1. Обретение

В момент, когда последняя плотина, разделявшая в ее сознании понятия реальности и фантазии, не выдержала напора и с треском сломалась, - крррэк! - она обрела способность отстраненно наблюдать за происходящим, одновременно оставаясь в центре событий. Над всеми чувствами, ещё недавно имевшими такую власть над ней, теперь единолично царствовал интерес. События и воспоминания выстраивались в причудливые цепочки: например, ей стало казаться, что мужчина, что-то рассматриваюший на соседней полке в супермаркете, опасный маньяк, выслеживающий ее; но вместо того чтобы испугаться, она, проходя мимо, похлопала его по плечу, улыбаясь, чем давала понять, что знает его секрет. Очень довольная собой, она прошла на кассу, где снова встретилась со своим мнимым преследователем, который теперь внезапно оказался ее бывшим одногруппником (необычное имя, кажется, что-то вроде Два-месяца-думала-о-самоубийстве?), великодушно избавив потревоженного маньяка от необходимости реагировать на ее глупую выходку. Незаметно похлопала в ладоши, восхищенная своей изобретательностью. Это было весьма остроумно! Предложение выпить прозвучало банально, чересчур ожидаемо, и на миг она разочаровалась, но фантазия тут же нашлась, добавив: "У меня дома", - согласилась, чтобы узнать, куда ещё заведет ее новое восприятие, свободное от причинно-следственных связей. Позволила себе всю дорогу смотреть на его красивое тело и довольно усмехнулась, заметив, что это ему польстило. Попыталась поцеловать его на выходе из машины: он жадно притянул к себе ее голову, больно обхватил шею. В последовавшие за этим несколько отрывистых мгновений удушья (механические движения рта неприятно напомнили ей выброшенную на берег рыбу) она не сопротивлялась: в позиции "наблюдателя" ее будто бы ничего не касалось; с точки зрения изящества было даже чудесно, что он все же оказался маньяком... Экран несколько раз мигнул и наконец погас: за эту короткую паузу она окончательно решила, что попала в своего рода осознанное (хотя и не вполне управляемое) сновидение, от которого, скорее всего, уже не проснется; это давало ей право участвовать в происходящем, как если бы все это было правдой, и одновременно - ничего взаправду не принимать. Подавшись вперёд, затаив дыхание, она смотрела за своей стремительно проносящейся жизнью из зрительного зала, и осознание того, что сзади - твердая, бархатистая спинка кресла, приятно кололо и согревало спину. Из положения глупой комедии жизнь мгновенно перешла в положение искусства, стоило только избавиться от некоторых тормозящих ее условностей: чувство боли, например, совершенно пропало вместе с необходимостью защиты своего тела, - теперь оно относилось к ней не больше, чем персонаж в видеоигре относится к игроку: по мерцающей красной рамке можно понять, что твой персонаж страдает, но не ощутить того же, что он. Кроме того, - и это было самым прекрасным, - она не следила, как раньше, за неповоротливым течением чужой фантазии (бога? судьбы?), но вместе со своим подсознанием участвовала в непрерывном творческом акте: предполагаемое ей мгновенно становилось действительным, абсурдное - само собой разумеющимся, маловероятное - тем, что случится наверняка. ...Когда пыльненький, желтоватый проектор снова хрипло, но с чувством старческого достоинства захрапел и затарахтел (конечно, если не брать в расчет возможность того, что она умерла прямо там, на сиденьи, в нелепой последней попытке дотянуться до его губ, - а может быть, и гораздо раньше), перед ней была уже совсем другая картинка. Сначала комната показалась ей какой-то бесформенной и пустой, не подающей признаков жизни; очень скоро она начала обрастать предметами и затягиваться текстурой, напоминая театральную сцену, на которую в спешке, прямо во время действия выносятся декорации. Их было немного, - но все же вполне достаточно, чтобы понять: если она ещё не умерла, то непременно умрет в этой самой комнате. Разложенные на столе инструменты, плоды ее фантазии, которым та поленилась (или постеснялась) давать названия, вместе с громоздкими средневековыми аппаратами, служащими для распятия