Выходя из кризиса

***       В норвежской национальной галерее было просто не протолкнуться. Всему виной художественная выставка академии искусств в Осло. Десять талантливых магистрантов представляли свои выпускные работы…       На однотонной серой стене висела особо примечательная, отличающаяся от остальных картина. Это был необычайно красочный пейзаж норвежского летнего леса. Высокие изумрудные сосны, чьи иголочки обрамляли золотые блики солнца, сочно зелёная полянка с полевыми цветами… И два маленьких оленёнка. Один копошился в траве где-то поодаль, а один был совсем близко и глядел на зрителей, слегка накренив голову на бок; как бы изучал в ответ и, кажется, даже улыбался. В правом нижнем углу картины оригинальная подпись — маленький красный карасик.       Многие критики, что были тогда в выставочном зале, почти сразу стали искать автора столь прелестного, приближенного к классическому стилю пейзажа. Сам же художник прятался от греха подальше где-то в южном крыле галереи, среди статуй и витрин с национальными костюмами.       Это был Иккинг Хэддок, и его уже все давно знали. Кроме разве что новоприглашённых критиков из Бергена и Тромсё, что за ним и гонялись. При встрече молодой человек рассказал бы этим дядям и тётям о том, что вырос в семье архитектора и художника-постановщика. Что с самого детства его тянуло к краскам и холстам. Когда был выбор — художка или техникум, — выбрал художку. И не пожалел об этом ни разу. Сказал бы, что его всегда вдохновляли природа и люди вокруг. Серия пейзажей так и называлась — «Вдохновляясь окружением». И обязательно пошутил бы, что у него всегда были плохие отношения с названиями картин.       Но говорить вслух с людьми искусства не пришлось, потому что картины Иккинга Хэддока говорили сами за себя. Девятнадцать лет, и уже магистрант. Продавал собственные картины с пятнадцати! Жанры: пейзаж, натюрморт, портрет. Пока друзья изучали авангардизм и кубизм, и рисовали в их русле, Иккинг шёл по пути классическому. Спасибо отцу, Стоику Хэддоку, и матери, Валке Хэддок.       Стоик Хэддок тоже многим известен в Осло, даже за его пределами. Главный архитектор и руководитель архитектурного бюро «Хэддок и К»; тридцать лет работы, более пятисот успешно реализованных проектов. Многие дома в пригороде Осло — работа лично Стоика Хэддока и его команды… Он тайно ждал пополнения в лице сына, но как-то не случилось. И тем не менее Иккинг часто бывал на работе отца. Как у матери.       Валка Хэддок — художник-постановщик Оперного театра Осло. Оптимистичная, энергичная, крайне талантливая женщина, создавшая собственными руками большое количество костюмов из местной версии оперы «Отелло», балета «Дон Кихот»… Список можно было бы продолжить и дальше, ибо заслуг у госпожи Хэддок великое множество. Именно она, увидев природные задатки сына, мягко направила его в художественное русло.       Благодаря поддержке родителей и их связям, у молодого человека всегда были заказы на картины, большие и не очень. После окончания магистратуры и презентации выпускных работ в главной художественной галерее страны заказов заметно прибавилось в объёме. На значительные гонорары Иккинг купил себе домишко с торфяной крышей подальше от суеты столицы, поближе к лесу и горам, что его так вдохновляли.       Заселился талантливый художник в своё новое гнездо зимой. Неподалёку была прелестная небольшая полянка, окружённая соснами и пурпурными кустами вереска… Это место Иккинг полюбил сразу же, как увидел. Ещё летом, когда искал место для покупки жилища. Тихо, светло, ярко. В воздухе пахло цветочным мёдом и солью моря. Именно то, что нужно для создания шедевров.       Всю зиму Иккинг нервно ёрзал в кресле-качалке и ждал, когда снег наконец-то растает и можно будет спокойно выходить на улицу, а не пробираться через высоченные сугробы. Вдохновение рвалось наружу, на свежий воздух, на полянку. Время там текло медленнее, воздух был мягким и тихим; сосны были прямыми и пушистыми, а кусты вереска большими и душистыми… Но за окном было лишь бельмо, от которого всякий раз болели и слезились глаза.       Весна в ту пору пришла раньше обычного, порадовала небывалым, почти летним теплом. Соседи почти сразу же сменили пуховики на лёгкие пиджаки и даже летние рубашки. Иккинг первым же делом побежал на разведку к месту вдохновения — сошёл ли хоть немного снег. Да, так и было. Правда грязи… Надо было ждать до лета, не раньше. Расстроившись, художник вернулся домой и зарисовал этот грустный пейзаж карандашом в свой походный блокнот. Подпись к рисунку: «Дрянная погода».       Будни проходили в рисовании простеньких натюрмортов, чтобы рука не отвыкла. Иногда бывшие преподаватели приглашали в столицу, чтобы обсудить новые постановки в Опере и попить кофе. Иккинг, как сын художника-постановщика, входил в число тех, кто мог присутствовать на так называемых прогонах . На них молодой талант успевал и порисовать, и поесть, и поспать. И всё за бесплатно. Так что, если заказов не было, он мог спокойно питаться и ночевать в национальной Опере города Осло в кабинете матери, где всегда была раскладушка на экстренный случай.       Но наконец-то грязь на полянке подсохла, вереск только собирался цвести (спасибо отцу, что проезжал мимо и заметил это, и потом сказал). Иккинг собрал небольшой чемоданчик, который когда-то сам соорудил, чтобы было удобнее носить всё необходимое для творчества, взял из дома термос с мятным чаем и буквально полетел к месту своего вдохновения.       Каково же было удивление художника, когда он увидел на своей (уже успел окрестить её таковой) полянке… девушку. Было видно, что она просто отдыхала: листала тоненькую книжечку и сидела в позе йога на голубом покрывале. Иккинга накрыла сначала злость, а потом… паника. Девушка была невероятно красива и хороша собой. Художник бы и дальше на неё таращился, если бы она сама не заметила, что на неё глядят почти в упор непонятным взглядом. «Лазурь и золото… Да, идеально», — подумал Иккинг и глупо заулыбался сам с себя.       — Вам что-то нужно? — недоверчиво спросила девушка, не вставая с места. «О боже», — подумал опять художник, не в силах дышать. Такого с ним ещё не происходило.       — Это было… моё место, — тихо пролепетал Иккинг, прикрыв под конец ладонью рот. Огонь разразился в груди и дошёл до лица, ушей, сделав их красными. Незнакомка вдруг изменилась в лице: точно испугалась. Вскочила с места и приблизилась практически вплотную. Запахло яблоком и липовым мёдом. Художник судорожно зажмурился на долю секунд и в один миг проклял весь свет за такое стечение обстоятельств.       — Эта частная территория?! — воскликнула она крайне громко, — Это ваша поляна?! — художник хотел было что-то сказать, но его тут же перебили, — Что же вы пялились на меня тогда?! Нет чтобы прямо сказать, а то молчите тут!.. Чего молчите?! Это ваш двор, сад, лес?!       — Д нет же, нет! — тоже воскликнул Иккинг с чувством; даже засмеялся под конец, — Я художник!.. Я порисовать тут хочу…       Девушка похлопала глазами с явным недоумением. Потом посмотрела на чемодан в руках Иккинга, затем на его клетчатую красную рубашку, на которой засохли следы от масляных красок; от молодого человека слегка пахло скипидаром (явно пытался вывести пятна, но тщетно). Прелестная незнакомка чуть прочистила горло и тоже невольно раскраснелась. Наорала на незнакомца…       — Тогда не буду мешать. Простите, — пробурчала она и наклонилась, чтобы убрать вещи с покрывала и запихнуть их в сумку.       — Стойте! — Иккинг схватил девушку за руку и чётко проговорил, — Оставайтесь. Вы мне не помешаете.       — Точно?.. Просто вы так… странно себя ведёте, господин художник, — она не смогла сдержать улыбки: хитрой, слегка игривой. Он всё ещё держал её руку в своей. Иккинг громко ойкнул, убрал свою ладонь и натужно посмеялся. Девушка тоже посмеялась. Оба помолчали немного… Художник заметил, что незнакомка явно ожидала чего-то ещё от него; и наконец понял, что это… знак.       — Эм… Ну, я Иккинг.       — Астрид. Будем знакомы… И давай на ты.       — Хорошо!.. Тебе когда-нибудь говорили, — тут же забормотал Иккинг, глядя прямо в глаза девушки, — что твои глаза похожи на васильки?       — Так! — Астрид тут же слегка отпихнула Иккинга от себя, всё ещё улыбаясь, — Не спешим, господин художник!.. Я останусь тут, если ты будешь рисовать… молча.       — Хорошо, — кивнул он и принял это условие. Чуть помолчав, тихо спросил, — А можно тебя нарисовать?..       — Почему бы и нет? — Астрид пожала плечами. Это было «да».       Этот день Иккинг считал лучшим в своей жизни. Судьба свела его с той, глядя на которую у него спирало дыхание и дрожали руки, а мозг отказывался думать здраво. Астрид была самим движением, чувством. Таких как она если встретишь… Больше не захочешь отпускать. И он не отпустил. ***       Уже два года как они вместе… А через год отношений съехались — Астрид перебралась из своей съёмной квартиры в просторный дом Иккинга. Ох, это было лучшим решением в его жизни — купить дом, а не квартиру. Всё складывалось просто идеально (что было неожиданностью для родителей по обе стороны): посуда всегда чистая, всюду царил порядок, еда — вкусная, свежая, полезная; ругань — только если кто пойдёт выкидывать мусор или платить за воду, но это редкость… И всё же вскоре возникла одна небольшая проблема…       Творческий кризис. Не писалось совсем. «Кажется, я… разучился рисовать», — как-то пробурчал Иккинг вслух, жуя утром омлет с зеленью. Астрид сидела напротив, подперев кулаком подбородок, и с задумчивым видом проговорила: «Ты просто устал».       И в том была часть правды. Бесконечные заказы на портреты и сжатые сроки. От рисования по ночам стало портиться зрение… Это уже стало рутиной. Завтрак, работа над очередным однотипным заказом, обед, работа, полдник, прогулка с любимой, ужин, работа, сон, и так по кругу. Днями, неделями…       Да, иногда в этом строгом цикле появлялась возлюбленная. Она порой освобождалась с работы пораньше и аккуратно намекала, что хотела немножко к себе внимания. Садилась к Иккингу на колени, пока он смешивал оттенки на дощечке, и обнимала за бок, миленько улыбаясь; а художник краснел и тяжело дышал, получая поцелуи в щёку, волосы или шею.       Иккинг был легко возбудимым, и поначалу это казалось Астрид немного скучным. Ей даже не надо было прилагать каких-то особых усилий… Но со временем она поняла, что это даже большой плюс. Стоило просто вот так: обычно сесть рядышком, положив при том руку ему на бедро (для азарта можно и поближе к причинному месту), и прошептать что-нибудь шаловливое на ушко («Я заказала новое бельё, не хочешь взглянуть?») — и всё.       И всё же близость не могла вытащить пылкого художника из кризиса. Он с каждым днём всё больше погружался в апатию и лишь переставлял мольберт с места на место, жуя губы от негодования. Кисти лежали завёрнутыми в белую ткань (точно покойники) где-то в ящике письменного стола, банки с красками и того дальше — прятались где-то в гараже за листами жести. Иккингу даже пришлось написать на своём личном сайте, что заказы на картины заморожены на неопределённый срок… Благо в момент ещё только начала наступления кризиса Хэддок не додумался взять заказ на огромный портрет, хотя его буквально умоляли.       Родители невольно забеспокоились: Валка пригласила сына к себе в Оперу и попросила немного помочь, заодно и разговорились. Иккинг в свойственной себе манере лишь отмахивался: с кем такого не происходит?.. Действительно, некоторые его друзья-художники выгорали десятки раз ещё во время учёбы, но как-то справлялись.       — Тебя перестало вдохновлять прямо… всё?.. — уточнила мать за обеденным перерывом. Иккинг со скучающим видом жевал сухари и запивал их горьким кофе, глядя на стол, заваленный рисунками костюмов.       — Угу.       — А ты не пробовал заняться чем-то другим?.. Сделать что-нибудь руками. Ты в детстве всякие штучки собирал, как их звали-то…       — Лего, — ещё один сухарь направился в рот художника и оглушающе громко захрустел на молодых зубах.       — Да! — радостно воскликнула Валка, держа в пальцах конфетку, чтобы съесть, но женщину увлекли воспоминания, — Помню, как ты собрал большого кота и потом случайно уронил его в гостиной… Ох, сколько деталек под диваном валялось!..       — Наступил на детальку и разбил подбородок, — художник невольно почесал шрам прямиком из детства.       — Потом ты стал вышивать…       — Наступил на иголку и лежал в больнице три дня, — с набитым ртом пробурчал он.       — Потом я тебя крючком научила вязать, — всё продолжала мать; конфетка начала таять в её пальцах.       — Запутался в пряже и разбил нос о косяк, — Иккинг слегка заулыбался на это воспоминание.       — А как же алмазная мозаика? С ней у тебя проблем не было, — Валка наконец-то отправила конфетку в рот и запила её мятным чаем, до этого вытерев кончики пальцев о салфетку.       — Кажется, отцу не нравилось, что я горблюсь над ней по ночам… И порчу глаза, — снова глупенькая улыбочка показалась на лице Иккинга.       — Ну, то что горбишься это да, — согласилась мама. — Может, йога?..       — Пытаюсь. — уклончиво ответил сын.       — Понятно… Ну, на твоём месте я бы рисовала хотя бы просто карандашом в блокноте… А ещё лучше знаешь что? Сходи к отцу как-нибудь. Он сказал, что ему подарили одну картину красивую, — Валка хитро заулыбалась, — Может, она тебя вдохновит.       — У отца своеобразный вкус, знаешь ли, — с ноткой недоверия бормотнул Иккинг, поджав левый уголок губ.       — Я знаю, ну просто… Мало ли! Когда ты в кризисе, всё что угодно может вдохновить.       Иккинг прислушался к совету матери и решил на следующий день непременно посетить офис отца. Весь вечер он рисовал в блокноте Астрид… Вообще, весь блокнот теперь заполнен ей одной. Все эти месяцы, ещё даже до кризиса, Иккинг порой по памяти зарисовывал лицо и фигуру любимой девушки… В голове довольно часто мигала шаловливая мысль: «А что если?..», и карандаш начинал намечать округлости… И потом грифель механического карандаша тут же ломался от сильного и резкого нажатия, когда в поле зрения показывалась сама натурщица. «Ты чего? — Астрид всегда улыбалась с хитрецой, явно что-то подозревая, — Испугался?» Иккинг хихикал, отмахивался и тут же закрывал блокнот, думая про себя: «Боже, ну что я за дурак».       Ближе к обеду следующего дня (слегка проспал) молодой человек был в офисе архитектурного бюро «Хэддок и К». У отца как всегда от клиентов не было отбоя, поэтому Иккинг просто бродил по коридору: от окна до лестницы, и обратно. Кто-то из работников предложил художнику выпить немножко кофе, но младший Хэддок вежливо отказался. Как только настал обед, сын спокойно зашёл к отцу в кабинет.       Белые стены, полочки с многочисленными наградами: кубками, грамотами. Пёстрый персидский ковёр прямиком из химчистки. Серый офисный шкаф для документов, приоткрытый; из-за щели выглядывали ровные ряды разноцветных папок. Огромный чёрный стол, перед которым стояли два небольших креслица с чёрными кожаными сидушками. И во главе стола — Стоик Хэддок в идеально выглаженной белой рубашке; галстука не было; верный признак того, что отец в хорошем настроении.       — Я тебе сколько раз говорил, — архитектор стал убирать стопки листов в ящик стола, — Заходи ко мне сразу, не броди по коридору как привидение.       — Почему «как»? — заулыбался Иккинг, прикрывая дверцу офисного шкафа.       — Действительно, — согласился Стоик, вставая с места и доставая из кармана штанов небольшой ключ; явно от белой двери, что была за ним, — Завтракал?       — Угу… — художник обратил внимание на скомканную ткань большого размера в мусорном ведре. — Покажешь подарок?       — Какой подарок, — скорее утвердительно спросил архитектор, слегка нахмурившись; он открывал дверь, ведущую в зону отдыха.       — Просто мама сказала… тебе картину подарили, — чуть тише сказал Иккинг. Его глаза забегали по стенам и ковру, — ну мне интересно стало!..       — А-а-а, — протянул с осознанием Стоик и жестом позвал сына за собой, — сейчас увидишь. Юнас как раз её повесил.       Зона отдыха имела два входа: один для команды и отдельный для Стоика; почему именно так решил поступить начальник, даже Иккинг не знал. Снова белые стены, чёрные столики, стулья с мягчайшими разноцветными сидушками и… прямоугольное пятно на стене — тот самый подарок.       Это была не одна из тех картин, что Иккинг часто видел на уличных выставках где-то в Европе. Первым, что бросилось в глаза художника, так это… Голые женские груди. Достаточно крупные, явно с отцовский кулак. Белая кожа девушки резко контрастировала с тёмным фоном и серо-голубыми волнами, их всплесками у её живота. Где-то позади маячил кораблик в чёрной морской пучине… Но главный акцент явно был сделан на молочных женских прелестях с острыми розовыми сосками. Лишь потом взгляд переключился на рыжие вьющиеся волосы девы и… подмышки с пушком такого же цвета.       — Точная копия Курбе. — сказал с улыбкой Стоик, тоже внимательно разглядывая картину; невольно скрестил руки на груди. — Понравилась?       — Я не знаю, — честно признался Иккинг; помолчав ещё с минуту добавил, — Меня смущает, что она висит здесь, а не дома.       — Дома висят работы получше, — ещё шире заулыбался архитектор, — и более оригинальные. Это же просто копия.       — Подписи нет, — вслух отметил художник и затем посмотрел на отца, — Курбе, говоришь?..       — Так сказал друг… У него есть копии из той же оперы… «Спящие», «Купальщицы», ещё что-то… В интернете посмотри, — предложил отец и двинулся к холодильнику, где на одной из полок стояла упаковка с куриным супом.       — Курбе… Курбе… — бормотал Иккинг вслух, точно вспоминал ассоциации с этой фамилией, — Волна, отчаяние, борцы, прекрасная… ирландка, — и наконец замолк, глядя в пол. И снова наверх, на груди…       — Иди сюда, анекдот расскажу! — Стоик уселся за свой стол с супом и ложкой, — И хватит бурчать.       — Прости, задумался…       Художник был в глубоких раздумьях. Как же он, молодой талант, не знал, что Курбе помимо пейзажей и портретов рисовал и обнажённых?.. «Кажется, это ню», — с этой мыслью Иккинг вернулся с небес мыслей на землю к отцу, что был хмур и недоволен. Все эти минуты обеда он был проигнорирован собственным сыном.       — Спрошу прямо… Ты давно с Астрид спишь? — Иккинг тут же вспыхнул и нервно заулыбался. Он ещё никогда не говорил об этом с отцом. — Понятно, можешь не говорить… Картина явно тебя впечатлила.       — Я даже не думал, что у Курбе есть такие картины… Меня всегда интересовали конкретные жанры, а не эротика.       — Поэтому я и спросил, сынок… Ты был очень впечатлительным ребёнком, — мягко приговаривал Стоик, — но теперь вырос… Раз ты без работы — приходи ко мне. Коллажи интерьера поделаешь, — в детстве Иккинг часто делал аппликации и рисунки так называемых мудбордов . У него хорошо получалось и отец всегда хвалил его вкус.       — Хорошо, — кивнул Иккинг с улыбкой; он окончательно успокоился. И посмотрел опять на картину Курбе. Молодой талант чувствовал, что это творение явно не оставит его сознание в покое.       Дней пять Иккинг ходил на работу отца и занимался всякой всячиной. Больше всего времени уходило на посиделки в зоне отдыха с коллегами начальника. Рыжеволосая дева с картины хоть и смотрела куда-то в окно, скрестив руки над головой, Иккингу почему-то постоянно казалось, что взгляд дамы был направлен в его затылок. Холодок пробегал по коже, когда в сознании только зарождалась пугающая мысль. Абсолютно все работники замечали эту странную реакцию художника на подарок начальнику на стене. Юнас (тот, кто вешал картину на стену) не выдержал:       — Иккинг, а разве ты не рисовал людей с натуры?.. Ну, голышом? Это же академический рисунок, да? — Юнас, красавец восточных кровей, улыбался белоснежной улыбкой, попивая зелёный чай. Сидевшие за тем же столом коллеги-девушки лениво жевали салат цезарь. — Я к тому, что ты так забавно реагируешь на картину…       — Я тебе отвечу, Юнас, — спокойно начал говорить Иккинг, невольно поднимая подбородок и холодно посматривая на молодого человека напротив себя как бы свысока («Ну точь-в-точь Стоик», — отметили девушки про себя и многозначительно переглянулись между собой), — там, где я учился, натурщики всегда позировали одетыми. Но это не мешало нам оголять натурщиков… глазами и красками. В конце концов, воображение для чего нам дано?.. Если в твою голову вдруг закралась мысль, что я сперматоксикозник и девушек не знаю до сих пор, то хочу огорчить… Да и что говорить, — Иккинг демонстративно скрещивает руки и чуть хмурится, — тебя моя реакция вообще не должна волновать… Лучше бы ты волновался, когда подавал моему отцу говённый чертёж сегодня утром. — девушки загоготали на всю зону отдыха; одна невольно поперхнулась сухариком и закашляла, но с широкой улыбкой. Юнас слегка поджал губы и посмотрел под себя.       — Я тебя понял, — проговорил он по слогам, встал и пошёл прочь, спрятав руки в карманы широких штанов.       — Давно надо было его за жопу поймать. Молодец, — одна из девиц подала Иккингу руку, и он её пожал. — Мы сами не в восторге от картины, но раз подарок…       — Не, она мне нравится, — сказал Иккинг без колебаний, — просто есть в ней детали… мне непонятные. Почему ареолы сосков почти не видно? — и широко заулыбался, чувствуя, что всё же начал краснеть. Девы закивали с пониманием, — Да и пушок этот… Я понимаю — натуральность, все дела, но в оригинале… Он не так бросается в глаза.       — Друг Стоика, наверное, фетишист какой-нибудь. Это нормально, — отмахнулась одна из старших девиц. — Но зато сам красками копию сделал. Это достойно похвалы.       — Да, согласен, — и снова глаза молодого творца устремились на деву. Всё так же она смотрела в окно с руками над головой, а волны плескались у её живота… Ей, должно быть, было холодно…       На следующий день выяснилось, что Юнас пожаловался Стоику на поведение Иккинга (оскорбил, мол, личное достоинство!), и отец попросил сына… пойти помочь матери. «Ты тут в столовой сидишь, а там хоть побегаешь», — заявил Стоик сыну. Отец был прав, Иккинг это знал. Надо было заняться делом, хоть каким-то. Помимо похода в магазин за продуктами и уборки гаража.       Из отпуска в Оперу наконец вернулись друзья Иккинга — Забияка Торстон и Сморкала Йоргенсон. Первая была звукооператором, а второй… её подручным. Сморкала вообще только начинал учиться вокальному пению (мечта детства), но больше преподаватели и работники Оперы оценили его физические данные — никто лучше него не таскал тяжёлое оборудование. Быстро, много за раз и без падений. Так он и стал негласным помощником звукооператора (сама девушка просила звать себя «звукарессой»).       Забияка с братом-близнецом Задиракой с юности выступала в ночных клубах в качестве диджея. Алкоголь, наркотики, бесконечные тусы… После вылета из колледжа искусств за неуспеваемость, оба решили закодироваться и стать на новый путь. Брат улетел в Штаты и стал там фермером. Забияка же осталась дома в Норвегии и стала звукооператором после прохождения специальных курсов… Как раз в Опере была свободная вакансия. Так и осталась — коллектив хороший. Да и любовь!..       Отпуск Забияка и Сморкала провели вместе — поездка по Европе длилась три недели. Сменили пять стран. Иккинг, завидев парочку, сначала их не узнал — Забияка отпустила волосы, а Сморкала осветлил брови и свою шевелюру до золотого блонда, хотя он всю жизнь был брюнетом. «Один чел в рестике в Болонье сказал, что мне бы пошёл блонд, ну я его и послушал, — объяснял Йоргенсон Иккингу с широкой улыбкой, — хорошо же, правда?». «Вы теперь близнецы», — заявил художник, и люди вокруг слегка посмеялись. Да, было что-то издалека…       Конечно же Иккинг поделился с друзьями наболевшим. Они посочувствовали художнику и посоветовали сменить обстановку. В другую страну податься, набраться впечатлений. Но Иккинг уже и так везде был. Только в Африке и лесах Амазонии его ноги не ступало — Валка боялась, что сына съедят хищники или аборигены-каннибалы. «Мам, я для них максимум зубочистка», — отшутился тогда Иккинг, но больше не говорил с матерью на эту тему.       