.

      Он приходит ко мне, когда вздумается. То чуть ли не раз в полгода, а то заглядывает каждый день. Может утром заявиться с первыми петухами, а может и ночью, перед рассветом.       Но чаще всего – вечером, как только начинает смеркаться. Это его время, самое любимое, когда ему некуда спешить и нечем себя занять.       Тогда он идёт ко мне.       На раз открывает запертую на все замки дверь, неторопливо раздевается и скидывает обувь в прихожей. Безошибочно определяет, где я нахожусь: на кухне, в ванной, в спальне, в туалете – и замирает на пороге, улыбаясь краешком губ.       – Опять ты не вовремя, – вздыхаю я. – Дай хоть на горшок сходить, что ли.       Он привычно машет рукой и уходит на кухню. Занимает свою коронное место напротив окна между столиком и пеналом и ждёт, пока я приду, чтобы сварить ему кофе.       А я из вредности заставляю его потерпеть. Мне нравится его слегка поддразнивать и доводить до того, что он почти испытывает обычные человеческие чувства. Мне кажется, что он за этим и приходит. За возможностью почувствовать себя живым и настоящим, ненароком заглянувшим к старому другу на чашечку кофе вечерком.       А вот я в эти моменты чувствую себя старым, древним, дряхлым и ни на что уже не годным.       Тщательно вытираю задницу, иду мыть руки, потом делаю вид, что ищу очки по всей комнате, хотя они у меня лежат на кухонном столике между сахарницей и ланкой со специями. Пусть поскучает. Ему полезно, для душевного равновесия.       – А, вот они где, оказывается! – ехидно удивляюсь я, якобы заметив их, наконец.       Водружаю себе на нос блестящие стёклышки и смотрю на него укоризненно:       – Что-то ты бледный какой-то сегодня, – говорю. – Плохо чувствуешь?       Он вежливо улыбается и мотает головой. Нет, мол, всё в порядке. Просто устал. Много работы.       – Бывает, – говорю я. – Тяжело тебе, наверно.       Он пожимает плечами: типа, я привык, не в первый раз. И смотрит на меня испытующе, пока я мелю кофе в ручной меленке, насыпаю в турку и ставлю на огонь, залив водой.       – Перестань, – не оборачиваясь, говорю я. – А то я и впрямь решу, что ты в меня влюбился.       Он вздыхает чуть слышно и отводит свой тяжёлый, почти невыносимый взгляд. Я перевожу дух и сердито интересуюсь:       – Неужели нельзя было выбрать кого-то другого?       Искоса глянув на него, вижу, как он медленно качает головой.       – Ты забавный, – говорю. – Этим ты мне и нравишься.       Он возмущённо смотрит на меня, а потом расплывается в улыбке и озабоченно кивает на турку.       – Не волнуйся, я за всем слежу, – говорю я почти уверенно. А сам любуюсь им безо всякого стеснения. Он самый красивый на свете парень, которого я когда-либо видел.       Разливаю кофе по чашкам, сажусь напротив и смотрю в холодные немигающие бледно-голубые глаза.       В них ни тоски, ни боли, ни интереса, ни скуки. Ни надежды, ни отчаяния, ни сочувствия. Только терпеливое ожидание и тихая нежность. Он смотрит на меня, как садовник на свой любимый цветок, которому давно пора распуститься.       – Как дела вообще? – спрашиваю.       Он благодарно кивает и усмехается. И проводит рукой в воздухе: так, серёдка на половинку!       – Ну вот и хорошо, – искренне радуюсь я. И пододвигаю ему чашку с чёрным кофе.       Он втягивает запах ноздрями и его лицо моментально преображается. На бледных щеках разгорается нездоровый румянец, а бескровные губы наливаются спелыми вишнями. Разглаживается упрямая морщинка на переносице и как будто пропадают тени под нижними веками. А глаза темнеют, растекаясь чёрными расширившимися зрачками. У него смешно подёргиваются крылья носа и мелко дрожат губы.       Теперь он хоть на человека стал похож.       – Пей, не бойся, – медленно говорю я. – Он такой, как ты любишь. Как любишь только ты.       Он кивает и отпивает маленький глоток. Облизывает губы, уставившись в чашку. Поднимает на меня глаза, словно спрашивая: как ты это делаешь?       Я пожимаю плечами, прихлёбывая свою порцию.       – Просто стараюсь на совесть, – немного неловко объясняю я. – Дурацкая привычка вкладывать душу во всё, что бы ни делал.       Он с оторопью смотрит на свою чашку, словно и впрямь пьёт сейчас мою душу.       – Не торопись, – прошу я. – Не спеши. Почувствуй каждую каплю.       Он снова кивает и отпивает второй глоток. И ещё один. И ещё.       У него начинают дрожать от возбуждения руки и клацать зубы о край чашки. Он смотрит на меня исподлобья, приоткрыв рот и чуть привысунув язык между ровных белых зубов.       – Как тебе? – небрежно спрашиваю я, чуть с насмешкой. Я знаю, что сейчас он простит мне всё, что бы я ни сделал. – Нравится?       Он томно закатывает глаза и разражается беззвучным смехом. Допивает свой кофе, смакуя глоток за глотком, и смотрит на меня глазами обиженного малыша. А потом с дерзкой ухмылкой хватает мою чашку со стола и роняет себе на высунутый язык последние капли из неё.       