Часть 1

В первый раз было просто жаль, в пятый — донельзя упала самооценка, в пятнадцатый — стало по-крупному обидно, а к двадцать пятому вызов был наконец-то принят. Это стало поединком не на жизнь, а на смерть; Мсье Люкас был таким виртуозом, что естественно наводило на мысль: задолго до Жюля уже приходили молодые умы, которые пытались сражаться с ним, но, так как в здании журнала их больше не наблюдалось, они трагично пали. Мсье Люкас восседал в своём кабинете на костях проигравших, и Жюлю ничего не оставалось, кроме как наносить ему выпады раз за разом в надежде пошатнуть его облитый слезами и потом трон. Сидел мсье Люкас на троне на удивление прочно. Сначала Жюль пробовал договориться — долго и искренне объяснял свою позицию, большими жалобными глазами умолял заключить мир и решить всё законным путём, но мсье Люкас, как истый тиран, оставался глух к его просьбам. Мало того: один раз его сообщники — преступные Гаттерас и София — совершили диверсию, чтобы он мог ретироваться и уковылять в неизвестном направлении. Так что дальше Жюль без зазрений совести стал использовать грязные средства, не жалея изобретательности своего ума и не оставляя попыток переманить Амели на свою сторону. Амели могла быть превосходным двойным агентом: использовать слабые стороны врага, которого она знала лучше всех, шпионить безо всяких подозрений и усыплять его бдительность, — но предпочитала сохранять нейтралитет, наблюдая за войной со стороны. После того как Жюль решил идти напролом, у мсье Люкаса стали появляться дела в другой части города именно в тот момент, когда Жюль являлся на пороге. В пути, в дороге ладили ещё ничего, но стоило им встретиться на лестнице, когда один спускался, а другой шёл наверх, искры летели от соприкосновения их взглядов. Амели мечтательно желала найти для них шпаги, потому что зрелище было бы, несомненно, более захватывающим, чем если бы можно было лично видеть дуэль д'Артаньяна и де Жюссака. Так что ж, — однажды они встретились на лестнице, после напряжённого стояния сошлись, и, когда Жюль думал, что вот-вот его настигнет, мсье Люкас просто взял и перепрыгнул через перила, использовав трость как шест. Приземлился с чисто французской грацией, отряхнулся и пошёл по делам, а Жюль остался на лестнице с раскрытым от возмущения ртом. В другой раз Жюль уже расставил руки, чтобы загородить проход, но мсье не погнусился пригнуться и проскочить под его локтём. Тогда был приведён в исполнение отчаянный план. Прощённый Гаттерас по команде украл у мсье Люкаса трость, а София вовремя скрутила ручки у двери кабинета. Ключ был спрятан — она позаботилась — и мсье предстояло просидеть запертым, пока Де Л'Еннюи не сжалился бы и не вызвал бы ремонтников. По счастливому и совершенно не задуманному совпадению, ни одной книги в огромных шкафах не стояло, потому что Эстер затеяла большую уборку (её точно никто не подстрекал) и вынесла всё вниз. И по этому же совпадению единственным предметом, пригодным для убийства времени, являлась рукопись какого-то таинственного Ж.В., которому точно незачем было забираться на карниз и подглядывать в окно. Но кто же знал, что мсье Люкас тоже полезет на карниз, чтобы выбраться? Карниз не выдержал, они оба упали бы, если б Жюль не зацепился лезвием пряжки за оконную раму. У Де Л'Еннюи сердце тоже не выдержало, но упал он совершенно определённо, Амели и Эстер надрывались им всем троим в уши (Де Л'Еннюи влетело за то, что он жадный и так и не вызвал ремонтников). Жюль и мсье Люкас переглянулись, приостановили войну, медленно, прикрывая друг друга, сбежали с места расстрела, затем кивнули и разошлись, каждый с тем же настроем одержать безукоризненную победу. Жюль подмешивал ему в чай успокоительное, чтобы ослабить внимание и подсунуть между книгами свой текст. В течение долгих-долгих часов филигранно выкладывал из газетных букв своё детище, склеивал и любезно приносил среди настоящих газет. А потом получал снотворное в ответ (боже, он проспал два часа или два дня?) и много печатных самолётиков, сделанных с закрытыми глазами (или с помощью Софии — вот кто настоящий двойной агент!). И не помогали даже письма — мсье Люкас всегда читал письма — написанные, после унизительных уговоров, рукой Жан-Поля. Как, как, как возможно было понять, просто взглянув на конверт, что это дело рук Жюля?! Если уж он мог отличить бумагу парижской почты от английской, то ему стоило пойти… да куда угодно, ей-богу, хоть в пчеловоды, — у Жюля заканчивались нервы, силы, идеи! Ведь сам мсье Люкас тоже не сидел без дела. Ему как-то кто-то зачем-то прислал гекконов — как они выжили после путешествия в коробке, большой вопрос — и он выпустил их именно тогда, когда Жюль вновь пришёл. И потом они были везде. Абсолютно везде. Ушло две недели, чтобы изловить их, житья не было, когда Эстер с ворчанием звала всех на суп из ящериц — какая-то тваринка упала к ней