I

Рук старела. Ее волосы медленно превращались из платины в менее благородное железо — серое и не переливающееся на солнце. Кожа высохла, словно старый пергамент, заостряя черты все так же прекрасного лица — впалые щеки, морщины вокруг глаз, чуть осунувшиеся уголки губ. Время беспощадно брало свое — делало кости хрупкими, мышцы дряблыми, а голос, прежде высокий и звонкий, глухим и шелестящим, словно сквозняки в холодных залах Некрополя. Эммрик же был вечен — ничто в этом мире не могло нарушить идеальной симметрии его костей, привнести фальшивую ноту в совершенную песнь Тени, что наполняла теперь его естество. Однако годы неумолимо шли, и некроманту все тяжелее было вспомнить, каким он был до своего вознесения. Собственные черты, как бы ни старался он восстановить в памяти их образ, казались размытыми, словно вид из окна в дождливый день, когда капли стекали по стеклу, делая мир по другую сторону мутным и смазанным. Рук говорила, что раньше — до вознесения — он был красив. «Настолько, что у меня щемило меж ребер от одного только взгляда на тебя», — добавляла она, подушечками пальцев проходясь по тем местам, где раньше было его лицо — os zygomaticum, nasale и lacrimale; mandibula и maxilla. И Эммрик верил ей — в конечном счете, Рук было незачем врать. И, что главное, это было совсем неважно — теперь некромант был действительно идеален, лишен всех изъянов плоти. Лич не мог постареть, подурнеть или стать изувеченным, он застывал во времени и пространстве, сливаясь в единое целое с могущественным Некрополем. Вечным, словно Золотой Город. Нерушимым, как не взятая никем крепость. Однако, как ни странно, эта мысль не даровала Рук утешения. «Раньше — будучи из плоти и крови — ты был совершенен, — в голосе тогда еще девушки звучал истеричный надрыв, что он слышал прежде лишь у скорбящих, склонившихся над свежими могилами близких. — Сейчас же ты просто мертв, Эммрик.» Эм-мрик. Эм-мрик Воль-ка-рин. Даже собственное имя, которым пользовался он привычки ради, теперь казалось неуклюжим и слишком простым. Его естеству было тесно в пяти слогах — лич был чем-то намного большим, чем просто человек, носивший эти два слова как знак отличия, — наряду с примитивными «мужчина», «профессор», или «маг». Как же Рук не могла этого понять? Зачем было скорбеть по хрупкой, ограниченной внешней оболочкой, плоти, когда он смог, словно бабочка, вылезти из своего кокона, выйти за пределы скудного человеческого восприятия? Пожалуй, тогда эти слова ранили Эммрика — прошло всего пару лет с момента вознесения, и лич носил в себе слишком много «человеческого». Его пожирали все те же демоны, что и всех остальных — и слова любимой посеяли в душе семена сомнения. Был ли его выбор правильным? Что если, став личом, он потерял что-то гораздо более важное? Однако семенам этим не было суждено прорасти. «Малодушие, да и только», — думал теперь некромант, оглядываясь на прошлое. Со временем эти чувства, эти сожаления — жалкие, неправильные, несовершенные — растворились в нем, уступая место чему-то новому. Теперь Эммрик — или нечто новое, занявшее место профессора Волькарина — видел вещи яснее. Душа его не трепетала, не приходила в движение при малейшей возможности — из-за ночного кошмара, нежного поцелуя или вида злейшего врага. В груди, за белыми ребрами, не билось сердце — и это открывало дверь в мир невероятных возможностей. Он, ни на что не отвлекаясь, мог полностью посвятить себя Тени — ее тайнам, немыслимой красоты узорам, ее музыке, что эхом отзывалась в душе лича. И, к огромному сожалению Эммрика, Рук была не в состоянии разделить трепет новых открытий вместе с ним. Ее ощущение мира, ее понимание сути окружающих вещей