Ты меня любишь?

Находясь на грани сна и реальности, Тревор старался сконцентрироваться на ярких, еле уловимых картинках, сменяющих друг друга слишком быстро, чтобы позволить ему погрузиться в полноценный и глубокий сон. Громкий удар входной двери о стенку гостиной и вовсе развеял эти задатки сна, заставляя юношу подскочить на скрипучем твердом диване, который до сих пор являлся местом его ночлега, и уставиться, слегка щуря глаза, в сторону источника звука. В дверном проёме стояла мама, подсвеченная светом уличных фонарей. Она шаталась, упираясь одной рукой в дверной косяк, а другой пытаясь убрать рыжие локоны с лица. Сквозь полутьму он увидел, как дрожат ее намазанные красной помадой губы, скорее всего, из-за холода, постепенно заходящего и внутрь дома. Это заставило тело Филипса покрыться мурашками, а мозг снова проснуться. —Милый...—Женщина неуклюже вошла внутрь, скидывая с себя черную шубу из искусственного меха. Она кучей упала на мокрый коврик у порога. Мать явно не заботилась о том, что та может замараться и испортиться. —Что, мам? Я уже спать лег. —Как-то отстранённо произнес парень, широко зевнув. Он уже привык видеть маму в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, но, тем не менее, каждый раз начинал безумно злиться, в том числе и на себя, потому что несмотря на то, как та относилась к нему будучи трезвой, он все равно ее жалел и оправдывал, говоря себе, что она зарабатывает деньги, хоть и таким образом, чтобы они жили, а не выживали; ну а наркотики и алкоголь – это лишь способ отдохнуть от тяжелого дня или в целом от тяжкой жизни. —Ну... Ты же знаешь, что я тебя так люблю. —С довольно длинными паузами, при этом половина слов мямля, будто не желая на самом деле их произносить, протянула женщина, закрывая дверь на замок. Теперь комната снова погрузилась в тьму, нарушаемую только тусклым светом, пробивающимся через занавешенное тюлем окно. Тревору тут же стало не по себе. Он помнил те поцелуи с ней в одиннадцать, в двенадцать лет, наверное, в какой-то степени они ему даже нравились, но осознание того, что это не нормально и другие вряд ли так делают со своими родителями, оставляло какой-то неприятный осадок, да и эти шутки, в последнее время преследующие его каждый божий день, вызывали отвращение, накатывающее на него и прямо сейчас. Что ж, учитывая то, как мать уверенно идет к дивану, удивительно ловко передвигаясь на высоких красных каблуках, юноша, так или иначе, начал готовить себя к неминуемому, потому что оттолкнуть ее у него не хватит сил - ни физических, ни моральных. —Знаю. —Его голос был тихим, неловким и совершенно неуверенным. Он точно это знал, но больше всего огорчало то, что она это делала только с помощью увеселительных веществ. Неужели его можно любить лишь через помутненный разум? Или же в таком состоянии, при котором не получается не то, что ровно ходить, а даже говорить? В носу начало жечь, поэтому он быстро опустил голову вниз, рассматривая витиеватые узоры на простыне. Тревор надеялся, что слезы, начинающие скапливаться на глазах от глупой обиды, не начнут предательски стекать по щекам. Все-таки он не маленький мальчик, чтобы плакать при маме. —А ты мамочку любишь? —Женщина села на диван и трясущимися то ли от холода, то ли от опьянения пальцами, сняла туфли, кинув их в сторону полочки с обувью. Они отозвались глухим стуком о линолеум, а после снова воцарилась напряженная тишина, пока юноша пытался собраться с мыслями, чтобы ответить на ее вопрос, при этом подавив ком в горле. Посидев так еще пару секунд в тишине, мать неожиданно положила руку на колено Тревора, поглаживая его через не плотное одеяльце. Как именно реагировать на это Филипс не знал. Его овладевал страх, каждый раз, когда она замахивалась на него рукой, строго звала или же трогала где-нибудь в районе шеи, но это прикосновение показалось ему совершенно не враждебным, а в какой-то степени вполне себе нежным. Собственно, именно оно и придало уверенности, чтобы, наконец, хоть сдавленно и тихо, но произнести одно слово: —Люблю. —А мне кажется ты меня любишь недостаточно. —Мама наклонилась ближе. От нее тут же понесло мерзостным запахом алкоголя, никотина, а также очень сладких духов – все это смешалось воедино, превращаясь в самый зловонный ансамбль. Желудок скрутило и, если бы у него не получилось взять себя в руки, то все его содержимое уже оказалось бы на полу. —Мне кажется ты вовсе не понимаешь, что такое любовь...