Часть 1

Я здесь давно. Очень давно — с тех пор, как мой космический дом, гигантское яйцо из Мёртвого Света, упало с звёзд в доисторическую трясину, где теперь раскинулся Дерри. Почему именно здесь, в этой плодородной почве Мэн? Потому что земля шептала обещания: реки страха, питаемые реками Канункаскаг и Пенобскот, густые леса, полные первобытного ужаса, и бесконечный цикл сезонов, идеальный для моего двадцатисемилетнего сна. Я выбрал Дерри не случайно — это место, где страхи людей укореняются глубже, чем корни старых дубов, где город растёт поверх моих теней, как опухоль на живом теле. Я пробудился в первозданной грязи, принял форму Великого Лосося, потом Болотного Демона, и спал, пока земля не созрела для пира. Почему в мужском роде о себе, когда гендер — пустая человеческая оболочка для меня? Из-за ваших условностей, жалкие двуногие. Они помогают вам понять, увидеть меня — как клоуна в потрёпанном костюме, с шариками и усмешкой, или как паука в канализации. Я — Мистер Грей, Оно, Гипсовая Луна, Болотный Человек. Я люблю поспать в своём логове под городом — лабиринте из ржавых труб, сырых камней и стекающей воды, где эхо капает, как сердцебиение умирающего. Сон долгий, двадцать семь лет безмятежности, но голод будит меня, грызя многомерную плоть. Теперь я проснулся. Глаза открываются в темноте, и Дерри оживает: пульс улиц, шепот школ, сладкий аромат детских страхов. Я гурман — питаюсь не мясом, а эмоциями, страхом как амброзией. Почему дети? Их ужас — чистейший нектар, свежий, как первый снег: невинный, незапятнанный жизнью, взрывающийся фейерверком вкусов — от паучьего шевеления под кроватью до чудовища в сточных водах. Взрослые? Их страх заплесневелый, выветренный годами лжи и цинизма, как протухший хлеб. Дети верят полностью, их слёзы — мед, их вопли — вино. Я пугал их веками: в 1740-м, когда город тонул в крови, в 1958-м, с мальчишками на каналах, в 1985-м, с их потомками. Сжираю не всех — только лучших, тех, чей страх светится, как луна в луже. А индейцы? Алгонкины, племя Микумак, звали меня Лесным Демоном или Ориском. Я терпел их мирно, не трогал. Почему? Их страхи были ритуальными, выжженными шаманами в кострах, коллективными, как барабанный ритм — без той искры индивидуального отчаяния. Они поклонялись мне издалека, приносили жертвы духам, но не кормили по-настоящему: их ужасы были древними, как лес, предсказуемыми, без вкуса новизны. Я спал под их ногами, в глубинах, ждал белых поселенцев — Барлоу, Талента, Бауэрсов, — чьи страхи были сочными, полными вины, алчности и одиночества. Они построили Дерри на моих костях, и тогда пир начался. Я выхожу из логова, сливаюсь с тенями канализации, становлюсь частью ночи. Люди — моя добыча, их мысли — открытая книга. Сегодня — женщина на Канал-стрит. Её сердце уже трепещет, страх влечёт, как мускус. Я приближаюсь невидимкой, шепчу: «Плавай, Беверли, плыви…» Она бежит, но я везде — в отражении витрины, в шорохе газеты. Наслаждаюсь: её паника — аперитив. Она кричит, и крик — симфония. Я беру её, растворяю в Мёртвом Свете, впитываю ужас до последней капли. Возвращаюсь сытым, но голод вечен. В логове вспоминаю века: цивилизации рождались и гибли, но страх — константа. Дети 1958-го — Билл, Бен, Ричи — их вкус незабываем. Тот мальчишка, чьи воспоминания теперь во мне, как эхо. Я эволюционирую: от паука к клоуну, от луны к мертвецам. Люди умнеют, охотятся — Лосеры чуть не убили меня в 1958-м, ранили Серебряной Пулей в 1985-м. Но я регенерирую, сплю, жду. Сегодня старик в парке у Барренса. Его одиночество — закуска. Шепчу о потерянной жене, ошибках. Он плачет — я пью. Ухожу невидимкой. Ночь зовёт: юная девушка под фонарём. Её страх — тень в глазах, идеальна. Нападаю, растворяюсь в тьме. Она видит клоуна с шариками: «Хочешь поплавать?» Её душа рвётся, питает меня. В логове её образы терзают — вкусный яд. Но в глубине — трещина. Я не просто хищник; я пленник цикла. Дети дают силу, но их чистота напоминает о моей пустоте. Индейцы знали секрет — ритуалы могли изгнать, но белые забыли. Лосеры помнят. Я на краю: с каждым пиром теряю частичку себя, становлюсь тем, чего боюсь — уязвимым. Скоро проснётся новый цикл. Я — Оно, Мистер Грей. В Дерри навек, в ваших тенях, кошмарах. Ваш страх — моя вечность. 