***
Зачем ломать крылья птице, если можно сделать так, чтобы она сама не выпорхнула из собственной клетки?
Воздух пустыни был куда гуще, чем обычный. Он был знойным, сохраняя в себе дневную жару даже после того, как солнце опускалось за горизонт барханных холмов. Дышать было тяжко, в его составе было больше пыли, нежели кислорода, но жители Пармезана не жаловались и уживались с этим климатом. Да что там, сам же Бёрнинг Спайс родом из страны острых специй, но почему-то тот закашлялся.
Лицо его недовольно скривилось; одежда простолюдина ему была не по нраву, но раз решил поддержать Голден, то стоило прислушиваться к её советам. Даже если они казались странными. Даже если порой не хотелось.
Нет, конечно, идея сама по себе была хорошей, только исполнение похрамывало.
Правда, он только учится уступать. Делает это неумело, непривычно, но старается прийти к компромиссу. Если бы Спайсу раньше сказали, что его обнажённую грудную клетку, привыкшую к ласке солнечных лучей, будут сковывать льняные лоскуты, то он бы непременно разразился бы диким хохотом.
Голден Чиз плетётся рядом, щебеча параллельно истории из жизни, травя шутки. Тёмное время суток заправду было очаровательным, раскрашенный тысячами огнями от факелов и костров. Полумёртвый город восстал, выбираясь из многовековой гробницы, усыпальницы, что должна была быть рубежом для них. И ночь обратится днём от свеч, настолько много их.
Спускаясь всё ниже, Чиз не могла успокоить взволнованное сердце, ему ведь не прикажешь. Привкус веселья игрался на кончике языка. Она задыхалась в предвкушении, что аж дышала глубоко и медленно, будто пыталась восстановить прежний ритм. И спокойствие Бёрнинга её удивляло. И вправду, как можно устоять пред таким событием?
Наконец, они спустились в самые истоки. Толпы народа были похожи на разлитое молоко, что утекало по разные стороны. Медленно вливались в этот поток, сливаясь с ними в одно целое пятно, отдающее рябью в зеницах. Кучка толкалась, копошилась, и дела до них никому не было. У Королевы появилась возможность посмотреть на мир с другого ракурса, с иного угла. Не как тот, перед кем все расступаются, а как тот, кто сам расступается, уступает дорогу. И было в этом что-то необычное.
Она и до этого выходила, но не во время празднований, когда люди готовы растоптать незаметных, незначительных. Её светлую макушку прикрывает кофейного оттенка ткань, словно вот-вот и соскочит с головы, обнародуя личность под ней. Воину рядом же приходилось легче, его-то узнать было сложнее, даже несмотря на массивность тела.
Спайс принюхался, словно охотничий пёс, учуявший добычу. Очи его запыхали пламенем, а ноздри разширились, как только в атмосфере те уловили шлейф чего-то съестного. Вся торговая улочка пропахла запахами специй, зелени, различными благовониями, ненавязчивым ароматом жасмина, привезённого шалфея и других трав. Эта смесь щекотала чувствительные рецепторы носа, вынуждая шмыгнуть, а то и чихнуть разок-два.
Тишину, успевшую устояться, прервал голос мужчины.
— Я проголодался, не хочешь перекусить? — вопрос носил риторический характер, поскольку и так понятно, что им обоим нужно восполнить запасы, прежде чем покорять вершины.
— Шутишь что ли? Конечно! А откуда этот запах? Такой божественный, — воскликнула крылатая, вдыхая мечтательно. — Хоть я и не любительница уличной еды, но грех отказаться от такого заманчивого предложения.
— Вот и порешали тогда, — воин усмехнулся краешком губ, обнажая клык. И повернулся в сторону, откуда нёсся притягательный запах.
Он схватил её за запястье, несильно, но вполне ощутимо, для надёжности, дабы не потерять ту среди полчища. Они быстрыми рывками сократили дистанцию до лавочки, что торговала вкусностями. Запах становился всё гуще и концентрированнее на подходе к месту; прилавок облепили покупатели, словно рой пчёл слетевшие на нектар. Они вдвоём и затесались между ними, ни о каком личном пространстве в этот день и речи не было.
Завидев угощения на палочке, обильно политые сиропом, карамелью и соусами, желудок невольно скрутился в трубочку, а рот наполнялся вязкой слюной.
