примагнитило

Даже на разных плюсах мы, практически сгинув Будем думать: "Как же тебя тут мне не хватало сильно" Корешок книжки знатно пожелтел, было это от временных испытаний, что пережило издание или же от того, что последние пару дней бумажное изделие успело увидеть чуть ли не все кофейни культурной столицы — никто не знает. Зимняя сессия в конце семестра наконец отступила, дышать стало легче, ведь никто удушающе не держал узлами у горла. Переносы экзаменов правда утомили, радовало, что вопрос запоздало, но был закрыт. Настало время для отдыха, уединения и скребущими мыслями, что на шаг не хотели отпускать юное тело, цепляясь когтистыми лапами за ворот бордового свитера. 12:34 — время когда в заведение толпой со всех уголков района спускались офисные работники на обеденный перерыв, заполняя пространство до нехватки, яблоко тут бы явно не смогло упасть. Скучающе тянется к мобильному устройству и улавливает всего несколько сообщений, ровно в тот момент когда взгляд цепляется за молодую пару, что весело вваливаются через дверной проем, смеясь и разрезая этим морозный воздух. Хотела бы она также?

Определенно.

В последние десять дней все начало рушится словно карточный домик под наплывом ветра. Даже если тот уверенно стоял на поверхности все равно упал бы от движений рядом. Было ли это все любимым в психологии «третьим этапом отношений» или же период когда пытаешься сохранить иллюзии о стабильности, а мир вокруг начинает медленно шататься, кажется, что все твои усилия — тщетны. Это словно стоять на берегу, зная, что волны вот—вот затопят твою хрупкую песочницу, но всё равно упорно пытаться удержать форму. И вот, когда всё, что когда-то казалось прочным, неожиданно обрушивается, остаётся лишь один вопрос: это просто неизбежность, часть неумолимого цикла, который должен пройти каждый, или же «мы» сами не заметили, как, шаг за шагом, через невидимые трещины, тихие слова и мелкие недоразумения — всё вокруг начало разрушаться? Вопросы, как маленькие камни, падают в пустоту, и ты не можешь понять, что первично — тень на стене или тот свет, что когда-то осветил этот путь. Виктория Кравченко не любила убегать от своих проблем, но сидя в помещении где—то в районе главного проспекта Нови—Сада ей просто хотелось верить, что её выбор правильный. Их союз, очевидно и так до нельзя клишированно, казалось, был готов к такому, но на самом деле все пошло наперекосяк. Случилось это тогда, когда Мирослав устало зашел в их общую обитель, тихо и решительно произнеся фразу, которая, как стрела, пронзила её сознание: «Я возвращаюсь в нашу с Даней квартиру, дело не в тебе, так будет легче на данном этапе blast»или же когда в осознание резво ударил факт, что абсолютно все находились на расстоянии. Никому не нужен был контакт ради игры, младший просто сделал свой выбор. Не в её пользу. Вернутся обратно все же пришлось. Мысли ураганами крутились прямиком на периферии её чувств: в момент когда при встрече она уловила обеспокоенный взгляд Донка, будто это он виновен во всем и отнял часть жизни художницы, его юного и наивного, хоть и быстро повзрослевшего, хотелось в объятия сгрести, только чтоб он не забивал себе голову такими неправдивыми домыслами. Как котенка за хохолок зубами, Виктория слишком к нему прониклась за время их знакомства, что оберегать хотелось, закрывать своим телом от глупостей. Тучи сгущались и в минуты медиа дня где помогая Маше и остальной команде она лишь единожды словила внимание родных глаз на себе, в ощущениях горечи когда юноша зная её эмоциональный настрой во время серьезных съемок, после того как художницу официально стали звать не только по основным вопросам специальности, не сжал ладонь старшей в успокаивающем жесте как делал всегда, даже когда их еще не связывали кандалы личной жизни — во всем, она привыкла воспринимать как обычности. 