навсегда оставалось убогим — и не существовало такого средства, что могло бы помочь скинуть с ее глаз шоры. — И знаешь, что самое жестокое во всем этом? — как-то раз спросила Рук во время очередной их ссоры. Кажется, Эммрик тогда впервые вслух назвал ее «ограниченной» — не чтобы задеть, а констатации факта ради. Как можно было обидеться на правду? — Я все еще люблю тебя. Люблю — несмотря ни на что. Но Создатель, как же это сложно теперь! — Прости меня, — снова и снова повторял Эммрик, стирая забинтованными руками горячие слезы. — Извини меня, — говорил он, целуя ее, но не так, как они делали это прежде — теперь он был способен на что-то большее, чем просто прикосновение влажных губ. Он позволял Рук дотронуться до себя, своего естества — и перед ней, как на ладони, открывалось все то, что Эммрик чувствовал к ней — восхищение, преданность, нежность. А она лишь отворачивалась, пряча снова подступающие слезы, тихо просила сделать это «по-настоящему». — Отпусти меня, — следовало бы сказать ему тогда, однако Эммрик так и не сделал этого. Она горько плакала в тот вечер — Рук с момента его вознесения в целом часто плакала. Ночами она долго не могла уснуть, пытаясь нащупать знакомое тепло тела, но находя лишь твердость безжизненных костей; днями уже не девушка, но женщина все чаще просила Эммрика накинуть личину гламура. — Хочу еще немного на него посмотреть, — оправдывалась она, неловко закусывая губы. Не на «тебя», а на «него». В глазах Рук, стоило ему принять прежний облик, Эммрик не видел ничего, кроме слепого обожания и щенячьей преданности — и если бы он все еще мог ощущать столь низменные чувства, некроманту стало бы бесконечно больно оттого, что тень его прежнего «я» была все еще так сильно любима кем-то. Он ведь знал, что тоже любил Рук, хоть и в своей изощренной манере. Однако «знать» и «чувствовать» было совсем не одним и тем же. То, что он испытывал по отношению к ней, не могло быть ограничено двумя слогами — только не такой простой формой, не убогим понятием, плодом скупого человеческого восприятия. Мог ли человек любить свои легкие или сердце, седьмой позвонок или бедренную артерию? Нет, он даже и не думает о таких вещах — они просто есть, и стоит чему-то исчезнуть, как жизнь его оборвется. Так и Рук для Эммрика представляла собой несущую конструкцию его противоестественного существования. Ей предстояло уйти — и тогда личу придется перестроить себя до основания, переизобрести и пересобрать. Эммрик не хотел, чтобы Рук страдала — и мысль о том, что боль ее не будет вечной, радостным светом растекалась в его душе. Рук совсем скоро умрет, и прах ее отойдет в землю. Эммрик понимал это со всей ясностью. В конце концов, таков был удел любого живого существа, и де Рива — в девичестве — никогда не стала бы исключением. Он впервые полностью это осознал в день их свадьбы — мероприятия, организованного скорее для Рук, нежели для самого Эммрика. Нет, когда-то он действительно хотел назвать ее своей женой, только и мечтал об этом — но это было в другой, далекой жизни. Тогда же, стоя у алтаря, Эммрик ощущал лишь скуку. К чему был этот фарс? Все и так было решено — Рук принадлежала ему, а он — Рук и Тени. И никакие ритуалы, никакие клятвы не могли этого изменить. Однако если его сердцу — так он стал называть эльфийку со временем, ведь этому органу некроманта все же положено было хоть где-то, если не в пустой грудной клетке, находиться — нужна была эта церемония, Эммрик готов был отвлечься от созерцания Тени на пару часов. В лунном свете Рук казалась бестелесным духом — особенно обернутая в белый шелк и кружева, окруженная мрачными монументами Сада Памяти. Наблюдая за ней — такой хрупкой, такой