С тех пор вечерами Забияка со Сморкалой иногда пересекались с Иккингом и Астрид на улице и затем они гуляли все вчетвером, не в силах прервать разговор; да и погода позволяла… Сморкала был восхищён познаниями Астрид во французском языке (недаром же переводчиком работает) и жалел, что не взял её с собой и Забиякой в поездку по Европе. «С разрешения Иккинга, конечно же!» — добавлял спешно Сморкала и хитро ухмылялся, видев недовольный взгляд друга.       Астрид сначала никак не реагировала на эти странные попытки Йоргенсона… слегка пофлиртовать с ней и тем самым подколоть Иккинга. Тот просил прекратить, но Сморкала всегда любил нарушать личные границы друга, поэтому не играл по правилам. После четвёртого раза Астрид не выдержала и дала Сморкале хлёсткую затрещину, пока Забияка стояла в очереди за кофе неподалёку. Художник не улыбнулся, но в его глазах явно мелькнуло одобрение и благодарность. Начинающий оперный певец всё осознал в тот вечер и лишь зауважал Астрид ещё больше; но Иккинга в покое так и не оставил.              Из-за подколов и шуток Сморкалы художник возвращался домой не в настроении; и это было мягко сказано. Иногда бил кулаками подушки или кричал в них по очереди, выплёскивая весь негатив дома. Матери всё ещё нужна была помощь, поэтому приходилось терпеть вездесущее присутствие Сморкалы.              Ох, если бы не Астрид рядом… Её простого присутствия обыкновенно хватало, чтобы Иккинг мог успокоиться и забыть всю ту липкую дрянь, что Сморкала на него налепил своими шутками-прибаутками и подколами за день работы в Опере… Но в одну пятницу художник был в таком расстройстве, что после возвращения домой пошёл в душ и застрял там на целый час. Астрид, конечно же, забеспокоилась. И вошла в ванную без стука. Вдруг в обморок от теплового удара упал, мало ли.       Иккинг сидел на пластиковой табуретке (купил на прошлой неделе в Икее) над включённым душем; спрятался за стеклянной стеной. В лицо ударила жара и влажность. Астрид не любила вариться в кипятке, в отличие от Иккинга, поэтому невольно поморщилась; дышать было буквально нечем.       — Ты живой там? — спросила Астрид, широко раскрыв дверь в ванную, чтобы запустить внутрь хоть какой-то воздух. Иккинг повернул голову и слегка кивнул. В руках — включённый телефон (в водонепроницаемом пакете), правда за паром и каплями воды на стекле не видно, что изображено на экране.       — Отдыхаю, — буркнул он, убирая с глаз непослушную чёлку.       — Да я вижу… В этом месяце за воду платишь ты. И за газ.       — Знаю, знаю… — Иккинг вздохнул с тяжёлой грустью. Астрид ещё немного посмотрела на него задумчиво, ушла, оставив дверь открытой… А потом вдруг вернулась. Но уже без одежды — просто прикрыв полотенцем передок. Молодой человек хотел было что-то сказать, но прикусил язык.       — Воду убавь, карасик, — с улыбкой проговорила Астрид, вешая полотенце на крючок. Иккинг, пользуясь мгновением, откладывает свой телефон подальше и крутит кран в сторону убавления температуры. Прелестная дева заходит за стеклянную стену… И понимает, что возлюбленный даже не мылся ещё. Просто под струёй сидел.       — Тебя ждал, — парировал с милейшей улыбкой Иккинг на слегка суровый взгляд Астрид. Но затем она сменила суровость на милость.       — Развернись. Потру тебе спину, — она взяла с полки гель для душа и мочалку, — Потом ты мне.       — Обязательно! — засиял художник и ловко развернулся на табуретке, не вставая с неё. Астрид заливисто рассмеялась. — Хоть всю тебя потру.       — Посмотрим, — хмыкнула Астрид, вспенивая мочалку.       Они пробыли в душе минут пятнадцать. Иккинг, как и обещал, поухаживал за Астрид после тяжёлой пятницы… и помог расслабиться. Он знал её тело (как и она — его) и активно пользовался этим, если ситуация располагала… Иккинг вообще хороший чтец атмосферы, людей. Его натура художника, в целом творца, давала много преимуществ, о которых можно было бы говорить до бесконечности. Астрид крайне обожала самое главное из большого списка достоинств, и потому часто мурлыкала на ухо любимому: «Как же я люблю твои пальцы». А Иккинг, довольный собой, миленько улыбался и хлопал ресницами.       После водных процедур парочка лежала на разложенном диване в гостиной и смотрела телевизор. Астрид уже посапывала на груди Иккинга, пока он листал серию картин Курбе в стиле ню на телефоне… Перелистывал её сидя в душе, продолжал и теперь, лёжа на диване. Молодой художник жевал губы и водил пальцем по экрану, то увеличивая, то уменьшая масштаб изображений. Перебирал в уме оттенки красок, которые мог использовать Курбе в те далёкие времена; представлял, как натурщицы позировали скандальному французу; отмечал символы на заднем плане и пытался определить их смысл. И думал, думал…       — Иккинг, ты чего? — забурчала Астрид, поднимая голову и хмурясь. Она почувствовала, как сердце бешено забилось в груди любимого. Он тут же убрал телефон.       — Не знаю, — признался он, виновато улыбаясь… Погладил любимую по голове освободившейся рукой, — Пойдём спать? — девушка призадумалась, разглядывая шрам на подбородке Иккинга.       — Да, можно, — согласилась Астрид и стала аккуратно, лениво вставать с дивана, — Не забудь от сети всё отключить.       — Угу, сейчас, — Иккинг тоже встал и выключил кнопку удлинителя. Телефон остался лежать на диване. Женщина в волнах на экране снова смотрела в окно и думала, что ей следовало бы предпринять.       И она наконец придумала, эта прекрасная ирландка (так её величал сам Курбе)… Её прелести в наглую разглядывали под лупой (виртуальной, реальной) и это деву откровенно достало… Глядя в окно, женщина в волнах искала своего реального творца, своего спасителя, которого уже давно не было в живых; искала даже его автопортреты на соседних стенах, но не находила… Вместо него перед ней возникал этот худощавый, зеленоглазый мальчик. С лёгкой рыжиной в волосах — дальний родственник…       Деве вдруг стало его жалко. В глазах тоска… Он искал. Искал путеводную звезду. Прелестная ирландка знала этот голодный взгляд. Чуть подумав, ей даже польстило, что этот милый юноша начал копаться именно в ней, в её доме. Не только изучал, но и любовался… Ел глазами. Она любила это.       И вдруг женщина увидела в отражении зелёных глаз новое лицо — круглое, розовое, с милейшой улыбкой и пятнами васильков на снегу; таковы глаза… возлюбленной Его. Дева в волнах слегка заулыбалась. Она решила: «Так и быть, мальчик. Не упусти свой шанс». Проснувшись рано утром, Иккинг сильно вздрагивая вошёл в свой кабинет и записал в блокноте три слова: «Любимая в волнах». Осталось воплотить…              Иккинг, безусловно, поблагодарил прекрасную ирландку с картины за проблеск надежды в своём сне. Но после постоянно бранил, а перед сном в мыслях извинялся. Всё было до банального просто — во сне художник увидел на месте женщины в волнах свою Астрид. Он запомнил картину глазами и с ней проснулся… С тех пор стал делать еле видимые наброски в блокноте.       Ох, это была одна сплошная пытка. Постоянно держать в голове образ голых грудей любимой девушки, которые не можешь пощупать… Иккинг периодически ломал стержни механического карандаша о лист, поэтому появлялись закономерные отверстия. Он злился на себя. По памяти рисовать было невероятно тяжело… Прекрасная ирландка явно хохотала над художником; он слышал её беззвучный смех, пока тщетно пытался передать хотя бы правильную перспективу.       Астрид давно привыкла к странностям любимого: он же человек искусства. Поэтому когда Иккинг перестал при ней рисовать в своём блокноте, то она приняла это за очередную временную причуду. Может, сюрприз готовил. Что было вполне правдиво. Шла неделя, вторая… Причуда не проходила. Наоборот: набирала обороты.       