1.

Пятница. Густой людской муравейник в виде захолустного бара, полный весёлых и раззадоренных молодых людей всех сортов и расцветок. Запах пива, сигарет, сладкого ментола и фруктовой жвачки. Из динамиков звучит «Slow» группы Depeche Mode, пара студентов под песню окутали друг-дружку славными тёплыми объятиями. Вжались, впиваясь губами глубоко, облизываясь до того громко, что щелкающие звуки их языков никак не вязались с тем, что гнусно растекалось в… нём. Джеймс отрешённо махнул головой, да так сильно и резко, что, казалось, заныл сам мозг. Три пива. Две сигареты, попрошенные вежливо и с ухмылкой, — улыбаться всё ещё было крайне трудно, — и полбутылки виски. Несколько сотен баксов на липкой барной стойке. Жаркий взгляд со стороны. Он знает — на него позарился высокий, почти двухметровый мужик с широкими плечами и чёрными волосами, короткими, иголочками едва касающимися лба. Светлоглазый, но совсем не тот, кого Джеймс мог бы пригласить в свою неуютную и блеклую квартиру-студию. Не смог бы даже смотреть ему в глаза, пока тот бы его раздевал, учтиво обратив внимание на мелкие порезы на руках. «Ты сам это делал?» «Да. В пьяном бреду.» «Тебе бы к врачу. Да поскорее.» Уже было, уже промотано и давно забыто, заперто, выброшено, убито и, быть может, проглочено вместе с привкусом остаточного пойла в слюне, вязкой. Мужчина, давший Джеймсу пару сигарет, улыбается ему. Губы растягиваются, но в глазах бесстрашно мелькает вопрос. Вопрос, который Джеймс, увы, оставит без ответа. Он хотел бы позвать к себе кого-то сильного, но не может позволить себе получить внимание от кого-то другого. Кроме себя. Он — единственный, кого вычеркнуть из себя же и нельзя. Нельзя удалить Джеймса Сандерленда из Джеймса, мать его, Сандерленда. Улица холодная, руки горячие, лицо чуть покрасневшее от выпивки, переживаний, нервного покалывания и предвкушения сегодняшнего одинокого вечера. До квартиры он всегда добирается пешком. Ноги несут быстро, он больше не оборачивается, и даже не понимает, почему должен — память протёрлась, — но ругаться с собственной головой сегодня не намерен. Джеймс смотрит в льющуюся воду, покрывающую поверхность акриловой ванны. Напора достаточно, чтобы набрать целую половину за несколько минут, но он всё смотрит, как лазурная вода начинает переливаться и блестеть под белой лампочкой — тусклой, единственной. Она светит слабо, будто к потолку прибит фонарь, и освещает только это место. Только ванну, в которой вода настолько горячая, что струится паром, и ноги горят, когда Джеймс погружает их в воду. Он ложится в неё, оставаясь в одежде. Тяжесть эта приятная. Тяжесть офисной чёрной рубашки, плотных тёмных джинсов, нет только привычной куртки. Голова кружится от перебивающих друг друга эмоций, но побеждает лишь одна — восторг. У Джеймса сначала дергается кадык, затем пульсирует мышца под правым глазом. Он впитывает каждый свой вдох-выдох. Они болезненные, панические. Организм реагирует на пьяное одурманивание шоковой волной. Из холодной улицы в горячую воду, прямо в белье и одежде. С тех пор, как кроме него самого у Джеймса никого не осталось, он не позволяет никому себя трогать. Только собственные, дрожащие от волнения и стыда ладони, худые, с длинными пальцами, дотрагиваются сначала до живота; кожа и мышцы под ней тоже пульсируют, грудь Джеймса вздымается всё сильнее, выше, и когда вода не покрывает её, то прохладный воздух напоминает о том, что одежда промокла. Горячо и холодно. Прохладно и тепло. Стыдно и приятно — и хочется больше, потому что иногда всё это невыносимо. Хочется. Всегда хочется быть нужным, хотя бы самому себе. Джеймс