Лица их преобразились, а глас стал настойчивее. Торговщица была средних лет, весьма типичной для здешних окраин. Волосы чёрные, отчасти выжженные этим опаляющим солнцем, кожа смуглая, наряд пёстрый, словно перья попугая, а глаза жирно подведены кайалом. Проступал некий акцент, даже несмотря на внешность, говор у той был шустрый, в быстром темпе.
Дождавшись очереди, они начали будничный полилог. Навеселе чеканили каждое слово и бодро жестикулировали.
— Мне, пожалуйста, Рикотту в кисло-сладком соусе, — радостно лепетала Чиз, протягивая пару бронзовых монет.
— А мне Чеддер с табаско, — добавил Бёрнинг, уже представляя, как с наслаждением откусит лакомый кусочек.
На это продавщица улыбнулась и кивнула, принимаясь ловко скатывать сырные шарики и нашампуривать их на деревянные палочки, позже обильно поливая их соусом и насыпая пищевые добавки. Через пару мгновений, оба вцепились зубами в мягкие угощения.
Довольные и сытые, Чиз и Спайс продвинулись дальше по торговой улочке, озираясь, словно пытаясь запомнить каждый миг. Голден разглядывала интересные безделушки в ларьках, попутно закидывая в рот пару шариков, дёргая за собой и Бёрнинга, которому те были неинтересны, но он терпеливо ждал, пока из глаз спутницы не уйдёт присущая жадность.
Далее последовали уличные бои, которые проходили на слегка возвышенном помосте. Спайс яро кричал, болея, то за одного, то за другого. Когда всё же победитель был объявлен, тот от эйфории подпрыгнул и неожиданно приобнял Чиз, отчего та сначала смутилась, а затем её лицо озарила игривая полуулыбка. А воин, похоже, даже и не заметил, что руки непроизвольно сами потянулись к Королеве.
Настрой был явно праздничным. Улицы оживали, шумели и жили сами по себе, словно город и был единым организмом, а люди в нём — его жилы. Иногда было слишком громко, но привыкнуть к нему можно. За час блужданий, они прочесали все самые главные проспекты и популярные места. Шоу приезжих уличных факиров с заколдованными змеями, огненное представление, шатры с сатином, шёлком и роскошными одеяниями, ярые дебаты за лишние копейки — Чиз ощущала себя наполненной мирским бытиём, словно нет для неё на свете обязанностей, проблем и забот. Она смеялась, ругалась, изредка вдумчиво вглядывалась в компаньона, но не грустила. Её посетил целый спектр эмоций всего за ночь.
А Спайс выглядел удовлетворённым, необычно уравновешенным. Он ведь просмотрел бои, выступления, песни бродячих музыкантов в исполнении традиционных инструментов; видел, как печётся хлеб на глазах, как пролетают сначала минуты за этим несбыточным чудом, а потом и часы. Он обнажал свои тридцать два, будто маленький ребёнок, будто он окунулся в детство, которого у него не было.
Тождествование подходило к своей кульминации, весь народ поплыл, словно воронка, в одном нескончаемом потоке. Уху почудилась мелодия и люди вокруг заметно пошустрели. Начались движения, а на выложенном каменном полу, на котором красовались узнаваемые узоры, виднелись изящные тонкие фигуры девушек, что изгибались так манёвренно и элегантно, но в то же время, очень активно и энергично. Это зрелище пригвоздило внимание окружающих, словно гипнотизировало и манило к себе могущественными чарами.
А позже все вокруг начали телодвижения в такт танцовщицам на импровизированной сцене. Их яркие одежды из лёгкой ткани затесались среди уймы таких же, что уже и не разобрать. Голден Чиз мягко ухватилась за локоть Бёрнинга, увлекая за собой в танец, двигаясь плавно и естественно.
Толпа гудела, кидала восхищённые овации, они то и дело сталкивались с незнакомцами, случайно задевали. Никто не жаловался, ведь день был не для того, чтобы портить и себе, и другим настрой, все напросто привыкли.
Неизвестные подпевали народные песенки хором, сливаясь в один единый голос. Оба уже не помнят, когда это мероприятие началось и когда оно закончится, но откуда-то в них плескалась ещё не до конца ушедшая сила.