Я замираю, глядя на то, как он это делает. Несколько мгновений мы смотрим друг другу глаза в глаза, как любовники в самый последний момент соития. Весь мир сразу теряет фокус и отступает на второй план, будто всё вокруг становится размытым и несущественным. Есть только он и я, неважно, кто мы.       Всего на одно мгновение, которое длится целую вечность.       На самом деле, нет никакого «мы.» А есть только я и он, сидящие друг напротив друга. Потные и взъерошенные, будто мальчишки после хорошей драки. Смущённые и нерешительные, словно влюблённые перед первым поцелуем. Задыхающиеся и опустошённые, точно пловцы после финиша на дистанции, ожидающие оглашения победителя.       Но судить некому. И не за что осуждать. Никто же ничего такого не делает, правда? Просто сидим, кофе пьём.       Он снова смотрит на меня глазами побитой собаки.       – Хорошенького помаленьку, – сердито бурчу я негромко. Он неуверенно вздыхает и оставляет мою чашку. Сейчас у него такое спокойное и умиротворённое лицо, что хоть портрет с него пиши.       Он непроизвольно зевает и виновато на меня смотрит, прикрываясь ладошкой.       – Иди, поспи, – то ли предлагаю, то ли разрешаю я. И машу рукой в сторону своего логова. – Отдохни. Хочешь, я тебе свежее постелю?       Он смущённо мотает головой: нет, не надо! И снова зевает, тряхнув головой. И мгновенно засыпает прямо за столом, откинувшись на спинку стула. С полуоткрытым по-детски ртом и не до конца сжатыми вместе веками. Будто подглядывает за мной, чтобы я чего не натворил.       И пока он нежится в своём глубоком и спокойном сне, я встаю и подхожу к нему так близко, как только могу. Обычно он меня к себе на расстояние вытянутой руки не подпускает.       Смотрю на его чуть вытянутое овальное лицо, расслабленное и счастливое, как у спящего ребёнка. На чистый высокий лоб. На ровные тонкие брови. На узкие скулы и острый упрямый подбородок без единого волоска. На нежный пушок над верхней губой. На острые ресницы, нетерпеливо подрагивающие во сне, будто перелистывая страницы знакомой книги... Он так прекрасен, что у меня перехватывает дыхание.       И я плачу, даже не вытирая слёзы. У меня было всё, кроме него. А его не будет никогда. И он сам это знает. И не позволяет даже прикасаться к себе. Он бережёт меня от себя.       Потому что ему некого больше беречь.       Его зовут Смерть, и он приходит ко всем, рано или поздно. К каждому в свой черёд, когда наступает время.       И уводит с собой навсегда.       А ко мне он заходит на чашечку кофе. Иногда мы играем в шахматы или молча курим, стоя на балконе и глядя на звёзды. То есть курю и болтаю один лишь я. Он никогда не издаëт ни звука. Ему не нужны слова. Это просто моя дурацкая привычка трепать языком и глотать едкий дым.       Я жду его каждый день. Каждый час. Каждую секунду. И он знает об этом, и старается не терять времени всякий раз, как только может. Он знает, что я люблю его. С первого взгляда и до конца времён. Это делает его почти живым.       И он не даёт мне умереть.       Давным-давно я в первый раз заглянул Смерти в глаза – и понял, что пропал. Мне удалось разглядеть за хищным жестоким оскалом ранимую нежную тонкую душу. Никто с тех пор мне не был нужен, вообще никто. Кроме него. Я влюбился так, как никто и представить себе не способен. Раз и навсегда.       Но я о нём мог только мечтать.       Я нарочно искал погибели, каждый раз преданно и жадно заглядывая Смерти в лицо, как будто ничего прекраснее не мог себе вообразить. И он начал смущённо отводить свой взгляд и прятаться от меня. И даже нехотя приглядывать за мной, чтобы ничего плохого не случилось. Я научился различать его следы и чувствовать издалека его дыхание, догадываться о его присутствии и предупреждать его приход. Я изучил его так, как никто, и не переставал им восхищаться. Мне всё-таки удалось его удивить своей настойчивостью, граничащей с безрассудством.       И однажды он молча кивнул и сдался, позволив себя любить. Но как не подпускал меня к себе ни на шаг, обходя стороной, пока не поверил, так и по сей день держит меня на расстоянии. Пусть, я согласен на всё, лишь бы хоть изредка видеть его, говорить с ним, проводить вместе хоть немного времени…       А ему-то что ещё остаётся, ведь я первый и последний, кто его когда-нибудь любил таким, какой он есть!       Сейчас он проснётся и уйдёт собирать свою жатву. А я останусь в маленькой квартирке на втором этаже в старом доме на краю Вечного города. И буду ждать его снова и снова, чтобы хотя бы поглядеть на него и поговорить.       Больше ничего.       Никогда.       Пока он сам не поцелует меня на прощанье. Один раз, как всех и каждого. Но он не торопится с этим. Как я ни прошу, как ни молю его подарить мне всего один поцелуй. Первый и последний. Но мой.       Он качает каждый раз головой и пропадает надолго.       Но потом возвращается ко мне, безнадёжно заглядывая в глаза: ты всё ещё любишь меня?       Ведь ему тоже нужен кто-то, кто любит и ждёт.       И я буду ждать его вечно.       2023