—Ее ладонь быстрым движением поднялась выше, к области паха, двигаясь там совершенно странным образом. Теперь уже Филипс напрягся всем телом, поднимая глаза на мать. Вот так она его точно не трогала никогда, да и, наверное, вовсе не должна. Что она имела ввиду, говоря о любви к себе? Каким образом это может что-то ей доказать? —Мам, что ты делаешь? – Его голос сорвался на шепот. Стоит ли вообще что-то говорить? Или мама должна ему сказать, как действовать дальше? Дать указания, что являлось для нее обыденным делом, чтобы он, как дрессированная собачка, выполнил команду по щелчку её пальцев? —Показываю, насколько сильно ты должен любить меня, милый. –Родительница положила руку на его половой орган, проводя по нему вниз через одеяло и спальные штаны. Ее тон был таким, будто бы она общалась с очередным клиентом, пришедшим к ним в дом, чтобы развлечься, а после оставить пару жалких сотен, бросив обессиленную женщину на испачканной кровати с очередными ушибами на теле и разорванным бельем. От такой интонации Тревору стало мерзко. Он не хотел быть похожим на тех ублюдков. Они никогда не были хорошими людьми. Да и могут ли те, кто снимает кого-то за деньги ради собственного удовольствия, быть такими? Определенно нет. —Мам, не надо. —Чуть ли не умоляя попросил юноша, следя удивленным, скорее даже испуганным, взглядом за ее рукой, теперь медленно ползущей под одеяло. Внизу живота начало неприятно тянуть, а в голове неожиданно начали всплывать воспоминания из прошлого. И одно из ни них настигло его ярче остальных: маленький он стоит в проходе в спальню матери, пока смуглый мужчина в быстром темпе ее трахает. Женщина стонет и кричит, извиваясь под ним, как змея. Филипс начал бояться, что у него, как тогда, начнется истерика от осознания всего ужаса происходящего. В таком случае стыд и вина перед ней начнут зашкаливать. Он снова станет недостойным ее любви. —Нужно, сынок, я хочу, чтобы ты знал, как нужно любить маму. Ты же уже взрослый мальчик и все поймешь. —Женщина хищно улыбнулась, касаясь его через максимально тонкую ткань штанов. Тревор всегда спал без белья, и сейчас он проклинал себя за это. Может в ином случае хоть чуть-чуть, но получилось бы увеличить расстояние между ладонью и его членом. –Умничка. –Из ее уст донеслось одобрительное мычание. Почему-то именно после этой фразы его половой орган начал твердеть, а жар, до этого находящийся только на его лице начал распространяться по всему телу, в особенности в области паха. Он знал, что такое возбуждение, знал, как с ним «бороться», но сейчас оно было совсем не желанным и вызывало только большее омерзение к самому себе. —Мам, я хочу спать. Мне завтра рано вставать в школу. –Будто бы на автомате выдал Филипс, не зная, как еще уговорить ее не трогать его. Он продолжал сидеть в одном положении, стараясь не выдавать сбившегося дыхания. Любая попытка выровнять его проваливалась, когда пальцы женщины то и дело кружили по члену, скользя по склизкой ткани в области головки, из которой все больше и больше выделялось прозрачной жидкости. В этом она профессионал. —Я сказала, что ты будешь сидеть здесь, пока я не разрешу уйти. –Теперь ее тон стал строгим, что напугало сильнее, чем все до этого. Он больше не посмел сказать что-то еще, уж лучше потерпеть тошноту, отвращение к себе, намокшие глаза и трясущееся от страха тело, чем нарываться на ее гнев. Мать убрала от него руки, чтобы снять с себя фиолетовую майку, оставляющую на