— Я подустал что-то, — потирая виски сказал Воин. Его веки подрагивали, возможно, оттого, что тот слишком много танцевал.
— Не думала, что это так затянется, — поддакивала Королева, жадно глотая воздух, но его среди кучки было мало. — А они всё приходят и количество не уменьшается.
— Кажется, мы долго не протянем, — констатировал Спайс, ухватываясь за каменную колонну, принимая её опорой.
— Нужно срочно валить отсюда, — оглядываясь, тараторила крылатая. За это время она вдоволь наобщалась с местными и нахваталась у них говора. — У тебя есть идеи, что мы ещё не пробовали?
— Не пробовали мы сегодня только дорогого вина, — закашлялся Бёрнинг, заржав в кулак.
— Не велик наш выбор, что ж, тогда наперегонки к ларьку? — насмешливо вкинула Чиз, смотря заговорщицки и с некой издёвкой.
— Сама напросилась, — обнажил клыки Спайс, ухмыляясь горделиво и самоуверенно, что золотая засмотрелась.
Почти обаятелен.
Спустя миг, они рванули что есть мочи к винному прилавку, по пути сбивая прохожих, протискиваясь сквозь неспешный народ и выкрикивая извинения в адрес пострадавших.
Их сопернический дух не мог подавить даже праздник, даже усталость, даже они сами. Он живёт в них, плещется огромными волнами, словно самый настоящий океан. Они знали, что рождены соперниками и соперниками сгинут, но есть что-то иное в этих необычных взаимоотношениях. Что-то, что заставляет Чиз волноваться за оппонента и что-то, что вынуждает Спайса убавлять свой пылкий нрав.
Вдвоём они молнией скользили меж колонн, толпы и зевак. Добрались достаточно быстро, хотя и Бёрнинг оказался чуточек быстрее, Голден не сильно-то и расстроилась.
Мужчина расхохотался во весь голос так, что мимопроходящие оглядывались с укором.
— Я победил! — победоносно крикнул воин, подымая руки вверх. — Ну что, выкусила?
— Да-да, боже, всё иди, ты будешь спрашивать продавца, — закатила глаза крылатая, доставая из набедренного мешочка семечки и насыпая в ладонь.
— Почему это я? — изменился в лице Спайс, строя гримасы.
— Потому что прибежал первым, видимо, очень-то и хотелось, — саркастично потянула лыбу Королева. — Давай-давай, не нужно мне тут рожицы корчить.
На это он лишь отвернулся и принялся разговаривать с владельцем алкогольного бизнеса. Бёрнинг пытался уговорить продать мужчину лет сорока пойло по дешёвке, задействовав свои скромные ораторские способности, но тот ни в какую.
Они проспорили так некоторое время, пока цивилизованный диалог не превратился в самый настоящий холивар, где уже дела до бухла не было. На увиденное цирковое представление Голден Чиз отреагировала лишь смехом до боли в животе и параллельным лузганьем семечек, не ощущая угрызений совести и желания помочь бедолагам.
Пока они спорили, на востоке уже виднелась тонкая и полупрозрачная полоска света. Они всё же договорились и, получив в руки элитный алкоголь, двинулись бесцельно бродить по городу, отпивая понемногу из горлышка и морщась от прогорклости.
— Я знаю, куда мы пойдём, — внезапно зажглась Золотая, будто её только что озарила гениальная идея. — Хватит нам слоняться, пора сесть и наблюдать за рассветом.
— Только вот, где? Тут же даже вздохнуть тяжело, — устало промямлил Спайс. — Меня уже ноги не держат.
Но Чиз не стала слушать напарника, схватила того и воодушевлённо миновала здания, ведя того за собой в наблюдательный пункт. Бордовое вино вовсю впиталось в кровь, делая ощущения в стократ острее и радостнее, но не настолько, чтобы поутру не помнить и имени. Тот лишь помог взбодриться и придать блеск зенкам.
Они пришли на песочную, но, тем не менее, вполне крепкую смотровую башню, что находилась фактически на окраине. Та открывала пред собой красоты природы, виды, что созданы песком и ветром. Темень постепенно отступала и горизонт розовел, предвещая рассвет и отдавая карминовым. Звёзды постепенно угасали, отплясав свой ночной танец.
Они оба застыли, разинув рты.
