? Почему так долго длится это кровопролитие? Почему дети умирают? Почему людишки просто не могут перестать убивать других, разве им самим не надоело терять близких? Кьюби несколько лет думал об этом, наблюдая за этими войнами, но никак не находил адекватной причины, а единственное, что приходило на ум, была «ненависть» и «жажда мести». Осознание этой простой истины чуть не заставило его напасть на людей, просто убить всех и закончить их страдания. Но потом, со временем, ему стало всё равно, Отец учил их лишь хорошему, люди сами виноваты, что исказили правду, да, он был равнодушен, хоть людишки перебьют друг друга – пока его не трогают. Как люди отреклись от него, так Лис отрёкся от них. Кьюби продолжил жить так же, как и раньше, хоть и с ненавистью в душе. Он так и жил бы до скончания веков, однако, он никогда не мог и подумать, что из-за своего очередного любопытства будет скучать по солнцу.

***

Года в темноте и пренебрежительное отношение сделали Кьюби более озлобленным на людской род. Ему было не важно, каким был человек, даже невинный ребёнок вызвал у него нестерпимый приступ жажды убийства. Особенную ненависть он испытывал к представителям Учиха Ичизоку и Сенджу Ичизоку, ведь он никогда не мог и подумать, что потомки его Отца отнимут его волю, используют как оружие и лишат самого сокровенного для любого живого существа — свободы. И ненависть лишь накапливалась, когда от него просили лишь силу и держали распятым на огромном, горящем, словно лава, камне, будто он какое-то безмозглое чудовище. И тогда Кьюби узнал, что его тюрьмой так же являются потомки Отца — Узумаки. И это было уже слишком, его братья, хоть и не «единокровные», испортили его жизнь. Эти три клана должны были быть вместе, помогать друг другу, но нет, двое из них убивали друг друга, а третий жил так, как будто его это вообще не касалось. Не важно, как сильно Кьюби ненавидел потомков Рикудо, он не мог выбраться и убить их, но он знал, что вскоре они поплатятся за своё пренебрежение к учениям Отца и его наследием. И Лис был прав, по каким-то причинам сначала исчез клан Сенджу, потом Узумаки, и он был уверен, что вскоре вымрут и Учиха, и Кьюби, если бы мог, с радостью сделал бы эту грязную работу сам. К сожалению, его желаниям не суждено было свершиться, потому он находился за прутьями своей клетки, а носителем этой тюрьмы был полукровка Узумаки. Кьюби ждал того момента, когда перед его глазами появится сосуд, который презренно начал бы красть его чакру, называя монстром и демоном. Он не знал, сколько лет прошло, ведь большую часть своего заточения спал, чтобы хоть как-то скоротать время. И в очередное беспамятство подсознание затряслось, и Кьюби не обратил бы на это внимание, так как такое происходило чуть ли не каждый день, если бы оно не начало просто-напросто разрушаться. Стены расходились огромными трещинами, а с потолка отваливались камни, с громким хлопком падая в чакру, разбрызгивая её во все стороны. Всё это происходило за прутьями решётки, сознание сосуда содрогалось, почти вся «вода», что там находилась, исчезла, и Кьюби понял, что его сосуд погибает. Лис почувствовал, что слабеет, чувствовал, что умирает. Яростный рык – и клетку сотрясает удар мощной лапы, но она также все поколебимо стоит, а злость всё нарастает, уничтожить печать Кьюби не был в силах, но он ни за что не позволит себя убить. Вся чакра, что он передавал через сильную печать – были крохи, но даже они могли залечить рану. Чакра, шипя, просачивались через прутья, слишком быстро смешиваясь с обычной, окрашивая ту в красный и устремилась куда-то в темноту. Чем больше времени проходило, тем меньше трясло подсознание, а потом и вовсе остановилось, и Кьюби, почувствовав, что руки Смерти отпустили его, вернул свою чакру. «Чёртово подсознание стало темнее… — ещё один удар не принёс никаких результатов, что заставляло злиться уже на нерасторопный сосуд, который умудрился получить смертельную рану. Тихий треск, и Кьюби прищуривается: стены расходились трещинами. — Неужели сознание сосуда разрушается?!» Гортанный рык эхом разошёлся по коридорам, во тьме засияли алые, переполненные ненавистью, глаза. Все его силы были брошены на то, чтобы насильно затянуть сосуд в подсознание. Он не знает, что с ним произошло, почему тот теряет рассудок и почему не сопротивляется, но Кьюби точно уверен, что ему не нужен овощ, что не сможет освободить его. Ещё один миг нечеловеческих усилий – и в темной