человека в различных позах, предупреждали об опасности так ясно и однозначно, что ее душа тут же наполнилась радостным предвкушением. Возникшая догадка заставила ее посмотреть вниз, вернее, просто прижать подбородок к груди: да, она была связана, и лежала на чем-то вроде больничной койки. Машинально, желая скорее удостовериться в невозможности этого действия, чем действительно совершить его, она попробовала развязать путы, и внезапно, - с лёгкостью, свойственной сновидениям, - ей это удалось. В задумчивости разминая кисти, ещё не совсем понимая, что делать с этой свободой, требовавшей от нее предпринять что-то немедленно и решительно, к чему она была не готова, она подошла, чтобы осмотреть пугающие, как будто ежеминутно изменяющие форму приспособления, - и тут увидела в дверной проем его белую, облаченную в халат спину, а чуть выше - розовый, гладко выбритый, ничем не защищённый затылок. Тут же чья-то невидимая рука услужливо нарисовала в воздухе предполагаемую траекторию полета, призывая ее "не упускать свой шанс". Ей вдруг захотелось чем-нибудь огорошить свое сознание, действовать не по сценарию и посмотреть, как оно с этим справится. Уже занеся для броска руку с предметом, принявшим форму небольшого молоточка, зачем-то заострённого с обеих сторон, она вместо того, чтобы запустить им в неподвижную поблескивающую мишень, наигранно вскрикнула и разжала пальцы. Спустя мгновение послышался возмущенный стон падения: ей показалось, что весь мир на мгновение замер, не смея вздохнуть, - но похититель ее уже повернулся. С радостью и восторгом она почувствовала, как ее тело наполняется дрожащим, пульсирующим страхом, невольно сжимаясь, видимо, чтобы получше сохранить бесценную влагу, - ощущение, которого она не помнила задолго до происшедшей с ней перемены, и поэтому теперь снова пробовала на вкус, не давая себе сразу окунуться в него с головой, экономя каждую каплю, смакуя и наслаждаясь, как если бы это была роса, неожиданно выступившая на всегда сухом листе какого-нибудь пустынного растения. Страх придал ей смелости: она заранее решила, что издевательски рассмеется, когда увидит его перекошенное от ярости лицо, - но, к ее разочарованию, он вовсе не был ошарашен или озлоблен. Он смотрел на нее так, как будто знал о ней какую-то тайну, причину ее необъяснимого состояния, - так смотрят родители на несмышленных детей или врачи на своих недоверчивых пациентов. Она сразу как-то смутилась и оскорбилась из-за того, что снова не получилось сбить, заставить запнуться изворотливую фантазию; захотелось сказать ему что-нибудь обидное, но ее горло никак не хотело издавать звук, похожий на человеческий голос; получилось только сдавленно вскрикнуть: - Ну что ты на меня смотришь? Что это значит? Она испугалась, что он проник в ее сознание, догадался, почему она ко всему так внимательно-безразлична, и удивилась этому (так она узнала сразу о двух своих способностях - пугаться и удивляться). До этого у нее не было сомнений, что перед ней только случайный образ, без спросу выбравшийся из ее непослушной памяти и как-то уж слишком прочно прописавшийся в не принадлежащей ему реальности, но покладистый и не претендующий на существование в отрыве от нее: своим чуть снисходительным взглядом, улыбкой (Я-знаю-о-тебе-больше-чем-ты-сама) он как-то опасно выделился из окружающей обстановки, налился плотью и кровью, - такого права она в своем новом состоянии не давала даже себе. Она бы с лёгкостью выдержала любое покушение на надоевшее, жмущее тело, из которого она выросла: оно так натирало ей! Но сбросить его, не обнажив комфортно устроившееся внутри сознание, было нельзя. Только за этой естественной четвертой стеной она чувствовала себя в безопасности; он даже не мог представить, как неприлично было улыбкой своей прилипчивой вторгаться в ее личное, такое улиточное пространство. Ее смущение, смещение и смешение, видимо, смешили его, а ее бесила его спесивость, - что поделать! - она была импульсивна. Но он все стоял пассивно, вместо того, чтобы сказать, связать или растерзать, - вшик! - она тряхнула головой, чтобы избавиться от навязчивого потока рифм.