Девушка стала замечать, что после ночных рисований (в ночной тишине штрихи карандаша о бумагу очень хорошо слышно даже через стену) Иккинг стал чаще менять свои трусы. Вся корзина была забита ими.       — Ты уж прости, но, — Астрид встала в дверном проёме кабинета Иккинга и облокотилась боком о косяк, — почему в стирке так много твоих трусов?       — Астрид, давай не будем, — Иккинг сказал это слишком спокойно, потому что был занят грунтовкой холста. Но стоило ему остановиться и задуматься на секунду…       — Мне важно понять, ты болен или нет? — она заулыбалась, заметив в художнике проступающее волнение.       — Если только тобой, — и захихикал с широчайшей улыбкой, такой безоружной, что допытывать этого чудика больше не хотелось… Но надо было.       — Так, отставить флирт, карасик. Выкладывай давай, — Астрид подошла ближе и опёрлась на край рабочего стола, слегка наклонившись при этом вперёд. Иккинг мельком глянул чуть ниже лица любимой девушки — вырез футболки хоть и не был глубок, но всё же…       — Ладно, я скажу, — пробурчал Иккинг, глядя милой в глаза, — Я… кончаю во сне.       Астрид даже невольно отпрянулась и захлопала глазами; как тогда, при их первой встрече в парке. Иккинг невольно прочитал в голубых глазах: «Так тебе не двадцать один, а пятнадцать?! Как ты смел мне врать?!» А потом заметил другое: «Хотя, чего это я удивляюсь?.. Это же ты!»       Иккинг немного слукавил. Не хотел признаваться, что пока рисовал по ночам, приходилось снимать напряжение; картина перед глазами плавала крайне возбуждающая. А вторая рука как раз свободна… Стыдно было признаться. Вдруг обидится?.. Или будет стебаться до конца его дней?.. «Такими темпами, Иккинг, у тебя мозоли на стволе будут», — пробежала предположительная шутка Астрид в его голове. Так или иначе, художник решил на какое-то время сохранить конспирацию. Но знал, что Астрид вскоре сама всё поймёт; или вообще поймает с поличным. Это же она.       Спустя несколько ночей холст наконец был хорошо прогрунтован, а черновой набросок кое-как сделан в блокноте. Оставалось наметить всё угольком. Что оказалось самым сложным испытанием. Рука дрожала, пот лился ручьём с виском. Иккинг прислушивался к каждому шороху за дверью и окном, боясь, что Астрид увидит его за работой. Не абы какой — её же рисовал! «Ох, и почему я не сказал ей сразу?..» — художник неоднократно задавал себе этот вопрос. На него же отвечала прекрасная ирландка: «Потому что ты испугался, что я отберу твоё вдохновение, мальчик. Могу дать, могу и отобрать». Что было чистой правдой.       На вечерних прогулках Иккинг силился всё рассказать любимой, потому что вся эта ситуация с картиной, вдохновением, ночными (якобы) поллюциями неделями съедала его нутро. Открывал рот, вдыхал побольше воздуха в лёгкие, желая начать говорить… А на языке не было слов. И в голове пусто. Астрид слегка хмурилась на это, но после улыбалась и утешала: «Ты же знаешь, Иккинг, что можешь рассказать мне всё, я никому не разболтаю». Иккинг не этого совсем боялся…       На очередных выходных он пришёл домой к родителям, пока Астрид уезжала навестить своих близких. Иккинг хотел поговорить с отцом: спросить совета про отношения. Но в ходе беседы подключилась и мать, которая услышав издалека слово «проблема» поспешила к своему бедолаге-сыну… Около часа родители искренне пытались понять, на что им жалуется Иккинг, но ничего не было понятно. Какая-то ирландка, какой-то сон, дрочка при рисовании картины…       — Иккинг, — после затяжного молчания проговорил Стоик, чуть прокашлившись, — может, тебе… в больнице полечиться?.. — молодой человек тут же вскочил как ошпаренный и заалел от злости.       — Ты что, считаешь, что я с ума сошёл?! И ты, мам?! — Валка испуганно помотала головой и замахала руками.       — Нет, нет, сынок! Просто ты так рассказал… Ну, немножко сумбурно. Как ты умеешь, — заулыбалась мама, приобнимая сына сначала за плечи, потом прикладывая ладони к его щекам. — У тебя сейчас острая фаза вдохновения. Поэтому и возбудимость высокая… А как часто ты с Астрид?..       — Он уже её, бедную, затрахал, — грубовато сказал Стоик, глубоко вздохнув. Валка засмеялась. Иккинг метнул острый взгляд на отца, и тот слегка присмирел.       — Мне напомнить, как я часто тебя с матерью палил в детстве?.. — парировал сын. — То-то же. Спасибо, что передал мне свою тягу к прекрасному, па-по-чка!       — Та-а-а-а-ак, мальчики, вы что-то разошлись, — Валка хлопнула Иккинга по плечу, а Стоика по голове. — Пойдёмте лучше чай пить.       По возвращении в своё логово, Иккинг увидел кроссовки Астрид в прихожей. Значит, вернулась раньше него. Пройдя в гостиную, художник обомлел. Любимая держала в руках его блокнот и листала, улыбаясь. На ней был голубой шёлковый халатик, который Иккинг так любил…       — Ты оставил его тут, ну я и глянула, — пояснила Астрид, закрыв блокнот и положив его на кофейный столик как ни в чём не бывало, — Тем более открытый был.       — Не думал, что ты так… быстро вернёшься, — Иккинг стиснул зубы и невольно показал их; затем пробурчал для себя, — Прозвучало ужасно.       — Я видела твою маму около Оперы и она сказала мне, что ты будешь у неё дома какое-то время. — молодой человек тут же изменился в лице: невольно нахмурился. — Мои захотели в Оперу, но там касса не работала.       — Понятное дело, сегодня же суббота, — Иккинг закатил глаза и плюхнулся на диван рядом с Астрид. — Как родные?       — Всё хорошо. Брат двоюродный приехал, поболтали немного.       — Это который в Канаде живёт?       — Да, он самый… Уже не живёт, — Астрид заулыбалась шире и приобняла Иккинга за руку, — Домой вернулся, с концами. Надоело, говорит. А дома стены помогают.       — И не поспоришь, — покивал художник, разглядывая свой блокнот на столе. Прекрасная ирландка похихикала над его головой, но с сочувствием. «Такова плата, мальчик», — шепнула она и вернулась в свои рамки. — Я не слишком деградировал?..       — Не знаю, — Астрид пожала плечами и внимательно посмотрела в глаза Иккинга, — Ты редко показываешь процесс. Чаще всего я вижу результат.       — Процесс утомляет… Рисуешь, стираешь, — художник начал активно жестикулировать руками и всплёскивать ими, — рисуешь, штрихуешь, опять стираешь, и так сотни раз. Про краски ты и так знаешь… Абьюзивные отношения.       — Зато какая красота потом получается!.. — напомнила Астрид и следом чмокнула Иккинга в щёку. Помолчали немного, но затем любимая задала вопрос, от которого у творца волосы дыбом встали, — А для чего ты холст грунтовал, кстати?       «И что мне сказать?» — промелькнуло в голове. Ирландка подсказала из-за картины: «Готовишься к магнум опусу всей своей жизни». Астрид щурилась с хитрой улыбкой и пыталась поймать искру мысли в испуганных зелёных глазах.       — На случай, если ночью будет вдохновение. Ну, ты же меня знаешь, — Иккинг заулыбался широко-широко и потянулся к Астрид, чтобы обнять за талию и поцеловать.       — Да-да, и опять обкончаешь себе трусы, ага, — девушка ловко вывернулась и шустро убежала в коридор. Художник ещё немного посидел в гостиной один, обдумав что-то, а затем пошёл за любимой. Соскучился.       Вечером парочка никуда не пошла, да и не особо планировала. Хотя Сморкала с Забиякой умоляли — около Оперы открыли выставку какого-то иностранного художника-авангардиста. Иккинг поморщился на это и сбросил трубку, даже ничего не сказав. «Карась любит только свой пруд», — задумчиво проговорила Забияка вслух, увидев через огромное окно Оперы картину друга на серой стене. Оленёнок на переднем плане мрачно смотрел на экзотическую выставку напротив себя. Красный карасик в углу картины потемнел в знак протеста. Один в поле — воин.       Астрид лежала на диване в гостиной. Лёгкая испарина блестела на прелестном теле. Девушка невольно скрестила руки над головой и пыталась остыть. Шумно и медленно дышала носом. Иккинг вошёл в зал, вытирая лицо полотенцем.       — Как ты ещё не помер? — с улыбкой спросила Астрид, почувствовав издалека, что Иккинг снова варился в кипятке. Хотя они только недавно занимались любовью и было ужасно жарко…       — Я один раз так залез под холодную. Я простыл, — парировал Иккинг, протирая полотенцем уже плечи и грудь.       — Что-то не припомню такого… Хотя, что это я, ты же говорил, что часто…       — Ты опять! — молодой человек смешно насупил брови и поджал губы от негодования. И тут же кинул полотенце в любимую. Та заливисто засмеялась. — Так и знал! Если ты ещё раз назовёшь меня дрочилой, то я!..       — Что? — Астрид плавно встала с дивана (ещё голенькая, румяная) и кусала губы в улыбке. Ей ужасно нравилось, когда любимый начинал неожиданное театрализированное представление перед ней. Иккинг понял это и окончательно принял трагическую роль.       — Я порежу себе вены листком бумаги, — проскулил он и захныкал как ребёнок, прикрыв лицо руками. Астрид вдруг испугалась: настолько реалистично возлюбленный изобразил отчаяние.       — Ма-малыш, я не хотела, — заикнулась девушка и поспешила обнять Иккинга. Он ещё похныкал секунды три для вида, а потом убрал руки и как ни в чём не бывало заулыбался. Астрид почувствовала это и подняла голову; деланно нахмурилась. — Тьфу на тебя.       — Я не в обиде, золотая. И никогда не буду. — проворковал Иккинг тихо, пытаясь съесть красоту Астрид глазами и напитаться чистой энергией для сотворения шедевра; руки лежали на девичьей талии и щупали мягкую персиковую кожу, — Мне даже нравится это, знаешь.       — Садо-мазо, — игриво промурлыкала Астрид и закрепила на губах Иккинга небольшой, но сладкий поцелуй. Художник поморгал с открытым ртом после прелестного мгновения. И пробурчал спустя ещё пару секунд: «М-да, я точно не доживу до тридцати такими темпами».       В мыслях уже давно зрело это желание — попросить Астрид… попозировать. Пока сезон позволяет. Уединиться где-нибудь подальше от людей, в лесочке, у реки. Краски уже давно готовы, дощечка с кисточками тоже. Но надо было поговорить; только не получалось из-за невидимого барьера.       Но вскоре всё разрешилось. Очередная вечерняя прогулка вдвоём — до полянки и обратно. Кто-то из соседей любезно поставил на ней скамейку, чтобы порадовать парочку… Девушка решила, что пора брать возлюбленного на абордаж. Эти его печальные вздохи уже стали её изрядно доставать. «Лучше бы он стонал с такой частотой», — невольно ухмыльнулась своим мыслям Астрид и начала:       — Ты всё время что-то хочешь сказать. Я же вижу.       — Д нет, это у меня просто из-за кризиса, — уклончиво бормотнул Иккинг, садясь на скамейку.       — Планируешь застрять в нём навечно, или уже сделаешь что-нибудь? — Астрид хоть и сказала лёгкую колкость, но улыбалась. Села рядом с художником и немного помолчала; наслаждалась природой вокруг, — Как из него выходят?       — Рисуют?.. — не сразу спросил сам себя Иккинг, помотав головой. Вдруг краска прилила к лицу. Ну конечно.       — Может, скажешь уже?.. Иккинг, ты же знаешь, — Астрид решила не договаривать свою типичную фразу и лишь слегка поцеловала любимого в губы, как бы мотивируя. Глупенькая, детская улыбочка проскользнула на тонких губах, но лишь на мгновение. И этого неожиданно хватило, чтобы… барьер растаял.       — Я… Хотел бы нарисовать тебя, — художник невольно перешёл на шёпот. — Просто боюсь за результат.       — О боже, — эта фраза из уст Астрид прозвучала невероятно спокойно, но с лёгкой нотой раздражения, — Разве ты не рисовал меня все эти месяцы?       — Ну, как тебе сказать… Рисовал, но… Ай! — Иккинг сильно махнул рукой, как бы заводя двигатель внутри себя и разрешая себе сказать всё вслух любимой, — Хочу большую картину нарисовать! Прямо на холсте, маслом, лаком потом покрыть!.. Вот что хочу!       — Меня? — Астрид широко заулыбалась от такой энергичности Иккинга.       — Да!.. — и вдруг погас; через пару мгновений добавил, — Только есть нюанс.       — Я слушаю, — Астрид мягко прильнула к Иккингу и обняла его за шею, всё не прекращая улыбаться.       — Будет нужна река…       — Ну, это просто.       — И твоя голая грудь…       — О-хо-хо, — Астрид довольно захохотала, — А мне нравится!       — Правда? — Иккинг всё ещё был напуган, даже слегка побледнел.       — Конечно, чудик! — Астрид решила даже продемонстрировать своё согласие жарким поцелуем в губы, от которого у художника закономерно могло начаться движение в штанах, но обошлось.       — Я люблю тебя, — ответил после приятного мгновения Иккинг, чувствуя невероятную лёгкость бытия.       — И я… Так, когда?..       — Когда ты будешь готова, — пожал плечами художник и натужно посмеялся. Астрид игриво щурилась и улыбалась как лисица. Её глаза говорили: «Я готова всегда, ты же знаешь». И это было чистой правдой.       — Самое главное, чтобы ты был готов, малыш, — промурчала дева, поцеловав Иккинга в правую щёку, — Только имей в виду, по прогнозу со среды ливни до конца месяца. — и встала со скамейки. Становилось прохладно.       Художник ещё немного посидел на месте (из-за кустов вереска блеснули глаза таинственного зверька) и затем поспешил за любимой, что уже была намерена поскорее вернуться домой. Надо было непременно всё-всё обсудить!..       Когда Астрид увидела прекрасную ирландку на экране телефона, то она сначала сильно удивилась. Иккинг сам говорил ей, что никогда не любил большие груди у женщин. Но вполне вероятно, что формы этой дамы слегка изменили его мнение. «Её звали Джоанна», — тихо, с придыханием сказал Иккинг, показывая другие картины, на которых изображена дева. Рыжие волосы, тёмно-зелёные глаза. Астрид точно осенило: «Они похожи!» Даже форма лица та же. Только у Иккинга цвет волос более интересный…       — Я видел её во сне… Точнее тебя на её месте… — говорил Иккинг полушёпотом, точно боясь разозлить прекрасную ирландку по ту сторону цифрового полотна, — С тех пор и грежу.       — Ты и правда особенный, — не сразу проговорила Астрид, разглядывая лицо любимого рядом со своим.       Иккинг смущённо улыбался, обнимая любимую за талию; хлопал ресницами и тихо дышал. Дева в волнах вдруг щёлкнула его по голове — искра в висок: «Пора доказывать, мальчик». То был призыв к действию.       Всю ночь Иккинг думал над поездкой, не спал. Позавтракав, догадался взять на прокат машину. Пока Астрид искала скатерть и делала бутерброды для пикника, Иккинг собирал своё и запаковывал во что было под рукой… В двенадцать лет он работал курьером для одной старой бабули-соседки — доставлял ей антиквариат. С тех пор навык упаковки слился с навыком устойчивой руки при рисовании. Мелочь, а приятно.       Только когда машина подъехала к дому, Иккинг с ужасом понял… Что он вообще никогда в своей жизни не водил машину! Астрид долго и громко смеялась, катаясь по полу… Она думала, что их до места довезёт Стоик или Валка, а тут вон какое дело.       — Ну хватит, я просто!.. Перемудрил немного, — начал оправдываться Иккинг, вскидывая ладонями, — Ну с кем не бывает, правда же? Да и вообще, я не спал! Я всё распланировал!       — Заметно, — выделила слово Астрид, вставая наконец с пола и наваливаясь всем телом на любимого. Широко улыбаясь, она посмотрела в его глаза и любовно добавила: — Чудила.       — Ну хоть не дрочила, — поджав левый уголок губы пробурчал Иккинг и клюнул любимую в кончик носа, — Пойду отцу позвоню, — и ловко выпутался из цепких, слегка тяжёлых объятий Астрид.              Стоик с удовольствием согласился помочь, хотя и не понял, почему сын адендовал машину, если у него прав нету. «Хотел научиться самостоятельно, в лесу? Или впечатлить Астрид?» — спросил при девушке старший Хэддок. Младший Хэддок с каменным лицом ответил: «Всё сразу». Астрид ткнула Иккинга в плечо кулаком. Отца вполне удовлетворил такой ответ; зато честно.       Иккинг понадеялся на чутьё отца в плане выбора места, и не прогадал. Небольшая опушка, хороший подход к речке. Приехав на место, решили накрыть поляну и немного поесть. Сидели втроём на скатерти и жевали бутерброды.       — Решили устроить свидание на природе, значит?.. Это дельно, — говорил Стоик, с удовольствием жуя хлеб с сыром, — А штуки твои, сынок, зачем?       — Порисовать захотелось, — лениво ответил Иккинг, гоняя солёную сёмгу во рту.       — Неужто отживел?! — и отец на радостях сильно хлопнул сына по плечу, отчего изо рта второго вылетел небольшой кусочек рыбы, что по итогу оказался в пластиковом стаканчике с морсом. Астрид замерла и стиснула зубы, чтобы не засмеяться и не поперхнуться. Повисла тяжёлая тишина на добрых полминуты. — Прости, не подрасчитал…              — Езжай домой, я позвоню, — кашлянул художник, отряхивая ладони от крошек и вставая со скатерти. Астрид спрятала широкую улыбку в стаканчик с мятным чаем, а Стоик тяжело вздохнул и направился к машине вслед за сыном.       — Прости ещё раз… Я же переживаю! — шепнул старший Хэддок. Иккинг лишь закатил глаза. — И давай без глупостей! — снова глаза в потолок и тяжёлый вздох, — Поклянись!       — Клянусь всем что имею на этом свете — глупостей не будет, — молодой человек приложил руку к сердцу и посмотрел отцу в глаза. Стоик одобрительно кивнул и добродушно улыбнулся.       — Вот и славно… Выкладывай арсенал свой.       И повалились на траву тюбики красок в пакете, ящик со складным мольбертом, холст; складная табуретка невольно расправилась от падения. Из какой-то щёлки в ткани выпал серебристый квадратик. Стоик заметил его, но ничего не сказал. Иккинг тоже заметил, но виду не подал. Отец кашлянул, намекая, но сын лишь нахмурился и глазами сказал: «Отстань, старик!»       В итоге Стоик молча уехал, а Иккинг стал ближе пододвигать свои вещи к месту пикника. Астрид уже доела бутерброды с анчоусами и допила морс. Она с нетерпением ждала момента, когда художник даст команду идти позировать в воде. Для этого ведь пришлось подкрепляться. Иккинг многозначительно посмотрел на любимую, что поедала его глазами в ответ… И вдруг кивнул. Астрид только это и нужно было.       — Ух, ещё не прогрелась вода… Можно раздеваться, господин художник? — из голубых глаз буквально вылетали искры.       — Да, да, — Иккинг кое-как устроился на складном стульчике у берега; старался пока что смотреть не на Астрид, а на набросок, сделанный ещё ночью… Могло бы быть и лучше, но что есть.       — Ну что, как я выгляжу?       «Она это нарочно?!», — заорал художник в мыслях, при этом чуть ли не скуля от бессилия снаружи. Астрид надела тот самый комплект белья, от которого Иккинг всегда с ума сходил, лишь только завидев кружавчик.       — Боги… Божественно. — Иккинг приложил руку ко лбу. Лёгкая пульсация проникла в виски как мышь в погреб. Кружевной красный бюстгалтер теперь лежал где-то в зелёной траве и ничто не могло скрыть прелестей любимой девушки.       — Выглядишь так, будто впервые меня такой видишь, — Астрид невольно прикусила нижнюю губу и всё не прекращала улыбаться. Иккинг возбуждался, и это было слишком очевидно. — Тебе плохо?       — Немножко. Я боюсь не выразить всей твоей… — глаза посмотрели именно туда, куда хотели, и снова убежали разглядывать холст, — красоты.       — А ты не бойся. Я не кусаюсь, — Астрид немного потопталась на месте, прощупывая песок под водой; вдруг мусор какой, — Хотя могу и покусать, если не ускоришься.       Иккинг воспринял эту угрозу серьёзно и от одной лишь мысли о наказании за промедление вспотел до мокрой задницы. На которой до сих пор шрамы от… А впрочем, это неважно. Кончик кисточки нервно задвигался по дощечке. Художник старался не отвлекаться, но пах горел, и горел больно. Жевал губы и стискивал зубы до желваков на щеках.       — Ты не замёрлза? — моргнул на любимую, и тут же на холст. Начал сразу с фигуры, хотя хотел изначально с фона… «Придурок», — заключил с самоуничижительной улыбочкой Иккинг.       — Всё в порядке. — Астрид мягко посмеялась, но потом заявила: — Пока не увижу хотя бы очертания на картине, не выйду из воды… Или пока губы не посинеют.       — Половые? — выдал Иккинг не подумав… И больно стукнул себя по лицу лежащей рядом жестяной банкой из-под тушёнки, служащей тарой для тряпок под кисти. Астрид посмеялась, хоть и слегка. «По мне цирк плачет», — и снова эта глупая улыбочка на тонких губах.       — Сморкала плохо на тебя влияет, — отметила натурщица и ненадолго опустила руки, ибо затекли.              — Да и ты тоже, — пробурчал Иккинг для себя. «Что-что?» — переспросила Астрид, — Ты права как никогда!       Спустя минут двадцать губы (на лице) Астрид действительно посинели, поэтому Иккинг скомандовал любимой выйти из воды, хоть она и противилась. Художник усадил натурщицу на скатерть, укрыл её длинным махровым полотенцем и налил из термоса горячий мятный чай с шестью ложками сахара. Поначалу парочка сидела молча и наслаждалась природой вокруг. Дятел стучал по кроне высокого дерева, тёплый западный ветерок играл в волосах и траве.       Иккинг постоянно поглядывал на свою работу поодаль. Около неё стояла бесплотная фигура Джоанны. Она была в белом длинном платье, её длинные рыжые волосы тоже шелестил ветер. Ирландка с интересом разглядывала потуги Иккинга разукрасить угольный чертёж. Астрид хитро улыбалась и прятала ухмылку в краешке полотенца.       — Я безнадёжен, — заключил со вздохом художник и наконец повернул голову на возлюбленную. Она сняла полотенце и резко повалила возлюбленного на спину; благо покрывало длинное; Астрид прижалась к груди Иккинга своей и победно захихикала.       — Может, я помогу? — небеса глаз искрились. Молодой человек вдруг вспомнил и раскраснелся. На форзаце его блокнота было записано четыре роковых слова: «Хочу её на природе». О боже… Вот так вот и записывай свои хотелки!       — Только не кусайся. — нервно бормотнул Иккинг, прикрыв глаза на долю секунд… А потом раскрыл их и резко поднял свой корпус вместе с Астрид на себе, завопил: — А где резинка?!       — Какая?! — захохотала девушка от выражения лица Иккинга. — А-а-а, презерватив!.. Я-то подумала ты стёрку свою дорогущую потерял!       — И это тоже, — невозмутимо пробурчал художник, закатив глаза, — Но я про защиту, да.       — Так ты готовился, — утвердительно заключила Астрид, игриво улыбаясь.       — А ты думаешь чё я ночь не спал, — Иккинг подёргал бровями, — Думал, замёрзнешь, а я согрею…       Помолчали недолго, с любовью разглядывая друг дружку. Джоанна позади присвистнула и пошла куда-то вглубь леса, не желая становиться свидетельницей страсти… «Разочек можно и без защиты», — промурлыкала Астрид в губы Иккингу и снова его повалила. Он любил, когда она так делала.       Вожделенные груди подпрыгивали в такт движениям, поэтому Иккинг их слегка придерживал ладонями… Впервые он задумался о том, что они не только достаточно мягкие, но и упругие. И что грудь вместе с шеей слегка красновата от всплеска энергии и возбуждения. «Нет, всё-таки родные груди лучше», — заключил художник, меняя позиции с Астрид, заметив её лёгкую усталость.       Парочка слегка поэкспериментировала на фоне смены обстановки; в плане поз. Астрид запомнила все хотелки из блокнота Иккинга и разрешила ему попробовать некоторые из них. Это было страшно волнительно и невероятно возбуждающе. Но молодой человек продержался даже дольше обычного. И наконец-то Астрид больше не просила добавки в виде стимуляции рукой — её всё устроило и так… Будто Новый год неожиданно нагрянул летом: так всё хорошо складывалось.              Но спустя небольшое время позвонил Стоик и заявил: «У меня дела нарисовались. Через полчаса заберу вас». Иккинг застонал от негодования и прикрыл руками глаза. Астрид лежала рядом и сопела как ни в чём не бывало. Джоанна пнула художника в голову и прикрикнула: «Картину укрывай!» Хэддок повиновался. Аккуратно вывернулся из объятья Астрид и укрыл её полотенцем. «Да не эту картину, придурошный! — заорала ирландка и затем показала пальцем на холст, — а вот эту!» Действительно: любимая больше в воду не полезет (после такой-то физкультминутки), значит и рисовать больше нет смысла.       