светлой и чистой, — некромант, когда-то старший Дозорный, а теперь младший из личей, вдруг подумал: «А ведь она совсем скоро умрет». Мысль была шокирующей — настоящим откровением, посланным ему самим Создателем. И как он не понимал этого раньше — до того, как на безымянный палец девушки опустилось тяжелое кольцо, до того, как она примерила чужую фамилию? Зачем он позволил этому непрочному, недолговечному существу привязаться к себе? Право, с его стороны это была вопиющая жестокость, недостойная стража Некрополя. И тогда, после свадьбы, он начал собирать для нее погребальное золото. При жизни Рук не носила ничего, кроме обручального кольца и браслета, подаренного им давно — в совсем другой жизни — на Маяке. В смерти же она была бы усыпана драгоценностями — немыми напоминаниями о том, что Рук Волькарин была и будет любима, даже когда плоть ее съедят черви, а кости обратятся в пыль. Ждать ее — всемогущую смерть — оставалось совсем недолго. Сейчас Рук было уже больше восьмидесяти, и от Эммрика не укрывалось, с каким трудом ей давался каждый новый шаг, как тряслись ее руки за ужином и какие жуткие приступы кашля одолевали женщину по утрам. Совсем скоро любимая певчая птичка Эммрика выпорхнет из золотой клетки его заботы и вернется в нежные объятия Создателя. — Я прожила долгую жизнь, — уверяла его — или саму себя, Эммрик еще не решил — Рук, когда забинтованные пальцы аккуратно скользили по ее лицу, заново изучая тронутые временем черты. — И я не боюсь того, что ждет меня впереди. Она сказала «долгую», а не «хорошую» или «счастливую», и Эммрик знал, что подбор слов был отнюдь не случаен. В какой-то момент жизнь Рук стала чередой бесконечных «если бы». Если бы ты выбрал Манфреда. Если бы ты оставил Йоханну в покое и никогда не переступил порог того проклятого поместья. Если бы мы поселились в Тревизо, а не в холодном Некрополе. И — самое главное, самое больное — если бы только у нас был ребенок. Где-то после тридцати Рук начала видеть сны — прекрасные и манящие своей сладостью. В них к ней всегда приходила девочка — темноволосая и бледная, с сияющими зелеными глазами, схожими на два изумруда, и улыбкой, что так напоминала мягкий изгиб губ самой госпожи Волькарин. Она никогда не говорила об этом вслух, но Эммрик знал, что именно так Рук представляла их нерожденное дитя. Дитя, которого женщина желала всем сердцем, а некромант никогда не смог бы ей дать — это было одной из немногих ее прихотей, что он так и не смог выполнить. Каждое лунное кровотечение Рук воспринимала как немое напоминание о своей загубленной жизни — не было и месяца, когда Эммрик не нашел бы ее, заплаканную и измученную, обнимающую саму себя тонкими руками, во мраке их спальни. — Я снова видела ее, Эммрик, — повторяла Рук, раскачиваясь из стороны в сторону. — И она была прекрасна. Ты и я переплелись в ней в единое целое. Вот оно — совершенство. «Вот оно — настоящее бессмертие», — наверное хотела бы добавить женщина, но никогда не решалась. В один из таких вечеров — когда Рук была на грани, а в ней чувствовался надлом, грозящий навсегда ее уничтожить — Эммрик набрался смелости. Наполнив несуществующие легкие воздухом, он наконец заставил себя сказать три главных слова. — Я тебя отпускаю. Найди человека — настоящего, живого — который будет любить тебя, сможет подарить тебе дитя. Я хочу, чтобы ты была счастлива — пусть и не подле меня. Эммрику казалось, что он оказывает Рук милость, избавляет от пут, сковавших женщину по рукам и ногам. Однако на лице ее не было и тени благодарности. — Думаешь, что поступаешь благородно? — каждое слово было плевком, выражением максимального отвращения ко всему тому, чему свидетелем