пальцах блестки, если до нее дотронуться. Тревору она очень нравилась в детстве, он всегда касался ее, а потом наносил то, что осыпалось, себе на лицо, или же на волосы. Но однажды один из его псевдоотцов сказал, что так он похож на педика и ударил по лицу. Он совсем не понимал, где здесь связь, но больше к ней не приближался. Когда она откинула элемент одежды в сторону, парень снова опустил взгляд. Он видел ее обнаженной много раз, она была красива во всем, абсолютно во всем. Груди и бедрам женщины могли позавидовать многие, любой мужчина желает оказаться на этом месте. Но Тревор хотел, чтобы она просто была для него мамой: любимой, красивой, заботливой, не касающейся до него в самых интимных зонах, заставляя смиренно сидеть в одном положении и молчать. —Проглоти таблетку. Филипс посмотрел на нее исподлобья, замечая, как ее пальцы выползают из-под бюстгалтера вместе с небольшим пакетиком. Из-за темноты он видел лишь очертания, не позволяющие понять, что именно это за таблетки. Хотя, скорее всего, это наркотик, тот, который всегда был распихан по всем ящичкам в многочисленных домах, тот, который мать всегда принимала, чтобы ей становилось веселее, тот, к которому Тревор не хотел приближаться еще раз даже под дулом пистолета. Высыпав содержимое пакетика на ладонь, женщина снова повернулась к нему поднося руку к его губам. Он отвернулся, зажмуривая глаза, из которых, как на зло, все-таки потекли слезы. Юноша боялся этих таблеток. Ему не хотелось становится зависимым, как мать, как отец, как Райан, который погиб от передоза, захлебнувшись в собственной блевотине. —Я сказала проглоти! —Она с силой повернула его голову к себе, хватая за подбородок. Тревор всхлипнул, морщась от боли. Мать слишком сильно давила на нежную кожу, впиваясь в нее острыми ногтями. По ощущениям ещё чуть-чуть и в нескольких местах выступила бы кровь. —Пожалуйста, мама, я буду молчать! Я не буду издавать ни звука, я… Я буду сидеть и не двигаться, не нужно таблеток. Пожалуйста, мам…—Филипс, как приговоренный к казни преступник, молил женщину о пощаде, четно пытаясь сдерживать рыдания, вырывающиеся из его уст чуть ли не через каждые два слова. —Ты, как капризный, блять, ребенок! —Мать, опять же, насильно заставила его открыть рот, тут же кидая в него белую таблеточку, а потом еще одну... Той же ладонью она перекрыла ему воздух, чтобы он ни в коем случае не выплюнул злосчастный препарат. Филипса начало трясти, как при лихорадке. Он просяще мычал через зажатый рот, плакал, закрывая глаза, чтобы не видеть пьяное лицо матери..., у него даже возникла мысль позволить себя задушить. Может она так же поплачет над ним, как после смерти брата? Но когда воздуха стало катастрофически мало, а лёгкие заболели, Тревор все-таки сдался, боясь умереть взаправду, и сделал то, что нужно: чуть ли не давясь проглотил таблетки. —Хороший мальчик. —Женщина довольно улыбнулась и, пока он жадно вдыхал драгоценный кислород, громко кашляя и всхлипывая, сняла с себя лифчик, оголяя большую и красивую грудь. Он все также не мог позволить себе посмотреть вверх, поэтому продолжал бегать взглядом по спинке дивана, его вещам, кучей лежащей на ней, по стене со слегка оборванными обоями на месте стыка... —Сейчас тебе станет лучше, милый. Ты же веришь маме? —Мать провела пальцами по его плечу, слегка сжимая. Эта фраза и прикосновения вызвали новый всхлип, намного громче чем остальные. Филипс уже смирился с тем, что она сегодня зайдет дальше, чем позволяют семейные взаимоотношения. Он также осознал, что несмотря на свой достаточно большой возраст, он готов сделать все, лишь бы получить похвалу и ласковые прикосновения. Ему просто нужна была материнская любовь, неважно каким образом полученная, и единственный способ ее заполучить: слушаться. Шмыгнув носом и медленно выдохнув через рот, Тревор смиренно кивнул, поднимая стеклянные глаза на маму. Она быстро наклонилась к его лицу, чтобы оставить поцелуи на красных