I.

             Рон прекрасно знал — он идиот.       В целом, устроенная им сцена, как будто бы, была вопросом времени, но это делало ситуацию хуже. Он прокусил заусенец, и потом, матерясь, вытирал кровь о свою уже не самую чистую кофту. Они иногда стирают вещи очищающим заклинанием, но раз в несколько дней — когда вспоминают, что в этой жизни больше трёх задач: противостоять Волдеморту, аппарировать в новое место и пытаться найти, что поесть. Обычно, когда они об этом вспоминали, то очищали одежду и, по возможности, мылись в ближайшем водоёме, грея для себя небольшой участок воды. Но Рон ненавидел эти моменты, хотя казалось бы.. но просто, кроме прочего, он ещё вспоминал, что его семья под прицелом.       Конечно же никто не верит вранью, что он болеет. Конечно же, их держат (или, по крайней мере, держали в августе, когда Рон имел с ними хоть какую-то связь) на легальном положении потому что думают, что они как-то с ним контактируют. Разве могли сентиментальные Уизли бросить члена семьи? А где Уизли — там Поттер.       Мысли мучали. Они путались между собой, заглушали собой любые звуки извне, и от них росли корни тревоги — разрастаясь по телу. Как и ребята, он засыпал скорее от истощения, чем от реального желания отдохнуть, потому что бывало, что не удавалось уснуть на протяжении двух или трёх суток, чаще всего из-за того, что это была его очередь носить медальон. И даже в бессознательном его не покидали страхи.       Они скребли черепную коробку, придумывали самые разнообразные худшие сценарии, а каждый раз, когда они думали, что вот-вот попадутся, в ушах стоял белый шум. Ужас больно сжимал его грудную клетку большую часть времени, не позволяя сделать полный вдох.       А голод жестоко перекручивал желудок, вызывая иногда такие спазмы, что хотелось просто умереть. Рон позволял себе жаловаться всё меньше — он прекрасно знает, что Гарри и Гермионе тоже больно, к тому же, они всё чаще ссорились, если кто-то пытался начать ныть (ну, чаще этим кем-то был он, конечно, но в любом случае). Они всё чаще смотрели друг на друга волками, а ему всё чаще было не до самочувствия друзей — внутри всё копилось и копилось, было плохо, одиноко, больно. Страшно. И никого нет рядом: они даже друг для друга больше не могли быть поддержкой, потому что медленно разваливались от внешних условий и угроз, а изнутри душу и разум разъедало ядовитое влияние тупого артефакта Слизерина.       И вот он здесь. Палочку отобрали. Руки больно заломали. Пнули в живот, отчего перед глазами всё засверкало, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Ему не дали согнуться пополам от боли, и от этого стало хуже. Поблизости воняет кровью. Тело в кустах — магглорождённый.       Из-за аппарации его затошнило сильнее, но он пока держался. Щурясь, поднимает голову, и сердце в груди забилось быстро, отчаянно, напуганно.       Да ладно.       — Рональд Уизли, — какая-то странная эмоция на лице у Малфоя старшего, а ему хочется умереть.       Он что, правда попал напрямую в руки Пожирателей, как только сбежал от друзей? Это даже не смешно.       Учитывая, что он выглядит как чёрт, — с осунувшимся бледным лицом, синяками под глазами, в грязной одежде, — и был пойман в лесу достаточно далеко от ближайшего даже маггловского населённого пункта, совершенно очевидно, что нихрена он не болел, сидя дома.       Когда егерей отправляют искать поблизости от того места Поттера и Грейнджер, Рон почти что выдыхает с облегчением, но вовремя сдерживает себя. Хорошо, что он в порыве гнева аппарировал как можно дальше от их небольшого лагеря, и никого эти идиоты там не найдут. Хоть какая-то польза: Рон бы не пережил, если бы стал причиной поимки Гарри и Гермионы. А так, его глупость вредит только ему самому.       — Должна признать, — мягко покачивая бёдрами, произносит Беллатрикс, расхаживая по комнате, — Я даже удивлена. Ты и твои маленькие друзья прятались от нас почти три месяца.       У Рона нервным тиком дёргается глаз, и тот факт, что его мозг фокусирует на этом внимание, вызывает только больше отчаяния. В голове слишком много мыслей, он не успевает уследить. Ему нужно срочно как-то отсюда выбираться. Но.. но как? Плечи больно стягивает назад, отчего его позвоночник неприятно напрягается, потому что его руки очень туго связали за спинкой стула. Он, морщась иногда, слабо двигал пальцами, потому что ему казалось, что его запястья теряют чувствительность.       