Часть 1

Loving her is like driving a new Maserati down a dead end street Faster than the wind, passionate as sin, ending so suddenly Алые губы обшиты морщинками — с ним она не улыбается, а ему, почему-то интересно, как преломляется ее лицо в эмоциях. Она — ограненный бриллиант, извлеченный из самых темных глубин земли. Строгий пучок платиновых волос. Она вся — роскошь, драгоценные камни и металлы, роскошь ему недоступная, хотя ему доступно все, достаточно только смотреть в глазок прицела. Он снимает очки и смотрит ей в глаза, и она ближе, ближе, чем затылок, лоб или спина, которую нужно прострелить. В нее нельзя стрелять, скорее, не нужно, только вести дулом по напудренной скуле, по алым губам, (он узнает сатиновое покрытие Chanel Rouge) по шее в нитях золотых цепочек, по груди в шелковой блузке, по ногам в чулках AgentProvocateur (он ни с чем не спутает этот дорогой, затемняющий ноги перелив, он снимал эти чулки с десятка женщин, он дарил их, он связывал ими руки, он рвал или оставлял ничего, кроме них, и с Зины бы сначала не снимал), вести по кружевной кромке и сладкому месту, где соединяются бедра… Зине понравится, ведь он ей нравится. Зина знает, он сделает все в лучшем виде, он чувствует ее восхищение, жгучее и морозное, маскирующее трепет на грани со страхом. Зина, Зина, Зина. Сколько сравнений, сколько аллегорий, металлы, бриллианты, зима, лед… Зина-Зима, сбросит ли она ледяные доспехи, если он сбросит рубашку, замерзнет ли он, если войдет в нее? Зина-Зима в дверях его номера. Вожделение слепит его, как вьюга, и он смеется, пропуская ее внутрь (номера, или себя?). — Смешно, как все закончилось, — у нее хрипловатый, будто простуженный, голос, — к чему мы пришли. В партии на двоих… оба остались дураками. — У нас все только началось, — он сдвигает стопку журналов к краю стола и расставляет бокалы, — и касательно дурака. Нам определенно стоит сыграть в карты. — Для этого мне нужно больше, чем одна бутылка. — А одна бутылка для чего нужна? Она не отвечает, только стягивает черные кожаные перчатки. У нее тонкокостные длинные пальцы пианистки, увитые кольцами. Ему тоже понадобится больше одной бутылки, чтобы попросить ее сыграть. Зина смелая женщина. Львице не положено бояться шакала. Только смелые женщины приходят в 3 утра к малознакомому мужчине c бутылкой Echezeaux Grand Cru AOC в миленькой Kelly 28 . Лаковые Louboutin с алыми языками подошв бесшумно скользят по ковру. За панорамными окнами его номера Ritz Carlton засыпающая Женева. Синий шелк спокойного озера, горы в снежной глазури, где-то вдалеке — дорожные артерии в золоте мерцающих фар. В камине мурчит пламя. Он закатывает рукава до локтей, берется за штопор. Пробка мягко выскальзывает из бутылочного горла. Зина не снимает пальто, — двубортный шедевр из кашемира и шерсти Tom Ford, строгие, широкие плечи — только расстегивает пуговицы и элегантным медленным движением закидывает ногу на ногу. Сумочку ставит слева от кресла, так, чтобы ничего не вклинивалось в их экосистему. Зину шлифовали, обтачивали, ограняли, полировали этикетом, настоящий бриллиант, и ему даже интересно узнать, где. Кто. Когда. Исключительно профессиональный интерес. От контраста между Зиной и Нурией, выскользнувшей из его рук неожиданно и резко, кружится голова. Нурия не закована в броню старомодного этикета и сдержанности. Пламенная душа. Она бы бросила пальто и сумку, босиком пробежалась по ковру и пила бы с ним вино у камина обнаженная, поглаживая голой аккуратной ступней по бедрам. Смотрела бы томно, заигрывающе, сквозь густоту черных ресниц, хохотала, откидывая голову назад. Нурия несет в себе испанское солнце, в карих глазах — золотые искры, лучи тянутся за ней, лучи — ленты в ее волосах, отвези ее хоть в ледяное русское сердце — Сибирь, хоть в Антарктику, и там станет по-испански жарко. Нурия топит его исполинские льды, но так, по верхушкам, ему не нравится, когда ее свет проникает слишком глубоко, до вечной мерзлоты, которая предназначена только ему, он хотя бы там себе принадлежит. Ему нужно что-то для себя. У них с Зиной один холод на двоих, с ней не нужно бояться того, что растаешь, и каков парадокс — с Зиной он хочет растаять. Зина ледяная внутри и вся в отблесках пламени снаружи — отблески от каминного пламени гуляют по ее телу, и ему хочется заменить их своими руками. Он подтаивает от этой мысли. Напряжение кружит по хрустальной кайме бокала и падает в красное море, плещущееся в прозрачных стенках. Они разговаривают, но не открывая ртов. Можно подумать. Можно понаблюдать. Можно накопить решительность. Ее сумка, красное вино… ее алые губы — черта, за которую нельзя переходить, но он переходит и целует. Ему не впервой нарушать территориальную ценность, но впервой — телесную. Он отрывается от нее и смотрит во влажно-алый овал раскрытого рта, его слюна на ее языке, на ее зубах, облицованных винирным покрытием: Зина пьет вино, смывает Шакала в желудок и откидывается на спинку кресла. Он тянется следом, раздразненный, измученный, голодный. Рот Зины выстлан теплым влажным шелком, язык робкий и аккуратный, но стоит Шакалу обхватить ее шею обеими руками, как Зина бросается в ответ. Ее порыв отдает отчаяньем и обреченностью, они обречены. Наманикюренные пальцы тонут в волосах на затылке, царапают, она целуется мокро и глубоко, пока в легких не заканчивается воздух. Пламя кружит по ее радужкам и делает их красными. Зина смотрит так пристально, так жадно — он ведь ни разу не разрешал ей смотреть, вот так самовольно огибать контуры его лица. У него тонкая, как королевский фарфор, кожа, в особенности на лице, и ему кажется, что вино, ударив в голову, подсветит все мысли. А мысли там не самые хорошие, не самые правильные и вообще, непрофессиональные: разложить Зину по огромной постели, застеленной покрывалом натурального меха, — скандинавская лиса — раздеть и гладить, запомнить нежность кожи, запомнить запах белых цветов Creed в углублениях ключиц. Зина улыбается уголком рта, и ее улыбка — выстрел. Высокоточный, смертельный, последний. Ему хочется, чтобы напоследок она назвала его Александром, чтобы буквы прокатились по ее языку со строгим, аристократичным британским акцентом, он устал быть Шакалом, он не хочет быть Шакалом теперь, когда залез своей заказчице в рот. Ближе к работе, ближе к заказчице, чем к собственной жене… И Александр умер больше 10 лет назад. Зина все-таки видит сквозь его лоб и произносит прежде, чем скользнуть за дверь: — Прощайте, Александр. *** Он складывает посуду в серебристое нутро раковины, и с бокала Зины собирает отпечатки помады губами — так, напоследок, для себя — его внутренняя мерзлота теперь зацелована Зиной, и ему нравится. Им суждено пересечься, он знает, они оба — кровь в артериях европейских городов, которая обязательно, обязательно вернется в какое-нибудь из множества сердец — Париж, Будапешт, Берлин, Таллин, Зина — сердце, не отмеченное на карте, Зина такая же, как он.