19 января девушка лично соглашается лететь на турнир в Копенгагене, не потому что хочет увидеть столицу Дании, даже не думая о личной жизни — мотивация ясна как день, желание помочь Владу который будет пытаться тянуть на своих плечах вовсе другую роль. Происходит смещение в их растительной цепочке, на одно деление и едва уловимо, но Виктория Кравченко ощущает ответственность краем уха, как кошка на охоте, отчего временно старается не думать о проблемах. Оставляет за порогом крылатого транспорта, садясь меж Плахотей и Даней нарочито сильно наклоняя корпус к более младшему и заводит беседу раньше, чем успевает уловить поднятую бровь того, кто все еще является её молодым человеком. Перелет протекает плавно, но на периферии она осознает, что игрок номер один все же ощущает — все не так. Было это из—за постоянного нахождения рядом с Мирославом в квартире или же чувств которые он мог бы назвать «родственными» к девушке, что ощущалась старшей сестрой — неизвестно, но факт оставался: у него слишком много власти над ними обоими, чтоб анализировать эмоции. Когда парень встает со своего места, направляясь в конец самолета, возле ушной раковины раздается тихое: — Все в порядке? — Не беспокойся, — улыбка выходит вымученной, Крышковец не верит, очевидно, — я в норме. Остальные этого не заметили. Даже чуткая Маша, которая на удивление научилась читать свою знакомую, что уже уверенно переходила на ступень подруги, как открытую книгу, не задалась вопросом. О холодную стену меж ними можно было овощи заморозить, если не целые суповые наборы. Заселяют их все также — один номер, одна кровать, два абсолютно отстраненных человека за две длинные недели. Тавтологическое последствие до жути неприятной последованности. Футболка с надписью «Искренность — это красиво» абсолютно фальшиво не греет кожу. Свисает до бедер и ей даже от этого кажется, голой художница себя не чувствует, не физически. Внутри сейчас буря и сама она как натянутый дрот, дотронься и током ударит. Потирает усталые глаза, размыто окидывает вид из окна — там все промышленно и серо, так еще и дожди пошли. В небольшой ванной звенит душ, разбиваясь об холод кабинки и атмосферы номера. Впервые за долгое время им приходится оставаться одним. Вчера, сразу после пребывания, они оба отключилось едва подушка успела коснутся головы, утром киберспортсмен встал раньше и сразу же покинул стены обителя. Художница определенно любила его настолько сильно, что каждые объятия ощущались до хруста костей крепкими, словно никого, кроме них двоих, не существовало вовсе. Виктория Кравченко погрязла в Мирославе Плахоте так же глубоко, как, вероятно, и он сам. Она знала количество ложек сахара в его кофе, предпочтения в молочных блюдах, точное время подъема и неослабевающее стремление вкалывать в спортзале, где трудился с той же самозабвенной страстью, что и когда-то на футбольном поле. Спортивная дисциплина и сила воли, годами, строили парня как человека, делая личность прочной, как сталь. Она сама, в свою очередь, прошла через это — была тем, кто когда-то оттачивал движения на сцене танцев, посвящая каждое искусству. Она знала каждую деталь его повседневности: как хмурится нос младшего при недовольстве, как он всегда аккурат поправляет волосы после наушников, что увесисто прижимали уши, как часто, потерявшись в раздумьях, закидывает руки за голову — жест, который сначала казался ей неудобным и даже странным, но со временем стал частью неотъемлемой, почти священной рутины. Когда вода за стеной перестала безжалостно стекать — ладони едва заметно затряслись. Кольцо на пальце обдало холодом, парные—pandora. Помнится как забавно выглядела их авантюра, когда Мирослав перетянул то на безымянный во время игр major породив слухи о своем несуществующем браке. Правда не сказать, что это было окончено по сей день, украшение все на том же месте, дальше продолжало маячить, но все смирились, что никаких подтверждений не дождаться и успокоили пыл. Они оба никогда не любили отельные халаты, поэтому когда в плохо освещенном номере