Pretty Woman

Крукабена стонет громко, и всякий раз Дотторе приходится закрывать ей рот – в отместку женщина прикусывает его тонкие пальцы. Ему хватает мимики её румяного лица, чтобы понять, что она на седьмом небе от блаженства. Пышная грудь колышется по вине уверенных фрикций, и мужчина не стесняется протянуть свободную руку да сжать аккуратно кремовую плоть – Крукабена пумой выгибает хребет, хозяйски хватает Дотторе за жилистое запястье и направляет трогать её дальше, непристойнее, грязнее. Он подчиняется: почему бы и нет, если Крукабена так или иначе под ним? – но с некоторым недовольством: Дотторе не слишком любит, когда им помыкают женщины, – и его рука, прокладывая себе дорожку по бархатным засосам на её грудной клетке, предупредительно смыкается на шее. Рывки бёдрами теряют педантичный ритм, нарочно не давая ей перевести дыхание и как следует вобрать в лёгкие воздуха, – всё ради того, чтобы отнять руку от пухлых губ и опустить промеж её ляжек, перекатывая пальцами клитор мучительно-неторопливо, касаясь почти целомудренно и покровительственно. Крукабена ненавидит, когда с ней играют, но покорно терпит и изнывает, незаметными кругами ёрзая бёдрами под пальцами мужчины. Голубое стекло её глаз устелено похотью без всякого намёка на желание, и тонкие губы покровительственно опускаются на мокрый висок женщины, что безрезультативно желает выхватить из цепких рук Дотторе власть, ей не положенную. В каком-то роде все Слуги были одинаковыми, кусая больше, чем могут проглотить. Ни один из носителей проклятого титула не умирал своей смертью, и сколько бы политика их ни угождала всем и каждому – они гибли от рук товарищей. Лишь в случае с Клерви он считает слабость благословением. Может быть, она выживет, если "Мать" сочтёт её недостойной преемницей. Дотторе вдруг всё опротивело. Извивающаяся под ним женщина, надоедливые мысли о дочери в столь неподходящий момент, общая, никуда никогда не уходящая тревога, – но мужчина не теряет в лице отстранённости, когда нарочито медленно, точно давая себе время передумать, вытаскивает пенис из гортанно стонущей Крукабены и эгоистично кончает ей на мягкий живот. Женщина могла бы так и остаться неудовлетворённой, но Дотторе её никогда не подводил, будучи немного джентельменом и много педантом, и она зажимает его руку между ног, чуть не до хруста позвонков проминая под широкими бёдрами простынь. Не стесняясь наготы долговязого тела, мужчина встаёт с кровати и с вороньей таинственностью устремляет прищуренный взгляд в окно, желая найти там сам не знает чего и, конечно, не находя этого. Он отказывается что-то говорить Крукабене, его рука даже не тянется к стакану воды где-то подле кровати. И для него это совершенно нормально. То не акт любви, но акт стремления прояснить голову. Конечно, мужчина понимает, можно было не вовлекать свою бывшую женщину (которая, впрочем, никогда не отказывает ни ему, ни его товарищу) в эту бессмыслицу, а заняться мастурбацией, но одиночное удовлетворение делает и без того противный процесс таким тяжёлым и тоскливым... Дотторе чувствует себя покинутым. Покинутым и использованным тем, кого он видит вместо царственно разлёгшейся отдыхающей женщины, где вместо светло-рыжих, точно погашенное пламя, локонов ему чудится мощная, пульсирующая превосходством и вечностью чернота космоса, выраженная всего лишь в кудрях его мужчины. В её невыразительные, будто весенний ломкий лёд на грязных лужах, глаза он не хочет смотреть, её мягкие руки не хочется целовать, а трепетом длинных ресниц – любоваться. С ней просто не хочется быть, существовать, жить. Дотторе перестал искать причину своих парадоксальных поступков и необъяснимых умозаключений очень и очень давно, когда понял, что так недалеко и