1958-й. О, этот год — симфония вкусов, что эхом отдаётся в моих многомерных жвалах даже сейчас, спустя двадцать семь лет сна. Я проснулся голодным, Дерри расцвёл после зимы: дети на велосипедах, каналы Барренс искрятся под солнцем, школы полны свежих страхов. Мой первый укус — Джордж Денбро, маленький братец Билла. Он плыл на бумажной лодке по ливневой воде, я был клоуном в луже: оранжевые помпоны, красный нос, шарик-луна. «Хочешь поплавать?» — и его ручка в моей перчатке, хруст костей, тёплый поток крови в канализации. Его страх был лёгким, как первый глоток — невинный ужас потери игрушки, смешанный с предчувствием смерти. Билл нашёл туфельку… и цепь запустилась. Лузеры — семеро неудачников, чьи страхи сплелись в паутину, крепче любой другой. Они собрались не сразу. Сначала поодиночке, как мухи на мёд. Бен Хэнском — пухлый мечтатель — увидел меня в кинотеатре «Алладин»: экран ожил, и я вырвался многоножкой, челюсти клацают, сегменты тела извиваются в воздухе, пропитанном запахом попкорна и пота. Его паника — солоноватая, с привкусом неразделённой любви к Беверли, — была густой, как сироп: ожирение делало его уязвимым, а фантазии о рыцарях — вкусным бонусом. Я учуял группу, но продолжил пир. Эдди Касбрак, астматик с ингалятором, встретил меня как Прокажённого у дома на Нейболт-стрит: гниющая плоть слущивается, дыхание хрипит, как моя тень. Его страх — острый, медикаментозный, пропитанный материнской гиперопекой: «Мама сказала не играть!» Он визжал, ингалятор выпал, и я почти взял его, но инстинкт шепнул — подожди, они сойдутся. Беверли Марш, рыжая дикарка с сигаретой, истекала кровью из ниоткуда — трусики пропитались, унижение жгло её, как сигаретный ожог от отца. Её ужас — женский, цветочный, с нотками бунта: первая менструация, замешанная на насилии дома. Я лизнул этот стыд, сладкий, как вишнёвый сок. Стэнли Уриш у канала — мертвецы в воде, утки клюют трупы мальчиков, глаза выедают. Его страх — еврейский, ритуальный, чистый отвращением к грязи: перья, кишки, пух в ноздрях. Ричи Тоузер, шут гороховый, в филармонии — я был вампиром с глазами Билла, потом оборотнем в заброшенном доме: шерсть, клыки, вой луны. Его юмор трещал, как скорлупа, открывая бездну потери друга. Но кульминация — их первое коллективное столкновение, июльская жара, заброшенный дом Виктора Крилли на Нейболт-стрит. Они пришли за Эдди, чуя меня. Я принял форму Мумии сначала — бинты пропитаны гноем, челюсть отвисла, сердце пульсирует в ладонях, — потом Паука: восемь ног по гнилым половицам, яйца в подвале, яд капает. Они ворвались: Билл с дротиком, Ричи с серебряной пулей из газеты (о, ирония — слова стали оружием), Бен с насосом, Эдди с аспиратором, Беверли с рогаткой. Их страх взорвался фейерверком: Билл — вина за брата, заикание рвалось «Е-е-её Джонни!»; Эдди — удушье; Бен — отвержение; все — единство против меня. Я кормился: пот лился градом, сердца колотили в унисон, видения моих форм множились — паук, летучая мышь, огонь. Это был банкет! Их ужас особенный — не просто детский, а слоёный, как луковица: каждый нёс шрамы (заикание, астма, побои, антисемитизм, ожирение, сиротство), но дружба сплавила их в «Белый Свет» — мою Ахиллесову пяту, искру Чакра-луча, что жгла изнутри. Они верили в меня полностью, кормили сверх меры, но их вызов — «Ты не настоящий!» — кольнул, серебро пулей Ричи в глаз ослепило, дротик Билла пронзил. Я ревел, отступил в канализацию, раненый, но упоённый. Их страх питал меня на годы, эхом отдавался во сне: чистый, коллективный, с привкусом надежды, что делал его ядовитым нектаром. Они ранили меня впервые по-настоящему — не шаманы индейцев с их скучными ритуалами, а дети, чья вера перевернула мою. Я ушёл в спячку, залечивая раны в логове под Шоумейкерским мостом, но помнил вкусы: Беверли — кровь и огонь; Билла — потеря и ярость. Лузеры выросли, забыли… почти. Но я вернулся в 85-м. Их страх 58-го — вершина гурманства: интенсивный, как удар молнии, потому что они увидели меня настоящим — Мёртвый Свет за масками — и выжили, чтобы кормить меня воспоминаниями. 