Знакомство

Поздний вечер в Вулкане.

Поздний вечер опустился на город Вулкан. За горизонтом, там, где небо встречалось с землёй, ещё тлел едва заметный оранжевый отблеск — последний вздох ушедшего солнца. Темнота, мягкая и бархатистая, как дорогая ткань, медленно окутывала городские улицы, погружая их в умиротворяющий полумрак. Воздух был свеж и прохладен, он обволакивал, дышался легко и свободно. Улицы опустели. Дневная суета стихла, уступив место тишине, которую нарушал лишь редкий, далёкий лай собаки да мерное постукивание ночного дозора. Всё замерло в ожидании — ни порывов ветра, ни шелеста листвы, ни даже обычного ночного гула. Город затих провожая уходящий день. В этом безмолвии, высоко в небе, одинокая фигура рассекала прохладный воздух. Белая виверна, чья чешуя мерцала в сумерках, словно лунный свет, преломлённый в горном хрустале, летела над крышами. Её чёрные глаза внимательно скользили по открывающемуся внизу пейзажу, но мысли её были далеко. Она направлялась к зелёному дворцу, возвышавшемуся в центре города, — массивному, мрачноватому для этого времени суток, строению, чьи стены, казалось, светились собственным, внутренним изумрудным светом. Дворец был хорошо укреплён. На стенах и башнях, словно каменные статуи, замерли часовые — драконы с безупречной бдительностью и грифоны с внимательными, горящими в темноте глазами. Но когда белая виверна приземлилась у самых больших, парадных ворот, стража не задала ни одного вопроса. Гигантские ворота распахнулись перед ней без единого слова, без лишней проверки, лишь почтительные кивки и мгновенно расступившиеся фигуры. Её здесь знали. И уважали. Она вошла внутрь.

В стенах дворца.