комнате медленно начал материализоваться аватар человека. Удивление никак не отразилось на морде Лиса, он не умел распознавать возраст, но точно мог сказать, что его сосуд слишком мал, чтобы участвовать в битвах. Единственный ответ был только такой: его пытались убить, потому что Кьюби находился в нём. Он не испытывал никакой жалости к этому по человеческим меркам невинному мальчику, но то, что его самого попытались убить, стало новым поводом ещё сильнее ненавидеть людей и желать их мучительной смерти. — Очнись, сосуд! — рыча, Кьюби всеми силами пытался сохранить хрупкое сознание, но реакции не было, лишь стеклянные, потерявшие всякую волю к жизни, глаза. Нервно размахивающиеся хвосты создавали сильные порывы ветра, казалось, что вот-вот в клетке зародится торнадо, но этого не случилось, Кьюби решил успокоиться, чтобы найти решение на холодную голову. Он протянул лапу сквозь прутья, чтобы схватить сосуд, но она мгновенно развеялась, словно пыль, печать всё ещё была мощна, чтобы пропустить столь огромное количество чакры. Недовольно зарычав, он возвращает лапу обратно и пытается воздействовать на сосуд чакрой, что уже угрожающе надвигалась на мальчика. Кьюби еле сдерживал себя, что не добить его сознание, но, к сожалению, от жизни этого человека зависела его собственная. Лис в прямом смысле слова откачивал мальчика, как будто тот захлебнулся водой, но вместо жидкости он пытался вывести сознание наружу. Кьюби был неопытен в таких делах, так как обычно занимался разрушением воли и сознания, и восстановление проходило не так гладко, как хотелось бы. Лис сам опасался того, что что-то изменит в хрупком, но сложном механизме, ведь разрушить легче, а строить — сложно. Но хоть Лис и пытался быть аккуратным, это почти не давало никаких результатов, ибо с каждой минутой подсознание расходилось по швам. И когда Кьюби заметил, что у него хоть что-то получается, он почувствовал, что кто-то вторгся в подсознание сосуда и начал подавлять его чакру. До вторгшегося донесся полное ненависти рычание и сильный порыв ветра, воздух вокруг потяжелел от источаемой Кьюби жажды убийства. Нарушитель не успел что-либо осознать, как в один миг его волной накрыла обжигающая красная чакра, и тот исчез. Разбушевавшиеся чувства Лиса отразились на сосуде и привели его в себя, что было понятно по чуть осмысленному взгляду и спокойному, слишком спокойному, подсознанию. В ту же секунду Кьюби сделал так, как будто он вообще не возникал, чтобы не загубить свой труд. Кьюби ждал хоть какой-то реакции: плача, паники, истерики, всё, что угодно, но только не до боли разочарованный выдох, что сопровождался равнодушными словами: — Я так и знал, нужно было убить себя там, где меня не смогли бы найти и заставить жить… Прежде, чем Кьюби смог осознать свои действия, его лапа сама уже замахнулась на прутья, а чакра вышла из под контроля. Грозное рычание вырывается из его пасти, вся охватившая его злость была направлена на сосуд. Лис понял, что всеми усилия спасал того, кто пытался его убить. — Сосу-уд, как ты посмел?! — горящие в темноте глаза, казалось, могли сжечь заживо из-за переполнявших их ненависти. — Подойди сюда, я убью тебя! Обжигающая чакра надвигалась на мальчика, но тот даже не шевелился и, прежде, чем коснуться его, она утекла обратно к Кьюби. Оглушающий удар снова прошелся про прутьям, что даже и не думали ломаться, за ударом последовало и раздраженное утробное рычание. Сосуд все также не шевелился, даже не соизволил взглянуть на того, кто пытался его убить. — Посмотри на меня, сосуд! — громогласно потребовал Кьюби, находясь в тени. Мальчик поднял голову, всё ещё продолжая лежать. Лис нахмурился, видя ничего не выражающий, бездонный в своей темноте взгляд. — Почему ты хотел убить себя? — …Потому что мне всё надоело, — последовал равнодушный ответ, от которого былая злость лишь усилилась. Угрожающее рычание напомнило воздух, огромные глаза сияли источая ярость. — Это, по-твоему, достойная причина убить и меня?! — глаза сосуда спокойным взглядом смотрели прямо на исполинских размеров силуэт, от которого исходила ненависть к нему. — Ты не знал, что убьёшь и меня?! — Н-не смотри… Не смотри на меня так! Хватит! — впервые за долгое время повысил голос мальчик, что сам даже от этого растерялся, но он уже не мог прекратить кричать, дверь терпения не выдержала такой сильный напор, и всё вырвалось наружу. — Что я вам всем сделал?! Почему вы все так смотрите на меня?! Это