Сердце бешено колотилось в груди, ударяясь о рёбра так, будто вот-вот выпрыгнет. Ему казалось, что у него очень высоко поднялась температура. Живот всё ещё болел после пинка (наверное, остался синяк), и от сочетания всего этого с отчаянными, судорожными мыслями, он сидел на этом стуле просто потому что привязан. Иначе он бы точно свалился — его тело слишком слабое.       — Ты ведь умный мальчик, — она почти бережно касается его щеки, убирая лохматые рыжие волосы за ухо, и от этого мутит сильнее, — Возможно, если ты сам расскажешь мне, где твой драгоценный Поттер, то я даже прощу тебе любовь к грязнокровкам.       Рон сглатывает. Его мысли летят, как сумасшедшие. Он, конечно же, не собирается ничего говорить. Вспомнилось, как он случайно подслушал разговор Грозного Глаза с Фредом, — тот полушутливо спросил, что делать, если попал в плен, — тогда они ещё находились в доме на Гриммо, были живы и Сириус, и Грюм. Фраза о том, что нужно нести любую чушь, всё подряд, чтобы не сказать правду, повторяется в его голове на фоне общего шума. Потому что когда тебя пытают и ты молчишь — это раздражает твоих мучителей, и они хотят причинить тебе больше боли, чтобы ты заговорил.       Он надеется, нет, даже молится о том, чтобы Гарри и Гермиона успели переместиться на новое место, пока на нём не применили Веритасерум.       — Ну что, Уизли?       Она смотрит на него в больном предвкушении. Рон пытается совладать со своим голосом.       — Я.. я никогда ничего вам н-не скажу, — выходит как-то жалко, но, извините, его собираются пытать. Он не готов к этому.       Хочется, как было на уроках Люпина, встать и сказать, что он не хочет участвовать в этом. Чтобы Ремус мягко ему улыбнулся и сказал, что если слишком страшно, можно не делать этого прямо сейчас, но стоит попытаться снова чуть позже. Неизбежность боли убивает. Он не хочет. Пожалуйста.       Его дыхание становится рваным, его грудь ходит ходуном, и при этом в лёгких всё равно недостаточно кислорода, он даже не пытается скрыть свой страх, потому что он не хочет, чтобы его пытали. Он не станет умолять вслух, но он мысленно просил, чтобы кто-то отменил происходящее. Чтобы ему дали паузу и отвели домой.       Беллатрикс, в целом, явно надеялась, что он не станет сотрудничать — тогда можно развлечься, наказать за предательство чистокровия, за то, что он так долго помогал Гарри прятаться от Волдеморта.       Её палочка направляется ему в солнечное сплетение. Ему кажется, будто тело схватывает болью до того, как красная вспышка ослепила его.       Он никогда не чувствовал нечто подобное. Каждую мышцу будто сводит судорогой одновременно, особенно больно в районе сердца. От того, что он дёргается, пытаясь сжаться, верёвки сильнее стягивают плечи, мышцы спины и запястья. Агония растекается раскалённой лавой по венам, и ему тяжело дышать, потому что горло словно в тисках. Собственный крик его оглушает, а перед глазами потемнело. Пустой, голодный желудок скручивается в трубочку, мышцы живота сводит, и его тошнит прямо на собственные штаны. Горло царапает, он задыхается, а приступы боли не отпускают ни одну часть его тела. Горячие слёзы обжигают щёки.       С него снимают проклятие, и он едва ли слышит смех Беллатрикс.       Пытаясь отдышаться, он давится собственной слюной и кашляет. В нос бьёт неприятный запах желудочного сока, зубы болят от того, как сильно он стискивал свои челюсти, пытаясь пережить эти мучения. Мышцы зудяще ноют, его положение на стуле доставляет колющую боль, и он всхлипывает. Он не такой храбрый, как Гарри или Невилл — они выдерживали Круциатус стойко, они не сдавались. Но ему больно, ему страшно.       Рону в этом году исполнилось семнадцать — он не хотел умирать.       Ладони горят. Он исцарапал их, сжимая кулаки в конвульсиях. Его всего колотит. Как же плохо. Рон хотел упасть и немножко полежать — совсем чуть-чуть. Чтобы ему сказали, что с него хватит, и он может отдохнуть. Поспать. В тепле. Пожалуйста...       — Где Гарри Поттер? — чётко выделяя каждое слово, спрашивает женщина, запустив пятёрню в его мокрые от пота волосы, поднимая его голову. Учитывая, каким безвольным и слабым он был сейчас после шестиминутного круциатуса, это не составило большого труда.       Он облизывает сухие, потрескавшиеся губы, с трудом сглатывает, и хрипло отвечает.       — Когда.. я б-был ребёнком, у меня был.. п-плюшевый мишка, и мой с-старший брат обиделся... на меня, и превратил его в-в паука.. я так испугался, ч-что до сих пор боюсь...       Беллатрикс удивлённо моргнула, взглянув на парня, как на сумасшедшего. Не был же он так морально слаб, чтобы повредиться умом после одного проклятья? А в голове Рона не осталось ни одной дельной мысли, он забыл всё, о чём думал. Его сознание цеплялось теперь лишь за одно — нести любую чушь.       — Ты из меня дуру делаешь! Мальчишка! — поняла Лестрейндж, крепко сжав его волосы, так, что он заскулил, — Круцио!       По мере второго раунда, что стал дольше, чем первый, он полубезсознательно звал маму, затем папу. Ему хотелось получить помощи. Хотелось, чтобы кто-то за ним пришёл и прекратил это. Чтобы мама обняла и поцеловала в лоб, сказав, что он большой молодец. Чтобы папа успокоил — опасности больше нет.       Но никто не придёт. А сердце бьётся слишком больно.       Он не знал, когда потерял сознание. Но это, в целом, неважно, потому что, как ему показалось, уже через секунду его привели в чувство, ему задавали один и тот же вопрос, — где Гарри Поттер? — и на каждый бредовый, едва ли внятный ответ, насылали новый круциатус. Ощущение агонии сливалось в одно общее состояние мучительной, тупой боли в каждой части тела, и Рон уловил мысль, что неудивительно, что родители Невилла сошли с ума. Ведь их пытали два дня подряд. А его — всего лишь полтора часа. Но он уже хотел сойти с ума, что угодно, лишь бы это закончилось.       Когда его стошнило в третий раз, почему-то всё прекратилось. Его развязали, и прежде, чем он упал, кто-то левитировал его.       Потом — ничего.       Очнулся он в тёмной, непонятной комнате, где ясно ощущался холод. Мороз впивался в измученные мышцы мелкими, болючими иголками, но Рон не находит сил даже поёжиться. Он приоткрывает рот, делая рваные вдохи, и пялится в чёрный потолок из-под полуприкрытых тяжёлых век стеклянными глазами. В голове полная каша, он даже не помнит, где находится и почему ему так плохо. Двигает пальцем и понимает, что его чем-то накрыли. Но, учитывая, как ему холодно, это мало чем помогло. Его глаза сами собой закрываются обратно. Его лба касается чья-то рука.       — Мама...       Едва слышимо, будто маленький ребёнок, он зовёт мать. Ему хочется, чтобы она о нём позаботилась, как в детстве. Чтобы она пришла — и все неприятности ушли, ему больше не было так страшно и больно, так холодно и одиноко.       — Тише, мальчик. Всё в порядке, — незнакомый голос не пугает, потому что он в целом с трудом соображает, — Спи.       И, как и было велено, Рон снова теряет сознание.       Открывая глаза во второй раз, тело уже не болит так сильно, скорее, конечности затекли, и он чувствует себя отвратительно слабым. Но на этот раз, он может хотя бы более ясно мыслить, пусть и в голове всё ещё, по ощущениям, запутанный, вязкий кисель. Он вспоминает, где он и что произошло, и понимает, что будет происходить, и от этого внутри всё холодеет и разбивается. Хотелось забиться в угол и плакать от отчаяния.       Его плеча кто-то касается, и, повернув голову, Рон мог бы удивиться, будь у него силы. Это же сам Олливандер — мастер волшебных палочек... который, между прочим, пропал ещё летом прошлого года. Они все думали, что он погиб. И вот он где... как оказалось. Да уж. Не так он бы хотел найти этого человека живым, ох не так.       — У тебя температура, — вздыхает мужчина, хмурясь и явно недовольный тем, что он видел, — Ты провалялся без чувств два дня. Как тебя зовут?       — ..Р.. Рон... — он едва может произнести собственное имя от смеси шока и боли. Горло всё ещё сильно першило после криков, а голос скрипел.       — Угораздило же тебя...       Он ругается себе под нос, и кладёт ладонь на центр его груди, и его вдруг наполняет приятное, согревающее ощущение, похоже, являющееся магией Олливандера. Рон сглатывает, и чувствует небольшое облегчение. Ему хочется закрыть глаза и проснуться дома с мыслью, что всё это, война, Волдеморт — это его затянувшийся ночной кошмар.       — Завтра тебя снова заберут для допроса.       Дыхание сбивается. Становится снова плохо, хотя блевать уже нечем. Рон позволяет себе на секунду расклеиться. Поджимая губы, он зажмуривается, и резким движением закрывает лицо слабыми руками, протяжно, в отчаянии заскулив побитой псиной. Ему так нужен был перерыв, но никто его об этом не спрашивает. Всегда нелюдимый Олливандер неловко сидит рядом, не зная, как утешить мальчишку.       Он знает, что после того, как он оказался в плену, его семья точно будет в нелегальном положении, их начнут преследовать, и всё, что он мог, это надеяться, что они себя защитят.       Утешало, разве что, одно. За два дня, что он лежал тут без сознания, Гермиона и Гарри не были схвачены, и наверняка они уже переместились в совсем другое место, так что даже Рон теперь не знал, где они. А ему надо придумать, как вызвать у себя рвоту, когда Беллатрикс станет скучно его мучить, и она примется за Веритасерум — всё же, он владеет кучей важной стратегической информации.