в кастрюлю. И тогда Жюлю, конечно, было не до планов, а мсье Люкас мирно читал газету (пока сам не раздавил одного геккона, размозжив по всей подошве, — тут уж он тоже присоединился к поискам). Если кто-то из гостей и посетителей заходил не вовремя, то мог застать странную сцену: директор журнала и лохматый парень друг напротив друга кружили у стола, осторожно вышагивая, причём лица их были совершенно серьёзны. Домработница, смирившаяся и привыкшая, просила подождать минут пять, пока мсье Люкас по обыкновению не извернётся и не захлопнет дверь у молодого человека перед носом. Как-то мсье нарочно заболел — никто не знал, как, где, откуда, но и никто не думал, что взрослый человек мог притворяться, чтобы не выходить за дверь. Никто, кроме денного и нощного караульного у двери. Жюль, сидя на полу и царапая замученный переплёт, хотел читать громко и вслух, раз гора не шла к Магомету, но из-за двери доносился театрально громкий храп, а потом Амели вовсе погнала его в общежитие, заметив, что у него тоже был жар. Затем, едва у Жюля зародилась безумная мысль связать мсье и не оставить ему никакого другого выхода, кроме как читать, — всего лишь мысль! — он несколько дней не мог найти свою пряжку, а когда нашёл, рядом лежала записка: «Без крайностей, друг мой, ведь я сам бы давно тебя связал». Жюль был близок к тому, чтобы сдаться. Гаттерас грустно, ни черта не понимая, но всё равно грустно тёрся у его ног. Сдаться в плен… перестать осаждать неприступную крепость… Но только в самой нижней точке армия из одного человека решится на штурм! Он ввалился к нему в команту вечером. Просто так, для разведки. И тут же увидел, как что-то стремительно вылетело в окно, а мсье Люкас с видом безгрешного любопытного уставился на него. — Что это было, мсье? — Чайка, полагаю. Жюль даже спрашивать не стал, что чайка делала у него в спальне, вышел и только тогда понял, что, видимо, спятил немножко: он ради внимания этого человека из кожи вон лез — а зачем? Читала же Амели его романы, читала и хвалила, читала Эстер, даже Де Л'Еннюи соизволил пробежаться по строкам (чтобы узнать, на что он тратил их бумагу). Иногда почитывал Жан-Поль, похвалил и мсье Кольбер — что ещё нужно было для удовлетворения начинающего писателя? Нужно было признание отца. Однажды Жюль решится послать ему в Нант экземпляр без имени автора, но как же страшно не хотелось и жаждалось одновременно, чтобы он узнал, что это всё Жюль, что это его работа, чтобы понял!.. И требование признания мсье Люкаса давно из профессионального превратилось в просто-напросто личное, нужно было, чтобы именно этот человек сказал «неплохо», «ужасно» или «этим только камин разжигать». Поэтому Жюль, положив голову на руку, уныло скоблил ручкой по бумаге. Он слышал, как мсье Люкас подошёл к нему со спины и прокашлялся: Жюль унывал у него за столом. Но надо было лишь подождать немного — это была последняя и самая верная уловка. Мсье Люкас должен высказать любую оценку его сочинений, а он, несомненно, скользнёт взглядом по… — «… восседал в своём кабинете на костях проигравших»?.. «… его облитый слезами и потом трон»?.. Амели хихикнула, не перестав делать вид, что увлечённо читает перевёрнутый атлас. Полдела было сделано, и осталось только… — Жюль, а тебе не кажется слишком смелым писать такое за моим столом? И он понял, что попался. Жюль вскочил с сияющей ухмылкой, и Амели показалось, что свет из окон померк по сравнению с ней. — Вам не нравится, мсье? — Жюль старался сохранять образ невинного человека, но радостное чувство распирало его от ног до кончиков ушей. — Так и скажите, что не нравится! Мсье Люкас задумчиво поглядел на него, а потом развернулся и ушёл. Амели радовалась: может быть, они наконец-то будут жить в мире и Жюль не станет больше молить её о помощи, — а потом мсье Люкас не вернулся к ужину, не пришёл к утру и даже на следующий день. Словно исчез, не смирившись с поражением. Никто не думал, что он пошёл топиться на реку, но все переживали и, когда он вернулся, хранили настороженное молчание. Мсье Люкас подошёл к Жюлю и вручил ему мокрый, грязный, слипшийся ком со словами: «Вот такие в Париже чайки». Жюль нахмурился, вспоминая безумный вечер и чайку, вылетевшую из окна, различил на этом коме, что был когда-то романом, своё имя. И ему многое стало ясно. — Так вы их читаете, — с умилённым благоговением протянул он, — только по ночам, когда я не вижу… — Не знаю, Жюль, что ты там себе навыдумывал, — мсье Люкас прошагал мимо, — но я перепутал твою работу с испорченной бумагой, которую хотел подложить под ножку кровати. Всего лишь по случайности она вылетела в окно, и ничего больше. «Как же, мсье, как же», — думал Жюль, идя за ним и прижимая всё, что осталось от романа, к груди. Мсье потратил несколько дней на поиски якобы только для восстановления своей репутации, но он всё равно был очень тронут. А война продолжалась.