Когда старший Хэддок вернулся, Астрид уже была одета; она собрала всю оставшуюся еду и сложила скатерть. Иккинг же спрятал картину в тканевый чехол. Стоик с подозрением глядел на парочку, но ни слова не сказал. Для него, мужчины любвеобильного, всё же было дикостью заниматься любовью вне стен дома. Он был консерватором до мозга костей.       Остаток дня Астрид спала на диване в гостиной. Она улыбалась во сне. Иккинг любовался то ей, то частью картины. Ему показалось, что Джоанна будто бы… дорисовала что-то?.. Или художника просто посетила зрительная галлюцинация от всплеска эмоций. Глубокой ночью дорисовывал за прекрасной ирландкой. В блокноте к записи про название картины подписал четыре важных слова: «Надо сдать на права».              Астрид и дальше продолжала позировать возлюбленному. Но не в реке, а на диване. После того судьбоносного путешествия Иккинг стал проще относиться к своему магнум опусу, не теряя голову. Кисти начали слушаться, краски тоже стали податливыми. Прекрасная ирландка, чей дух ещё витал в воздухе, явно заговорила атрибуты своего протеже особой магией творчества.       Спустя ещё долгих три недели картина наконец была готова. Златоволосая дева со скрещенными руками над головой. Лёгкая улыбка, полуприкрытые глаза цвета неба… Иккинг стоял напротив своего творения с широкой улыбкой и дышал полной грудью. Он ликовал наедине с собой. Астрид тихо подошла сзади и стала присматриваться к картине.       — Интересно, что подумают об этой картине в галерее, — размышляла Астрид вслух, рассматривая прозрачные волны, их всплески около своего прелестного тела.       — Эм, я не… планировал её отдавать, — слегка усмехнулся Иккинг. Рука любимой скользнула к его волосам и погладила затылок.       — Ревнуешь? — она сказала это по слогам, сладко растягивая звуки.       — Есть немного, — кивнул художник с улыбкой, — Всё-таки твои груди… Мои. Не хочу, чтобы Сморкала пялился на них в галерее.       — Ну, можно попросить арт-директора не пускать его, всего-то, — пошутила Астрид, но Иккинг воспринял это буквально.       — Обязательно договорюсь с ним!.. Моя картина, мои сиськи! — провозгласил свой лозунг Иккинг и пошёл звонить знакомому человеку, что мог бы организовать выставку работ.       Для выставки пришлось ещё немного порисовать (это было главной просьбой арт-директора), но теперь это было легко выполнимо. Иккинг, пока заново набивал руку на пейзажах, успел сдать на права. Нет, не на машину. Забияка предложила художнику освоить мотоцикл. Эта мысль подруги очень понравилась Хэддоку, и он взял новенькую Ямаху. На деньги, что откладывал на чёрный день. «Накоплю снова», — рассудил Иккинг сам с собой.       Астрид поначалу не была в восторге от покупки любимого, но потом даже порадовалась. На мотоцикле, как ей показалось, было проще добираться до лесочка, чем на машине. Но если грязи немеренно, то всякая машина (кроме танка) становилась бессильна.       Выставка картин прошла перед самым Новым годом. Пришли товарищи по академии, преподаватели и критики. У Иккинга брали интервью корреспонденты с центрального телевидения! И да, Сморкалу не пустили. Он бы обязательно опозорил хорошего друга перед телекамерами. Или случайно чихнул бы на одну из картин и испортил бы её своими соплями. Но взамен пошла Забияка.       Увидев Астрид на картине, она сначала присвистнула. Долго молчала и хлопала глазами, всё разглядывая. То подходила ближе, то отходила подальше и щурилась. Клонила голову то к правому плечу, то к левому. Забияка ведь тоже художница… Просто музыка оказалась сильнее.       Звукаресса нашла Иккинга у картины с оленями — его выпускной работой. Арт-директор и ещё трое мужчин в костюмах называли цифры наперебой, а художник мотал головой и нервно потирал потный лоб платочком. Забияка подошла ближе и вдруг поняла: «Любимую в волнах» хотят купить! Ценник перевалил за… пятьдесят тысяч зелёных.       — Эй, она не продаётся! — сказала громко Забияка и хлопнула Иккинга по плечу, объявив таким образом о своём присутствии. Художник сильно дрогнул телом, но ни один мускул лица его не шевельнулся. — Знаете почему? Она уже куплена!       — Да-а-а-а?! — в унисон воскликнули мужчины. Иккинг помахал ладонью около своей шеи, глядя на Забияку, и сказал лишь глазами: «Ты явно перегнула, подруга, но я не против поглядеть на итог».       — Я владелец, — гордо подняв голову сказала Забияка, — Просто любезно предоставила картину на время выставки… Такую красоту грех не показать миру, а? — и подмигнула Иккингу. Тот нервно покивал головой и пожал плечами.       — Что ж вы сразу не сказали? — нахмурился один толстенький мужчина.       — Мне было неудобно, — пробормотал Иккинг, бледнея. Чуть помолчав добавил, — Но я готов обсудить цены на пейзажи, если они вам понравились!       По итогу выкупили всё, кроме «Любимой в волнах». Обласканную славой и любовью картину предстояло вернуть домой, где для неё уже давно было уготовано место на стене в спальне.       Астрид не смогла сама побывать на выставке: её отправили во Францию на очередную стажировку. Но всё же увидела себя на картине… через экран телевизора в самолёте. И долго улыбалась, невольно краснея. И приглушённо хихикала в ладони, пересматривая раз за разом неловкое до ужаса интервью Иккинга телевизионщикам. «Картину вешали работники… Ну, вы сами видите, что я тяжелее кисточки ничего не держал, ха-ха-ха, да-а-а-а… Респект парням!»       И снова посыпались заказы… Но Иккинг стал избирательнее и спокойнее. Ведь после продажи пейзажей денег заметно прибавилось. Можно было хоть вообще перестать писать картины и положить средства на вклад с хорошим процентом. Но душа просила труда, да побольше! ***       Иккинг рисовал картины до самых седин, практически не останавливаясь. После судьбоносного благословения прекрасной ирландки по имени Джоанна, Хэддока больше никогда не посещал кризис. Да и рядом была любимая — муза, жена, мать его детей. Тоже талантливых художников! Их ждало светлое будущее, ибо выросли дети в гармонии и… любви. ***       Картина «Любимая в волнах» висела рядом с остальными работами знаменитого норвежского художника Иккинга Хэддока в национальной галерее в Осло. Мимо именитых творений туда сюда бродил один юноша. Он нервно кусал губы и пытался зарисовать очертания златоволосой девы себе в блокнот. Руки дрожали, потели… Но затем юноша сдался и захлопнул книжечку. И просто стал смотреть…       — Иккинг, ты чего застыл? — раздался голос за спиной. Юноша обернулся и натянул нервную улыбочку. Она, его первая любовь и первая девушка, миленько улыбалась. В её руках — пакетик с сувенирами для друзей.       — Эту картину нарисовал мой тёзка… — юноша снова поглядел на картину и взволнованно вздохнул, — Невероятно просто…       — Красивая… Хочешь нарисовать такую же? — навскидку спросила девушка. «Она слишком хорошо меня знает», — мелькнула в голове Иккинга мысль.       — Хотел бы, — честно признался юноша, — но некого…       — Хм-м-м… Мне кажется, мы с ней внешне похожи, — тихо проговорила она, убирая чёлку с левого глаза, чтобы получше рассмотреть деву на картине. И правда: цвет волос, глаза, форма лица…       — Ты заметила?.. Ну уж нет! — прикрикнул от осознания Иккинг, мотая головой, — Голой я тебя рисовать не буду, мне отец башку оторвёт!       — Ну ладно, я не настаиваю… — с хитрым прищуром сказала она; чуть помолчав добавила: — Но если вдруг захочешь… Я не против.       Иккинг внимательно, с испугом взглянул на подругу… Что три дня назад больно ударила его в живот за цитирование чужой шутки ниже пояса. «Боги, почему именно она?..» — спросил он в мыслях. Ему показалось, что рядом с ней возникла… дева из картины. В белом платье, с золотыми волосами в двух косах. Одухотворённая дева сказала юноше тихо-тихо, с широкой улыбкой:       «Так и входят в историю, мальчик».