Лондон

Лондон конца 19 века. Крупнейший мегаполис мира, без преувеличений — паровое сердце Европы. Улицы кишат вечно занятыми, недовольными человечками, которые спешат: кто на работу, кто на учебу; кто-то, самый маргинальный, с утра уже — по барам. Ни один подобный мегаполис не обходится без того, чтобы день ото дня сенсационная преступная история какого-нибудь сумашедшего не потрясла всю страну, в данном случае — Королевство. И никто не знает, сколько в той истории правды, сколько вымысла досужих репортёров, а сколько — стремления полиции поскорее приписать случайному несчастному свершившиеся недавно злодеяния — чтобы люди не волновались… пока настоящий маньяк в это время бродит на свободе. И жил на те времена мужчина. Мужчина как мужчина, средних лет, морщинистый лоб, глаза-бусины. Взгляд — детский, как бы вечно удивленный немилосердием земли. А в остальном — полностью непримечательный: рост — средний, пропорции тела — обычные, короткая стрижка, черные волосы. И одежда — как будто специально такая, чтобы выглядеть… как любой другой из десятков прохожих. Ни тускло, ни ярко. Ни стильно, ни потаскано. Прилежный муравей, спешащий по делам. Только взгляд не такой — тревожный, взволнованный, ну а как не тревожиться, когда вокруг столько людей, и каждый норовит налететь, толкнуть. Извозчики кабриолетов, гвардейцы, важные чиновники, шлюхи — все норовят обидеть маленького человека. А он и ответить что — не знает. Стоит, разинув рот. Бойтесь, встретив такого. Потому что воспоминания копятся. Грызут, вплоть до вечера. А вечером — стоит тот же человечек, готовит себе ужин, и его не узнать. Глаза вытаращены, зубы скрежещут, пальцы на рукояти ножа стиснуты добела. Поговорить бы с ним кому, расспросить о бедах — да только ни души в доме, тишина гробовая. И смотрит этот человечек в пустоту пристально, выискивая что-то невидимое, шепчет слова страшные, пальцами на рукояти ножа перебирая — будто готовясь вонзить его, по очереди, в тысячи разных спин. И от предвкушения этого губы его расползаются в слабой улыбке, а «детские» глаза-бусинки сверкают нечеловеческим жестоким удовольствием. Ещё хобби у мужчины есть — рукодельничать, человечков мастерить. И голова у него вечно занята: какого бы ещё сотворить. Много уже фигурок на полке, почти заставлена ими. Самые первые поделки — до смешного нелепые, уродливые, но последние — демонстрируют мастерство резца, и гротескная марионеточная живость их поз вселяет страх. Потому что каждая новая фигурка — истерзана всё более изощрённым образом. Вот, вроде, руки у фигурки нет — кто-то скажет, бывает, мастер-неумеха забыл сделать. Или упала фигурка с полки, повредилась. А нет, держится марионетка за «рану», и лицо как бы болью искажённое. А следующая фигурка — обмякла, и смотрит вниз, а в груди её, если присмотреться, едва заметный нож блестит. Следующая — свисает с потолка, опоясанная нитью за шею. И это не просто подвес для игрушки — потому что «сопротивляется» марионетка, за верёвку держится, хочет избавиться от петли, язычок лиловый высунут. И на лице её — безнадёга. Это — итог бесконечно повторяющегося, словно сизифов путь, бытия. День за днем — одно и тоже. Вечные неурядицы с этими людишками, никак не получается с ними без ссор! Вот, недавно с места работы мужчины пропал пожарный топор — кто утащил? Зачем потребовалось? Нехристи, только и знают, что другим жизнь портить. *** Кромешная тьма на дворе; Безымянный выходит на улицу. Длинное, чёрное пальто, такого же цвета брюки и туфли. А на голове — маска в виде головы вороны. Длинный клюв, сделанный из плотной кожи. Перья — настоящие, сам по пустырям собирал, птиц бил и ощипывал. Чёрные перья, под стать кромешной тьме… где он работает. Возвращается с прогулки женщина. Она не знает, кто попадётся ей навстречу. Одета зовуще, открыто, вульгарно. Глубокое декольте, высокие каблуки, чулочки в сеточку, платье скроено так, чтобы скорее показывать, чем