оказалась их супружеская спальня. — Ты действительно чудовище, если считаешь так. Заставил меня полюбить себя, привязал к себе — и теперь хочешь избавиться, словно от надоевшей вещи? Ну уж нет, Эммрик Волькарин, я буду с тобой до самого конца, буду вечным напоминанием о самой ужасной ошибке, что ты совершил. И Рук осталась. Позже, когда пыл ссоры утих, а Эммрик убрал с кровати белые простыни, на которых алели засохшие пятна ее лунной крови, Рук, еще содрогаясь призраком собственного плача, сказала по-настоящему жестокие слова:        — Когда я умру, я хочу, чтобы меня сожгли. Было ли это взвешенным решением или просто попыткой сделать что-то ему назло, Эммрик не знал. От этих слов он впервые за много лет испытал что-то сродни грусти — некроманту всегда нравилась мысль о том, что Рук найдет свой вечный покой в Некрополе, подле него. Он мог бы навещать ее — утром приносить самые прекрасные цветы из Садов Памяти, вечером рассказывать о новых чудесных открытиях, им совершенных. Однако этому не бывать — одной фразой Рук навсегда отрезала свою вечность от его вечности, и Эммрику не оставалось ничего, кроме как молча принять ее волю. Пусть она и разбивала его несуществующее сердце. И тогда он переправил все погребальное золото, что много лет собирал для Рук, — так в его коллекции появился еще один церемониальный венец. «Не боюсь того, что ждет меня впереди», — повторял слова жены снова и снова мужчина — нет, лич, существо без пола — и впервые за много лет что-то действительно рассмешило его. Рук — смелая, живая, такая его — не изменяла себе даже после стольких лет. В ней был какой-то стержень, не позволяющий прогибаться под жестокими ударами судьбы. Будь у Эммрика такой же, возможно, он бы никогда не стал личом. Ему действительно недоставало твердости — это было видно даже после возвышения. Впервые увидев у жены седой волос, Эммрик испытал что-то сродни страху — неужели всему пришел конец? Дни и ночи он проводил в библиотеке — запретных, скрытых для Дозорных, секциях — пытаясь найти хоть какой-то способ обратить время вспять, отсрочить неизбежное. Он бы занимался этим и сейчас, если бы в одну из бесконечно долгих ночей его не остановил собственный наставник — лич, стерегущий Некрополь столь долго, что он и сам потерял годам счет. — Не трать время на бесплодные поиски, — сказал он, положив костяную руку на плечо Эммрика. — Никто — даже мы — не может переиграть смерть. Она просто человек — и прах ее вернется к праху всех остальных, что были до нее. — Но как же я смогу?.. — Эммрику не удалось окончить вопрос. Впервые за многие года он просто не смог подобрать нужного слова. Жить без нее? Так некромант и не жил вовсе. — Сможешь, — голос наставника звучал утешающе, словно морской бриз. — Когда-то у меня была дочь, а теперь я не могу и имени ее вспомнить. Так будет и с тобой. Все пройдет — и твоя боль от потери тоже. И некромант смирился — принял неизбежное, как все люди принимали то, что солнце поднималось на восходе, а вечером пряталось на западе. Эммрику были недоступны многие ощущения — обоняние, осязание, в конце концов, вкус. Однако он точно знал: в день, когда тело Рук предадут огню, он почувствует — хоть больше у него не было ни рта, ни языка — горечь пепла. «Прах к праху», — только и сможет сказать он, наблюдая, как пламя уничтожает все то немногое, что еще зажигало в нем искры утраченной человечности. Тогда — в ту самую минуту, когда тело ее догорит, оставляя лишь пепел — окончательно погибнет Эммрик Волькарин, а на его месте останется живой мертвец — кости, удерживаемые вместе лишь древней магией Некрополя. И ничто больше в этом мире не сможет отвлечь его от наслаждения красотой Тени.