ненавидит себя за это желание — быть нужным, быть в своих руках, единственных, которые способны дать хоть что-то, в чём он точно уверен. Он уверен, что его личные прикосновения дадут всё, чего заблагорассудится. Они дадут боль, любовь, нежность, ласку. И эта проблематика такая постыдная, настолько кромешная и ослепляющая, что чем дальше — тем сложнее дышать. Джеймс расстёгивает рубашку, трогая пальцами голую грудь. Щекотно. Тоненькая полоска шрама, оставленная ножом чуть ниже ребра, покалывает. Как хорошо быть своим. В своих руках. Никому не принадлежать, ни перед кем не стыдиться, кроме себя. Звать себя по имени. Любить себя. Вместо тех, кто не полюбит. Джеймс всё ещё плачет, когда начинает раздеваться. Рубашка плотным хлопком падает на кафель, вода всплесками рассекается по поверхности. Горячая спина касается уже разогретого бортика. Опуская голову в горячую воду, Сандерленд закрывает глаза. В нос затекает вода, заставляет кривиться, но всё под контролем. Всегда под контролем. Джеймс обнимает себя, словно ему холодно в этой обжигающей глади воды. Она ничем не пахнет, но на вкус странно-сладкая, похожая на ту, что заливаешь в кружку, в которой после кофе ещё остался сахар. Он не заслужил кого-то. Не заслужил ещё кого-нибудь разрушить. Разве что себя — и продолжает — и не остановится. Под водой тепло. Ладони трогают впалый живот, двигаются дальше. Джеймс на доли секунды берёт себя за горло и сжимает, чувствуя, как тут же в плотных промокших штанах дёргается член. Это приятно… быть пьяным и безрассудным даже в этом возрасте. Приятно прятаться от своих мыслей. Не слышать уличного шума, а, раскрыв глаза прямо под водой, от покалывания завыть, пуская воздух из груди пузырями, захлебываясь. Приятно, потому что никому и ничего не должен. Потому, что в голове больше ничего нет. Ничего, кроме гнусной жалости к себе. Джеймс подумал: почему он не дал бы этому мужику завалить себя прямо в туалете? Ради быстрого оргазма, слюноотделения прямо в чужой рот, разрядки. Он взял бы. В себя. Точно взял бы, но есть ли смысл в этом? Утром бы он ушёл сюда и снова наказал себя очередной порцией стыдливых слёз. Нельзя сдаваться. Нужно принадлежать лишь себе. Никому и никогда больше. На поверхности подрагивающей, переливающейся воды, растекается блекло-розовое облачко крови. Джеймс прокусил губу и облизывается, выныривая. В груди бешено стучит, когда приходиться удариться затылком о бортик и завыть, громко и протяжно, в торопях расстёгивая джинсы. Терпеть тоже нет сил. Член скользкий, смазки слишком много, но под водой она быстро растирается. И всё-равно это чудесно. Это он сам, его сильная, крепкая рука, на таком же сильном и крепком члене, стоящем чуть ли не колом. А стыд такой же горячий, как и вода. А боль такая же громкая, как и рвущийся из горла рык, отчаянный и уже несдержанный. Как же хорошо. И гнусно. И скользко, когда волосы липнут к глазам, лбу, лицу и щекам. Джеймс задыхается, раскрывая рот; меж губ тонкая ниточка порозовевшей от крови слюны, остатки воды выливаются такими же струйками по бокам. До оргазма совсем недолго, его слишком давно не было. От подступающей агонии становится почти физически страшно; ноги сводит, пальцы тоже, а глаза закатываются, теряя фокус. Вода словно на доли секунду леденеет, замерзает, а во рту сохнет. Джеймс разжимает кулак. Откидывает голову ещё сильнее и смотрит в потолок. Он утирает слёзы, прокушенную губу и смотрит на дрожащую ладонь. Кроваво-липкий стыд простирается по пальцам и задевает место, где несколько лет назад он носил обручальное кольцо. Он ничего не помнит. Помнит только, что ничего не заслужил.