скрывать. Безымянный, держа занесённый топор, выступает сзади из-за угла. Он беззвучен, но вот лезвие топора скребёт по камню, привлекая внимание. Девушка оборачивается, замирает, в начале не веря в этого демона, в призрак мщения. Но потом благоразумие пересиливает — жертва с визгом и мольбами о помощи бросается вперёд, куда глаза глядят. Каблуки, столь полезные при «охоте на мужчин», в новой реальности подводят — дама падает, расшибая в кровь колени. Страх заставляет её ползти, встать, бежать снова — прихрамывая и на ходу сбрасывая предательскую обувь. Мерный стук каблуков о брусчатку не становится тише. Преследователь идёт сзади, как приклеенный. Бедняжка даже не столько слышит его, сколько чует его ауру. Тлена. Крови. Боли. Какие-то острые осколки ранят босые ноги. Не важно. Упасть. Снова подняться. Бежать, не оглядываясь назад… Не оглядываться — не получается. Преследователя не видно. Отстал? Остановился зачем-то? Отступил? Странно… Девушка в замешательстве. Может быть, пора и ей повернуть назад? Вокруг — кирпичи, мусор, строительные леса… Явно не лучшее место для девичьих моционов по ночам. Неожиданно чёрная пернатая тень с птичьим воплем бросается на неё, занося топор. Девушка, подавившись криком, отшатывается, спотыкается от доски, делает ещё несколько непроизвольных шагов задом наперёд… и, нелепо взмахнув руками, проваливается спиной в пустоту. Крик затихает внизу. Обрывается. Всплеск воды. Подходит Безымянный, смотрит. Тауэрский мост строится, строится, стро-ит-ся… Прекрасный, наверное, выйдет проект. Из-под плаща показывается лампа, секретный фонарь. Издали заметен только слабый огонёк, буквально искорка, и то — если хорошенько вглядываться. Зато хозяину лампы хорошо всё видно внизу, куда падает пятно направленного света. Взгляд из-под вороньей маски шарит по опорам моста, потом по гагатовой глади воды. Жива? Нет? Ага, вот ножка показалась… Нет, живые так не плавают. Даже когда притворяются мёртвыми. Вокруг невидимого лица, окружённого облаком волос, расплывается тёмное пятно. Удачно упала «крошка». Взмахнув полой плаща, «ворон» уходит. *** День за днем в Лондоне возникают слухи, растут, как снежный ком. Сидят две бабки за столиком в грязном квартале. Одна, куря кальян, встревоженно шамкает другой: — Слыхала, Мэгги? Убилася опять одна. На лондонском мосту. — Одни беды от этих мостов, — подтверждает другая, жующая табак. — И все строют и строют, всё никак не уймутся… — Да нет же, — шепчет другая, озираясь. — Уж поверь старой Салли, толкает их кто-то. Чёрт какой! — Ой, да бредни это всё досужие, лишь бы нас запугать… Что это? Что с тобой? Глаза курильщицы смотрели вдаль. Испуганные, стеклянные от первобытного страха. — Да вот он! Вот же он! Всегда появляется… ходит тут… перед тем, как придёт Смерть! — Всё тебе мерещится, душечка, бросала бы ты свой опиум! — первая бабка напугана, заражена страхом второй, но не понимает, о чём первая толкует. Люди ходят… Матросы трудятся, нищие попрошайничают… Где тот страшный призрак, что напугал подругу? Курильщица втыкает вилку себе в руку. Затем еще раз и еще раз. Другая бабка начинает визжать… Тень отступает за угол. Голова вороны, длинное пальто… *** Опять ночь. Безымянный врывается в логово бандитов. Остро наточенный пожарный топор без пощады срубает голову одному из бандитов, как колун дровосека, расщепляющий бревно. Удар кажется неуклюжим, неловким, но в результате косматая башка летит в угол. Фонтан крови! Ещё один — брошен в бочку вниз головой и булькает, болтая ногами, не в силах выбраться. Третий кандидат в жертвы, весь облитый кровью подельника, стремглав выбегает вон. И летит, несётся, прочь, куда глаза глядат — лишь бы подальше из этого ада! *** Маленькая девочка сидит утром на балконе. Читает вслух забытую родителями газету. Задор и озороство в в тонком голоске с каждым словом утихают, сменяясь оторопью. — Группа бандитов… жестоко уб… бита… Фотографии. Один лежит, уткнувшись в гору «веселительного» порошка. Могло бы показаться, уснул — если бы не голова, положенная рядом, и не чёрный след на досках. Другой — бочке с водой, вниз головой… В этот миг что-то резко хватает девочку под плечики и швыряет с балкона! *** «…Не тронь меня!» Бежит мужчина, бежит, назад не оглядывается. Быстро по ступенькам поднялся, чего испугался — непонятно, вроде, никого… но стоит назад обернуться, как нога проваливается в пустоту. Несчастный с громким криком падает с крыши. Прямо на юношу, возвращавшегося домой и задержавшегося у двери. Парень жив — всего лишь повреждён позвоночник, так что инвалид на всю жизнь, зато живой. Мужчине повезло меньше. Часть его мозга вместе с одним глазом медленно стекают вниз, в щели между камнями брусчатки, наполняя воздух ароматом крови. *** Стук в дверь. Юнец-инвалид катит колёса кресла к двери, открывает. А в двери — никого. Парень осматривает дверной проём, выезжая наполовину. Что-то подсказывает ему: что бы ни случилось, кто бы тебя не заставлял — назад не оборачивайся… Но, словно зачарованный, он всё же поворачивает голову. Вороний грай в саду. *** Стоит полиция, смотрит на труп. Дивная, дикая картина: капилляры глаз полопались настолько, что яблоки глаз стали абсолютно красными. Лицо посиневшее, вены на шее до сих пор проступают как след предсмертного напряжения. — Впервые такое… Вижу… — Эй, стоять! Ты кто? Руки за голову! Напарник дёргается, но это — не ему. В дверном проёме возникает тень. Окровавленный топор, на потрепанном пальто — какие-то неаппетитные шмотья, дурно напоминающие гниющую плоть. Посмотрев на всё это, полицейский неторопливо переводит дуло к собственному виску. — Ты чего делаешь, идиот?! — кричит второй. Он едва успевает перехватить пистолет перед выстрелом, стараясь не смотреть в красные буркала в прорезях маски. Но отвести оружие от виска — не удаётся. Рука, сжимающая рукоять — словно железная! На миг констебль видит глаза самоубийцы — налитые кровью, безумные… затем рука начинает двигаться, и снова — против воли «спасителя». Ствол неторопливо упирается тому в лоб. Перед тем, как нажать на спуск, стрелок смотрит на товарища каким-то раздосадованным взглядом, словно удивляясь, что тот всё ещё хочет жить. Грохот. Потом — ещё один выстрел. Финальный. Тишина. *** Тишина. Тьма. Стоит бандит, смотрит на разорённое логово. Растерзанные тела, схваченные Смертью в разных позах, оставленные в разной степени расчленённости… И это — «самоубийства»? Железная дверь логова скрипит, открывается, но кто за ней — не видать. Бандит скрежещет зубами, подхватывает из мёртвой руки так не использованный владельцем обрез, и несётся по коридору, полный ужаса. Он не беззащитен, но и умирать в прямой схватке не торопится. Стук туфлей за спиной не становится тише, и звон чего-то железного, сшибающего по пути лампы, вызывает мысли о худшем. Хватит бежать, пора оборонять свою жизнь! Бандит резко сворачивает за угол и вскидывает обрез, целясь в вероятное место появления головы преследователя. Боясь не успеть… Чудо! — не иначе Господь, забывший про грешника, всё-таки помог ему. Грохот. Фигура замирает. Разлетаются перья. Красный глаз смотрит на жертву через уничтоженную часть маски. Но есть там ещё что-то кроме глаза, нечто непредставимое, чёрная муть из-за пределов мира, копошащаяся жижа несуществующих цветов, вид которой невозможно вместить в сознание… Судорожными, онемелыми пальцами бандит перезаряжает обрез — пока преследователь, или некий контур, выжженый его присутствием, пока он был тут — маячит перед глазами. Выстрел! Но в кого? Почему — в себя?! Напоследок, перед грохотом порохового заряда бандит успевает лишь прикрыть глаза… *** Оцепленный участок. Суматоха, бежит подросток с пачкой газет, кидает их налево и направо. — Последний из шайки Чёрного Лакшери найден мёртвым! Сенсация! Сенсация! Очередное жестокое самоубийство на улицах Лондона! Сильный ветер, поднимается пыль… Черные перья взлетают ввысь.