щеках, чуть ли не цвета ее помады, лбу, а после и припухлых розовых губах. Тошнота снова начала накатывать, но он все также подавлял ее, позволяя женщине себя целовать. Все было неплохо, учитывая то, что она не задействовала язык, поэтому юноша перестал так сильно напрягаться, чувствуя, как начинает кружиться голова, может быть уже действовали таблетки? Пока они целовались, одеяло практически бесшумно полетело на пол, а после мать отстранилась, стягивая с него футболку и кидая ее за свою спину. —Тревор, прикоснись к моей груди. Ей я выкармливала тебя и страдала около года, —Женщина взяла его руку, потную от волнения, и приложила к своей груди, чуть выше соска, —Сожми ее, как ты делал в детстве. Сжав мягкую кожу, Филипс понял, что это даже приятно, в голове уже начал появляться туман, а сам он постепенно расслаблялся. Его ладонь опустилась чуть ниже, скользнув по розовому бугорку. Касаться вот так чьих-то сисек ему никогда не приходилось, поэтому это вызывало искренний юношеский интерес. Мать издала легкий стон от такого прикосновения. Щеки тут же вспыхнули алым уже во второй раз. Он не ожидал услышать подобное из ее уст, и из-за этого желудок вновь скрутило, но не так мучительно, как до этого. Чтобы не стошнило, Тревор решил прикоснуться ниже, к талии женщины, совершенно интуитивно скользя по ней то вверх, то вниз. Уж здесь для него не было ничего нового. Когда он был младше, его ручонки только и доставали до этого места, чтобы обнять ее. —Не стесняйся. —Пробормотала женщина, меняя свое положение. Теперь она села на него сверху, чуть ниже паха. Филипс шумно выдохнул, почувствовав тяжесть на своих ногах. Не то, чтобы мать была тяжелой, скорее его худощавое тело не могло без усилий удержать ее. Он продолжал молчать, постепенно начиная чувствовать невероятную легкость: ему стало не так плохо находиться в таком положении, а ее прикосновения стали наоборот очень даже приятными. Юноша и не сопротивлялся, когда родительница снова взяла его за кисть, уводя руку куда-то к себе между ног. Кончиками пальцев он тут же почувствовал жар, исходящий от ее промежности. —Дотронься до нее. —Она направила руку в нужное русло, показывая, куда нужно двигаться. Затаив дыхание, Филипс указательным пальцем дотронулся до трусов, они были влажными, наверное, так же, как и его штаны. Опустившись ниже, он ощутил еще большую теплоту и влажность. Внутри него смешались разные чувства: отторжение, восторг, интерес, удивление… Голова закружилась еще сильнее, резко все вокруг будто стало ярче, интереснее, приятнее. Однако перед глазами почему-то все немного помутнело, но так, наверное, еще лучше. Мама привстала, спуская с себя трусы, а после и вовсе снимая их, кидая на пол к одеялу. Размытый взгляд Тревора прошелся по кусочку открытой кожи под юбкой, которая достаточно сильно задралась, чтобы показать все самое горячее. Он уже не испытывал негативных эмоций, лишь все самое положительное и хорошее, так что это заставило его улыбнуться. —Умничка. —Голос матери уже звучал как-то отдаленно от его слуха. Юноша чувствовал, как та припускает с него штаны, обнажая твердый орган, полностью влажный и горячий. Он ощущал прикосновения пальцев к нему, вызывающие шумные звуки, вылетающие из его рта… Кажется через полминуты, женщина села промежностью на его пах, без каких-либо проникновений, но это уже окончательно свело Филипса с ума. Он откинулся на подушку, запрокидывая голову назад. Все вокруг плыло, уже не получалось сконцентрироваться на чем-то одном, все эмоции превратились в хоровод, крутящийся со скоростью света то в одну сторону, то в другую. —Я так рада, что ты вернулся, любимый... Последнее, что юноша помнил: влагу, жар между ног матери, поцелуи на его бледной тонкой шее, а также слово «мама», которое в какой-то момент донеслось из его рта несколько раз. Резко наступило долгожданное спокойствие. Он ничего не видел, не слышал и не ощущал. Все так, как и должно было быть изначально.