моя жизнь, хочу, отниму её! — Заткнись, эгоистичный сосуд! — зарычал Кьюби, оскалившись, его хвосты безобразно метались, разрушая стены, а из пасти валился пар. — Если хочешь умереть, да так, чтобы не спасли, освободи меня! Освободи и сдохни! Голос Кьюби ещё долго отражался от стен лабиринта, но в ответ он не слышал ни возражений, ни криков страха, лишь немигающий шокированный взгляд на нём. Нет, не на нём, а на то, что находилось за ним. Хвосты. Глаза мальчика моментально угрожающе потемнели, что-то тихо выражая, и Лис почувствовал, что печать слабеет. Его сосуд был в ярости. — Так вот почему… Девятихвостый… — тихо пробубнил он, пожирая своим взглядом Кьюби, что даже не думал в такой момент брать контроль, он понял, что мальчик даже не знал, что является жертвой. Через секунду шёпот сменился смехом, что перерос в истерический плач. Слезы градом текли по щекам, голос срывался, нет, не катался по полу, просто кричал, но Кьюби слышал лишь вой. Лишь через минуту мальчик замолчал, его не нужно было бить или оскорблять, чтобы он сломался. Просто покажите правду. — Настрадался? — презрительно фыркнул Кьюби, ложась на землю и наблюдая за сосудом. — Да, — устало, хриплым голосом произнёс мальчик, садясь и поджимая ноги к груди. У него не было ни сил, ни желания возражать. Он эмоционально выгорел. — Теперь я понимаю, что желание быть нужным никогда не сбудется… — Судя по всему тебе жилось хуже, чем моему предыдущему сосуду… — равнодушно выразился Лис, однако, его сильно оскорбляло то, что нынешний такая тряпка, и им трясут как хотят. А особенно бесило то, что между ним и свободой стоит этот слабый человек. — А ты не пытался изменить о себе мнение, или сразу, как в руках кунай держать научился, резаться пошёл? — Я занимаюсь этим восемь лет, — несвойственно своему настроению, процедил мальчик, нахмурив брови. — Тщетно… Кьюби задумался. А зачем сразу резаться? Разве в таких случаях, когда кто-то испортил жизнь, то человек не хочет отомстить? Лис мог судить лишь по тому, что видел до своего заключения, а его предыдущие сосуды даже не думали о смерти или мести, наоборот защищали свою жалкую деревушку. Даже вполне жили полноценной жизнью, непонятно, что этому не хватило. «Из-за ненависти жителей деревни?» — сообразил Лис и нахмурился. Ему это не нравилось, ибо не причина, чтобы забирать на тот свет и его. — А почему не мог потерпеть ещё немного и добиться признания? «Так у меня хотя бы был шанс того, что вместе с тобой я сломаю и печать…» — Кьюби был недоволен, что он должен сюсюкаться с человеческим выродком, но он не мог позволить ему повторить свой глупый поступок. В конце-концов, каждое живое существо чего-то хочет, и если дать это ему, он будет вилять перед тобой хвостом. Даже у сидящего перед ним сломленного мальчишки есть желание, и он обязательно воспользуется этим. — А зачем? — он поднял безжизненные глаза, что затягивали в себя словно водоворот. — Даже если я добьюсь признания, разве моя боль и обида от этого исчезнут? Сосуд замолчал, а Кьюби нарадоваться не мог тому, что мальчишка мыслил в правильном направлении – если так пойдёт дальше, то его единственной опорой будет лишь он. Только нужно подождать немного… всего лишь чуть-чуть — Как думаешь, Девятихвостый, — от клички, данной людьми, челюсти Лиса свело. Дернув ухом, Кьюби взглянул на притихшего сосуда и уловил полный отчаянного вопроса взгляд. — Сколько из этих людей попросят у меня прощения? Один? Два? Картинки прошлого, невольно возникли перед глазами, вспомнилось, что когда-то он сам задавал этот вопрос себе. Но годы спустя он узнал ответ. Кьюби не смог сдержаться, оскал сам появился на морде. Это была усмешка, которую сосуд не видел, но прищуренные, насмешливые глаза, говорили сами за себя. — Никто… — ехидно выдал Лис, заставляя терять веру. — Они не вспомнят ту боль, что причинили тебе. Даже если ты однажды станешь одним из них, то вокруг тебя будут лишь одни лицемеры. Ведь когда ты стал сильнее, тебя нельзя обижать, иначе обижать будут их. «Жаль, что даже понимая это, сильные люди мира продолжают обижать нас», — усмехнулся человеческой глупости Лис, строя планы на счёт сосуда. Оскал не сходил с его морды, он настолько был погружён в мысли, что не видел ностальгический взгляд, направленный на его прищуренные глаза. Очередной треск подсознания привел обоих в себя; Кьюби хмыкнул: у сосуда и вправду ничего не было, тот и смерти не боялся. Наконец-то, судьба была