до недееспособного сумасшествия, – поэтому ему живётся легко, ничего не объясняя самому себе, почти ни за что себя не обвиняя. Быть с женщиной, глядя сквозь неё, когда вместо приторного певчего голоска желается быть услышанным низкий, с медовой хрипотцой голос любимого, – очень, как Дотторе понимает, неправильно и не по-джентельменски. Матушка его так не учила, хоть и житейским мудростям от сумерской шлюхи мужчина набраться так и не смог, как бы ни хотел почтить он её память – а советы у неё были так себе, на троечку. Молчать становится слишком горько даже для них, пассивным неприятием пожирающих друг друга. Крукабена не моргает, глядя в потолок и рукой игриво прикрывая себе половину, треть, четверть света. Подсохшая корка смермы на животе не беспокоит её, но в каком-то смысле удивительно нравится. Даже если это выглядит непристойно и распутно, женщине плевать. Она хотя бы честна с собой, своими желаниями и пристрастиями в постели. — Как дела у Клерви? — для Дотторе долгое молчание сравненно пытке равнодушием. Он питается всеми ипостасями человеческого спектра эмоций, и равнодушие – это отрава. Женщина неслышно хмыкает, вытягивая ножку и с наслаждением разминая несколько скованные мышцы. Насколько же отчаян и жаден мужчина до реакций и слов, что взрывает такую пресную тему, как их дочь? — Стабильно разочаровывающие. — хриплым мурчанием отзывается Крукабена, самовлюблённо зарываясь рукой в свои густые локоны, точно пародируя своего богатенького приятеля, что на ранг выше. — Несколькими годами ранее мне в приют попала кроха из Фонтейна – имени у бродяжки не было, и стала она Перуэр. — Дотторе прекрасно осведомлён об этом, но не прерывает рассказ издалека, вместо этого пусто уставившись в окно. — Так вот... У этой крохи больше шансов стать следующей "Матерью", чем у Клерви. — мужчина не видит, но по вине старой привычки читать настроение Крукабены по малейшей интонации понимает, что она ядовито и бездушно улыбается. — К тому же... За это горячо ратует Делец. Девочка ему приглянулась. Мужчина скрывает улыбку за облачком волос, накручивая светлую прядь на тонкий палец. Он рад. И доволен, что его слова подтверждаются прямо сейчас – в случае Клерви слабость есть благословение. — При объективной неутешительности твоих слов, мой шиповник, лично я рад. — в общении с теми, кого он искренне уважает и любит, Дотторе на корню пресекает псовые клички и "ласкательные" (на деле же – унизительные) прозвища с обеих сторон. В конце концов, для выражения глубоких чувств и искренней привязанности существуют полные имена и взгляды. — Потому что мне не польстил бы подробный рассказ близкого друга, как он насиловал мою дочь. Крукабена не меняется в лице, и на алых, припухших губах пляшет та же отравленная улыбка. Когда серьёзные темы для разговора кончаются, начинаются колкости – впрочем, очень приятные. Без пяти минут нежные и знакомые. Как когда-то. — Близкий друг? Ты так называешь своего нескрываемого любовника? — Милочка, — Дотторе наигранно и бархатисто смеётся – не своим смехом, но неосознанно пародируя Панталоне. — он и тебе не просто "Делец". — мужчина лукаво стреляет глазами, совсем не на возраст блестящими. — Или ваше прелюбодействие на моих глазах не в счёт? С царственной ленцой женщина ложится на живот и подпирает тонким запястьем румяную щёку. Мужчина вовсе не прячет взгляда, которым он оценивает её грудь, запятнанную его укусами кремовую кожу и цветущие плодами шиповника засосы. Был бы Дотторе художник-романтист, а не анатом, – мигом бы соорудил холст да только её грудь и зарисовал бы; в кровь изъел бы губы и коснулся ими к холсту в точности там же, где благоухают они в жизни. — А втроём не хочешь? Лукавый вопрос вызывает столь же лукавое хмыканье.