А потом медленно присаживались на ровный парапет, прямо у самого края, готовые вот-вот упасть. Кожу приятно обдало тепло камней стены; мнутся они недолго, сначала неловко молчат, будто отдаваясь тем самым глубоким страхам в подкорке, что назойливо въелись, а потом томно вздыхают. После веселья всегда наступает момент грусти; момент, когда всё выходит наружу. То ли это действие алкоголя, то ли чистая случайность, но разговор, что должен был быть будничным, обретает более личные краски.
— Я давно так не отрывался, — Бёрнинг глядит прямо на яркие лучи, не в силах пересилить себя и взглянуть на крылатую.
— Очень давно. Сколько прошло с тех самых пор? — осторожно начинает Голден, словно боясь спугнуть.
— Много, очень много.
И вправду, между ними всего полметра расстояния, но пропасть длинною в целую жизнь. Он ведь видел всё.
Видел, как возводились первые постройки, как летописцы водили пером на первом пергаменте, как строились цивилизации и менялись до неузнаваемости. Он видел, как эпохи необъятно простираются, затем видел, как его собственная великая Империя, которую он поднял с колен, рухнула под натиском константы времени. Это неизбежно. Это случится рано или поздно. Спайс видел всё, и восхождения, и восстания, взлёты и падения, люди приходили и уходили, будто приливы и отливы волн. Он забыл их, уже не помнит, что они когда-то что-то для него да значили. И всё же, как это всё могло быть другим, когда он сам никогда не менялся?
До одного момента.
Тогда Бёрнинг осознал, что означает фундаментально измениться. Тогда осознал, что означает слово "выжить из ума" на своей шкуре и во всех подробностях. Предательство и смесь из вины травили его сердце долго, не давая зажить, оставляя после себя уж больно некрасивые рубцы и шрамы прошлого. Вспоминать это, как давить на гнойник, вроде знаешь, что будет больно, но всё равно трогаешь, будто ожидая иного результата.
— Скажи мне, пташка, смогла бы ты защитить свою страну, если бы её поразила та же напасть, что и мою? — он говорил твёрдо, без напора, казалось, будто Спайс и так знал ответ, просто ожидал услышать его из чужих уст.
— Я... — девушка медлила, болтающиеся ноги внезапно остановились, замерли. — Я бы не смогла.
Бёрнинг Спайс очень удивился, слова били под дых, ведь не ожидал такого ответа от того, кто смог отразить его нападение.
— Почему?
— Раньше, давно, ещё когда пришла Дарк Энчантресс вместе с созданными ею монстрами, я не смогла это сделать, думаешь, в другой раз смогу? Тогда, впервые я лицезрела, что такое истинное падение, как погибают мои близкие, подданные и те, кто верил мне. В то время, я только недавно села на трон, была девчонкой, что легко кидалась в бой. Думала, что война это что-то героическое, что-то воинственное. Как бы не так. Война пахнет ржавчиной, гноем и той грязью, от которой не отмоешься даже в ванной с молоком и мёдом, — она тяжело сглотнула, горечь подступила к горлу, не от вина, а от той скопившейся желчи за годы правления. — Моего Королевства могло бы больше и не быть, только руины и саркофаги. Но я поставила на кон всё, дабы оно продолжило жить, не днём, так ночью, не снаружи, так внутри пирамид, не в реальности, так в другом мире.
Он молчал; тяжесть упала на плечи, словно неподъёмный груз. Он пытался переварить сказанное, но в голове щёлкало. Не дожидаясь ответа, Голден Чиз продолжила лепетать, пытаясь высказать всё быстрее, пока не одёрнется, обжечшись о кипяток.
— Была очень молода и наивна. Я не смогла их защитить, — тоска многовековой давности снова настигла её. — Не смогла.
— Но ты ведь первоклассный воитель, — вопросительно уставился мужчина, с грустью в глазах.
— Спайс, я никогда не была первоклассным воином, не уверена, была ли я им вообще когда-нибудь.
— Но ты ведь всегда защищала свой народ, очень даже успешно, — пытался подбодрить воин.
— Защищала из чувства ответственности, из последних сил, из желания битв, но не потому, что я делала это столь хорошо, — отрезала Золотая, слегка нахмурив брови.
— И всё же, твоя цивилизация оказалась куда живучее тех, за коими я раньше наблюдал, — вобрал в лёгкие воздух Бёрнинг. — Наверное, потому что у него отличный правитель.