на его стороне. Тихое, довольное рычание разносилось по коридорам, людишки даже представить не могли, насколько сильно Кьюби сейчас ликует. «Хочешь быть нужным, говоришь?» — Лис оскалился, вот и попалась нужная ниточка, за которую осталось чуть подёргать. — Теперь же ты понимаешь, что никто не даст тебе умереть, ни я, ни жители деревни, — провокационно насмехался Лис. Дави и ломай, любыми способами отстаивай свое место под солнцем! — Знай же, ничто в этом мире не принадлежит тебе, даже твоя жизнь! Сосуд дёрнулся, воздух потяжелел от безысходности, и Лис почувствовал, что мальчишка злится, но не спешит возмущаться. — Правильно, ибо на правду не обижаются! — удовлетворённо хмыкнул Кьюби, пришло время тянуть за ниточки. — Понимаешь ли, сосуд, тебя может убить другой человек, но даже в таком случае тебя спасут! Но Я, Кьюби но Йоко, я смогу убить тебя! Мальчик поднял свой выразительный взгляд, а после встал и направился к клетке. Кьюби наблюдал, как с него не сводят глаза, в которых не было ни малейшего страха, в уголке своего сознания он заметил, что это его оскобляет, но быстро отвёл эту мысль — сейчас не время поддаваться гордости. — С чего бы мне тебе верить? — сосуд достиг прутьев и без колебания вошёл в клетку к зверю, у Кьюби возникла мысль, что он и в правду повредил мозг парнишки, раз он бесстрашно делает то, что не смогут сделать некоторый закалённые шиноби. Кьюби встал в угрожающую стойку, вся его шерсть вздыбилась, хвосты безобразно метались за спиной, царапая стены, а воздух потяжелел: сосуд уж слишком многого себе позволял. — Наглец! — лицо мальчишки обгладало горячим дыханием, но он лишь прищурился, смотря на острые, словно бритвы, клыки, которые угрожающе клацами перед его лицом. Казалось, что зверь вот-вот сожрет его и не подавится. Кьюби рыкнул и выпрямился, смотря на сосуд сверху вниз, да таким взглядом, будто он самое глупое существо. — Раз ты не знал, что являешься моим сосудом, то и не можешь знать, что если я выйду на свободу, то ты умрёшь и никто не сможет тебя спасти. Бывших джинчурики не бывает… Если не веришь мне, поищи информацию, но не глупи, ибо судя по всему, все думают, что ты не знаешь обо мне. Но сосуд, мне нужна твоя помощь, только ты сможешь меня спасти и даровать эту свободу мне и самому себе. Печать успокоилась и вернулась в свое прежнее, надежное состояние, а Лис чувствовал себя отвратительно, даже ради себя, просить человека о помощи — унизительно. Кьюби бросил взгляд на мальчишку, тот смотрел куда-то в пустоту. — Мне освободить тебя сейчас? Скажи мне как, и я сделаю это! — мальчик замер, перестав дышать, и недоверчиво поднял глаза, в глубине которых тлела надежда. Кьюби на секунду остановился, на него смотрели таким невинным взглядом, как глупо. Ничто не встанет перед ним и свободой, даже если и будет препятствие, он сломает его, ибо одиноким сердцем легко манипулировать, просто нужно заставить его осознать, что кроме внутреннего демона, у него больше никого нет, и только он может дать ему то, что он хочет… Слова, столь желанные, алыми нитями захватывали сердце мальчика, заставляя его биться сильнее. Он не мог сразу довериться Лису, но в душе поселился страх, страх того, что если он откажется сейчас, то будет вынужден жить среди людей, которые сделали ему больно. — Сейчас нельзя… — челка уже давно была откинута назад и не мешала видеть в глазах сосуда некоторое разочарование. — Ты слишком слаб, и как только люди почувствуют меня, они помешают, и я не уверен, что у тебя будет ещё один шанс. Если ты думаешь, что они просто могут перезапечатать в другой сосуд, то ошибаешься, ибо только носители крови Узумаки могут сдержать мою чакру, а их давно уже истребили... Однако, знай же, если ты решишь помочь мне, тебе придется отречься от людей! Кьюби должен был удостовериться в том, что сосуд не найдёт другого выбора, кроме как слушаться его, он не мог допустить, чтобы тот хоть как-то усомнился в его словах, поэтому рассказывал лишь правду. Мальчика долго обдумывал его слова, тишина в подсознании давила на нервы, казалось, что даже непрекрающие течь трубы подлатали себя, что не нарушить этот мнимый покой. Лис не знал, что в голове у этого человека, о чём размышляет и как вообще придёт к выводу, что ему лучше слушать его, но от стеклянного, пожирающего его взгляда сосуда веяло лишь решимостью. — Я помогу тебе, даруем же нам свободу… И кто ж из людей знал, что этими словами определилась их Судьба.