резко просочились огни ванной, пробегая по поверхностям и снова исчезая. Младший садится на кровать рядом, под весом его тела та скрипит, неприятно, будто заселили их не в весьма достойный отель, а в том, где от звезд только вид на ночное небо. В руках у него телефон. Едва заметная улыбка проскальзывает на родном лице, отчего Виктория сглатывает вязкий ком слюны с горечью, будто вот—вот и её сложит пополам. Художница пытается не смотреть на него, но не может оторвать взгляд. Мирослав будто не замечает ее состояния, не ощущает ту напряженную тишину, что всё сильнее растет между ними. В глазах юноши — легкая ирония, неясная и отстраненная. Темноволосая знает, что это не просто улыбка. Это как маска, скрывающая что-то большее — что-то, что она не может понять. Или не хочет. Время, казалось бы, медленно тянется, но каждый его взгляд, каждое движение цепляют. С каждым его нажатием на экран телефона что-то внутри сжимается, как будто он ещё больше отдаляется. Виктория чувствует, как растет пропасть, и не может её преодолеть. — Ты что-то искал? — вспоминает как до этого парень открывал общую полку и спрашивает, голос слегка дрожит, но она старается держать его ровным. Младший не отвечает сразу. Он продолжает листать экран, словно не слыша её, а потом, наконец, поднимает взгляд, и на его губах снова появляется та же еле заметная усмешка. — Просто хотел переложить пару вещей, — отвечает он коротко, и в этом «просто» проскальзывает что-то странное, что заставляет Викторию на мгновение задохнуться. Но она не может позволить себе думать о том, что стоит за его словами. Первая делает шаг, подсаживается ближе и едва касается холодными пальцами теплой кожи. Родное тело мурашит, Кравченко чувствует как под подушечками рябеет. До невозможности хочется приблизиться, дотронуться и не отпускать. Слишком сильно он влиял на неё. Слишком не хватало присутствия младшего в жизни. Слишком зависима. Слишком много слишком, что от тавтологии голова идет кругом. Все же делает свой ход на шахматной доске, обвивает ладонями пояс, словно пытаясь удержать его, чтобы он не ускользнул, утыкается носом в плечо и ощущает, что плакать хочется до жути сильно. Прямо сейчас ручьем и непрерывно. Внутри всё сжимается, как если бы не просто мышцы, а сама её душа пыталась вырваться наружу, сплетающаяся в какую-то невыразимую боль. Она снова слышит его дыхание, его шаги в прошлом, его голос, всегда такой уверенный и ровный. Плакать до жути сильно. Прямо сейчас, ручьем и непрерывно, с каждым мгновением, что юноша остается рядом, и с каждым, когда мысли уносят её ещё дальше от того, что они когда-то были, замедляет движение, чувствуя её усиливающуюся близость, и на мгновение между ними стоит тишина, такая тягучая, что она становится почти невыносимой. Художница не может понять, что он думает, но его молчание тоже болит. — Хей — его голос звучит так мягко, что почти не вериться, что слышит его. В нём — что-то тёплое, почти заботливое. — Ты,— едва уловимая пауза срывается с губ, — всё в порядке? Еще один похожий вопрос за последние пару суток. Это «в порядке» звучит так неуместно, как если бы он хотел просто забыть все их прошлые разговоры, все эти незавершенные слова и недоговоренные фразы. И она, в ответ, тихо, почти шепотом: — я не знаю. Но в этом «не знаю» скрывается всё: и разочарование, и потребность, и тоска, и страх. Слезы все же срываются и бегут ручьем по раскрасневшимся щекам, по голой коже и неуловимой стене меж телами, что с грохотом падает когда парень аккурат разворачивает туловище и ловит лицо в свои ладони. Вытирает дорожки и кажется сам осознает плачевность. Они оба зашли слишком далеко в этом, но сейчас все обрушивается оттепелью. Нельзя закрываться и бегать от того кого искренне любишь. Это просто невозможно. Крепкие руки держат уверенно, так как раньше — возможно это все правда значит, что все снова будет по «правильному» В это хотелось верить. И они оба сделали шаг.