— Льстишь ты, змей, — усмехнулась крылатая, слегка толкнув того за плечо.
Она снова поверила его словам, раз даже он так считает, может этому есть место быть?
Она должна была...
Должна.
Должна.
Всё она делала из гнетущего чувства, будто её гложит великий долг, который та не сможет погасить даже ценою собственной жизни. Именно поэтому, та пыталась отплатить его, не важно кому или чему, но пыталась. Собирала с жадностью сокровища, сметала всё на своём пути, взращивала народ, словно непокорное дитя. И ощущение долга не ушло, только крепче укрепилось в её сердце. Она стала для них всем. И богом, и рабом, и правителем, и пленником.
Чего стоит лишь тот факт, что её крылья, наделённые божественным касанием, могли заменить само дневное небесное светило ночью.
Но всё не так сразу. Зелень давно выветрилась из плоти, а молоко обсохло на губах, но в грудной клетке свербело всё больше день ото дня.
То, что рушилось годами, невозможно восстановить за секунду. Рождённые из пепла и огня не могут в нём сгинуть. Годы саморазрушения привели её сюда, но посмотри она с другой стороны...
Это уже не та незрелая, зелёная девчонка, наивно возведшая себя к богам, хотя им она и являлась для страны.
Уже нет.
И рядом с ней тоже не маленький мальчик, лишённый доли самообладания. А ведь, Спайс другой, дело даже не в возрасте. Они отличаются, но всё равно находятся рядом.
Когда она толкает речи о мире во всём мире, то вспоминает о таких, как он. С ними невозможно договориться, заставить нельзя, можно только переубедить в обратном. Но это в столь же тяжело, как тягать гору.
Рассвет вступал в свои права, солнце лучезарно поднималось ото сна, а город только засыпал, улицы становились тише, людей теперь куда меньше. Дышать становилось проще, сердцебиение стабилизировалось. Вино постепенно выветривалось воздушными потоками, обдающими временной прохладой и отрезвляющими.
У Бёрнинга, наконец, хватило смелости взглянуть прямо на спутницу. Её глаза отсверкивали чистым золотом с прожилками, а ресницы подрагивали. Лицо невероятно расслабленное, будто её волнения теперь пустое место. Перья трепались на ветру, как и её развевающиеся волосы. Капюшон давно спал, ей ведь не от кого скрываться. Действительно, не от него же, в конце-то концов?
Голден Чиз посмотрела в ответ и увидела огненные глаза, которые, казалось бы, совсем недавно были настроены против неё, а сейчас смотрят с таким упоением. Нет там больше места его кровожадности, злобы тоже, только стальной характер. Длинные, смолянисто-чёрные волосы ниспадали за спину. Ей хотелось приблизиться, прикоснуться к вечному омуту чужих зениц, что не заметила, как стала непроизвольно тянуться.
Его лицо оказалось в опасной близости, но дискосфорта это у неё не вызвало. Настолько рядом, что дыхание Бёрнинга било прямо в лицо, обдавая жаром. Чиз прикрыла веки, пока тёплые лучи игрались на её щеке, и ощутила, как чужие губы накрывают собственные, так нежно, почти по-ребячески. Это было неожиданно, но разве могло быть иначе?
Разве могла она не ответить, вцепиться и не отпускать, пока не закончится кислород? Наслаждаться остатками вкуса вина и жадно облизываться, углубить поцелуй, переплетая языки меж собой, словно отголоски пламени, который давно уже горел в них. Разве могла отказать она ему в этой авантюре?
Определённо не могла.
А изо рта так и не вылетели заветные слова: "Нравишься ты мне", но кому нужны признания, когда они написаны на лице напротив? Возможно, всё было предрешено Ведьмами ещё в тот роковой день. А возможно, они сами построили всё, что имеют на сегодняшний.
Солнце уже давно встало, озаряя всё живое, а температура в Пармезане опять стремительно поднималась.
О них будут слагать легенды, они будут переходить из уст в уста, про них будут говорить их потомки, как о семейной саге, про покорённого врагом воителя.
Ну разве мог Бёрнинг Спайс отказаться?
Разве могла отказаться она?
♪ Клетка твоя из золота,
А замки из песка. ♪
***