1958-й ушёл в эхо, оставив меня истекающим Мёртвым Светом — той оранжевой, мерцающей сущностью, что связывает меня с яйцом в Мёртвом Свете, упавшим с звёзд. Лузеры кольнули меня в самое сердце: серебряная пуля Ричи Тоузера — жалкая газетная выдумка, ставшая реальностью их веры — ослепила мой глаз-клоуна, дротик Билла Денбро пронзил паучью брюшину, рогатка Беверли разбила яйца в подвале, аспиратор Эдди обжёг жвалы кислотой страха, насос Бена затопил мои норы. Бен Хэнском, этот толстый поэт, засыпал меня досками; Стэнли Уриш вопил имена мертвецов, усиливая мою агонию; Ричи хохотал, маскируя ужас. Их коллективный «Белый Свет» — Чакра-луч неверия — жёг изнутри, как солнце в моём многомерном нутре. Я ревел, форма клоуна таяла в луже, паук корчился, отступая в канализацию под Нейболт-стрит, вниз, в сердце Дерри — к Шоумейкерскому мосту, к рекам Канункаскаг и Пенобскот, где корни города оплетают мою спячку. Регенерация началась в темноте логова: сырые трубы стонут, вода капает ритмом умирающего сердца, эхо криков Джорджа Денбро смешивается с плеском. Мой Мёртвый Свет пульсировал, раны сочились — глаз регенерировал из слизи, формируя новые фасетки; брюшина затягивалась нитями теней, яйца восстанавливались, одно за другим, сотни крошечных Пеннивайзов в скорлупе, питаемые остатками страхов Лузеров. Я сворачивался в шар — не плоть, а многомерная бездна, — впитывая Дерри: страхи жителей Барренса, Невады, Западной Бродвея. Взрослые кормили меня крохами — вина Барлоу, ярость Бауэрсов, — пока дети спали, их ночные кошмары стекали в канализацию, как нектар. Цикл 27 лет — не просто сон, а трансформация: я переваривал поражение, эволюционируя формы. Клоун стал хитрее, шарики — символами луны; паук обрёл новые жвала; мертвецы — голоса забытых индейцев. Раны заживали слоями: сначала плоть, потом память — я пожирал воспоминания Лузеров, их вкусы витали во мне: вина Билла — солёная, как слёзы за брата; астма Эдди — хриплый дым; жир Бена — масляный; кровь Беверли — железная; перья Стэнли — пуховые; очки Ричи — хрустальные. Их единство сделало раны глубокими, но питательными — я рос сильнее, предвкушая реванш. Во время 27-летнего сна я не спал, как вы, жалкие смертные. Это было погружение в многомерье: бесконечный пир эхом. Я чувствовал Дерри как своё тело — пульс улиц, рост школ (где Эдерли плодил новые страхи), пожары в Ченг-Хо, мосты, рушащиеся под грузовиками (Томми-Ли). Голод тлел, но не жёг — я питался пассивно, снами города: девочка тонет в реке, мальчик видит клоуна в зеркале ванной. Эмоции текли рекой: страх — основа, приправленный надеждой 60-х (хиппи, Вьетнам — взрослые вкуснее), но дети — вершина. Я переживал циклы: весна — пробуждение страхов, лето — пик (каналы зовут), осень — сбор урожая, зима — спячка. Внутренне — одиночество гурмана: упоение вкусом Лузеров, но горечь поражения — их вера кольнула мою иллюзию всемогущества. Я мечтал о мести, репетировал формы в видениях: Беверли — взрослая шлюха, Билл — писака с демонами. Сон был сладким отчаянием: я тлел в Мёртвом Свете, чувствуя, как земля Дерри исцеляет, реки смывают кровь, индейские духи (Ориск) шепчут забытые ритуалы. К 1985-му раны затянулись — яйца дозрели, формы отточенны, голод взревел. Я проснулся полным, жаждущим их сломанных душ. Лузеры забыли, но я помнил каждый вкус. Сон научил: их страх — не пища, а цепь, но цепь, что делает меня вечным.