Внутри дворец жил своей, скрытой от посторонних глаз жизнью. Эхо шагов терялось в высоких сводах коридоров, стены которых были украшены гобеленами с древними битвами и дипломатическими приёмами. Лестницы, широкие и пологие, вели всё выше и выше. Мимо проплывали огромные витражные окна, в которых даже в этот поздний час ещё теплились отсветы ушедшего дня, окрашивая мраморный пол в причудливые багряно-синие тона. Она шла долго, но без устали — её походка была лёгкой и уверенной, словно она проделывала этот путь тысячи раз. И, возможно, так оно и было. Наконец она остановилась перед дверью, которая ничем не выделялась среди остальных — такая же дубовая, широкая, с коваными петлями. Но на ней, на идеально отполированной поверхности, ювелирной резьбой было выведено: «Главный кабинет Мифрила». Драконица замерла на мгновение. Она машинально разгладила складку на простых, чуть свободных в бёдрах чёрных брюках. Глубокий вдох — или всё же выдох? — едва приподнял её грудь, прежде чем костяшки пальцев робко, почти нерешительно, коснулись дерева — Войдите, — донёсся из-за двери серьёзный, чуть уставший голос. Она открыла дверь и прошла в кабинет. Кабинет как кабинет, ничего особенного. Так, на первый взгляд. Слева и справа вдоль стен высились огромные, в полстены, шкафы из тёмного дерева, каждый высотой не меньше трёх метров. Их полки ломились от стопок исписанных листов, свитков, перетянутых кожаными ремешками, и пухлых папок с медными застёжками. Здесь пахло чернилами, подплавленным сургучом и — чуть уловимо — старым пергаментом. В конце комнаты, перед панорамным окном, в котором отражался уходящий поздний вечер, стоял массивный дубовый стол. За ним, в роскошном кожаном кресле с высокой спинкой, сидел виверн. Он был погружён в бумаги, которыми был завален весь его стол — листы лежали стопками, хаотично, но драконица понимала, что в этом хаосе был свой, продуманный порядок. Он выглядел заметно старше. На коричневой гриве, густой и ухоженной, серебрились отдельные волоски, которые под светом хрустальной люстры отливали золотом. Тёмно-серый окрас чешуи резко контрастировал с желтоватой, почти позолоченной грудью — такой же оттенок был и на кончиках его рогов, словно их окунули в расплавленное золото. Но самое поразительное были его глаза. Золотые. Чистые, блестящие, тяжёлые, как сам драгоценный металл. И взгляд — пронзительный, всевидящий, от которого трудно было что-то утаить. На нём были чёрные брюки, как и на белой виверне, но сидели они куда строже. Ткань плотнее облегала чешую, что придавало его облику более официальный вид. Он сидел ровно, с идеальной, почти военной выправкой. Никакой сутулости, никаких признаков усталости, кроме одной — под его нижним веком залегла тонкая, едва заметная морщина, выдававшая долгие часы, проведённые за чтением. В его руках был потрёпанный лист, который он изучал с такой сосредоточенностью, будто от каждой буквы зависела чья-то жизнь. Наконец, он откинул пергамент на стол, и из его груди вырвался короткий, досадливый звук — цоканье языком. И только тогда его глаза поднялись к дверям. Золото вспыхнуло ярче. — Эбонит, ты пришла! — радостно воскликнул виверн, вскакивая с кресла с живостью, неожиданной для его возраста. — К делу, — невозмутимо отозвалась белая драконица. В её голосе не было и тени той радости, что сияла в глазах Мифрила. — Как твои дела? Чем занималась вчера? — Он уже обходил стол, сокращая расстояние между ними. Улыбка не сходила с его лица. — Мифрил, сразу к сути. — В её тоне не было ни капли эмоций. — Что от меня требуется? — Ну сколько раз я тебе говорил не называть меня по имени... — Он примирительно поднял ладони. — Надо «отец». Или «папа». Или «папуля». Или «папенька». Или даже... — Он запнулся, наткнувшись на её взгляд. В чёрных глазах дочери не было ни капли тепла. Только лёд. Весёлый блеск в его глазах погас так же внезапно, как и зажёгся. Плечи опустились, из груди вырвался тяжёлый, полный горечи выдох. — Я просто хочу поговорить с тобой, Эбони. Мифрил, понурившись, вернулся за стол и с унылым видом обрушился в кресло. Дерево жалобно скрипнуло, словно разделяя его печаль. Несколько секунд он вяло ворошил бумаги на столе, пока наконец не приподнял два листа на углу, извлекая из-под них конверт. Уже вскрытый, с надорванным краем. Из него он достал сложенный втрое лист плотной, дорогой бумаги. — Цель — Альминар, — начал Мифрил, и его голос, только что полный отеческой нежности, стал деловым, сухим. — Занимается незаконной деятельностью. Угрожал, вымогал, крал... — Он развернул лист, пробежался по строкам, и его челюсть чуть заметно сжалась. — Убивал. Состоит в Децептрии. — Он помолчал. — На прошлой неделе он выжал крупную сумму у одного моего поставщика в Малахитске. А потом пригрозил тем, что это повторится. Речь идёт о деньгах, необходимых для укрепления канализационных систем в нашем городе. — Мифрил вздохнул. — В общем, потеря была не такой значительной, но точно неприятной. Я больше не могу допускать подобного. Поэтому вынужден принять меры. И прошу твоей помощи. Он вытянул руку с развёрнутым листом, положив его на середину стола. В его взгляде, хоть и угасшем, ещё теплилась крохотная, почти незаметная искра надежды. — Там больше подробностей. Посмотри и взвесь всё как следует. Эбонит сделала несколько шагов к столу. Её поступь была тихой, а на персидском ковре, застилавшем больше половины кабинета, и вовсе становилась бесшумной. Белоснежная ладонь драконицы потянулась к листу и взяла его. Чёрные глаза опустились на поверхность пергамента и начали внимательно скользить по грубому чернильному тексту. Мифрил терпеливо ждал. Он знал, что она читает быстро — быстрее, чем кто-либо из его знакомых, кроме одного. Несколько секунд, и её взгляд уже добрался до последней строки. Он пересел ближе к спинке кресла и пододвинулся на нём вплотную к столу. — Возьмёшься за это? — спросил он. В его голосе дрожала та самая искра надежды. Сначала ответа не было. Она молча дочитывала. Затем, двумя чёткими, элегантными движениями, её белые пальцы сложили лист обратно по старым изгибам, и он исчез внутри поясной сумки на её талии. А потом она медленно моргнула. Чёрные глаза встретились с золотыми. Это был ответ. «Да». Мифрил знал этот взгляд. Он означал согласие. — Я не сомневаюсь в твоих способностях, дорогая, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И уверен, что ты сделаешь это безупречно в одиночку, но-о... — Он замялся, заколебался, словно боялся, что одно неверное слово разрушит хрупкое перемирие. Он всё равно его разрушил. — Малахитск — опасный город, — продолжил Мифрил, осторожно подбирая слова. — Ты сама понимаешь, что дело связано с Децептрией. Её ровные брови чуть заметно сошлись на переносице — первый намёк на хмурость. — Я знаю, что твой круг доверия очень узкий, — поспешил добавить он. — Особенно после всего, что случилось... — Его глаза виновато замерли на дочери. — Но ради твоей безопасности я не могу отпустить тебя туда одну. — Нет, — холодно возразила Эбонит. — Эбони, прошу, — Мифрил привстал в кресле, голос его дрогнул. — Я всё равно буду беспокоиться за тебя, какой бы сильной ты ни была. Послушай, он — мой друг! Очень хороший друг! Ему можно доверять! — Он почти кричал, глядя, как дочь разворачивается и направляется к выходу. — Эбонит! Дверь хлопнула. Драконица исчезла. Последний окрик Мифрила повис в воздухе, не находивший ответа. Он снова обрушился в кресло, и на этот раз оно скрипнуло так, словно чья-то забота была хладнокровно отвергнута. В кабинете воцарилась тишина. Только песочные часы на краю стола продолжали свой беззвучный бег.

* * *

По коридору дворца, твёрдо и чётко, шёл дракон. Он выделялся среди остальных, как тень среди сумерек — сама тьма, принявшая обличье. Его крылья, плотно прижатые к спине, казались узкими и компактными, почти незаметными. Но это лишь до той секунды, когда они раскрывались — тогда их истинный размах внушал почти священный трепет. Голову венчали два массивных рога, острых, словно клинки, и ещё четыре поменьше, обрамляющих череп, будто мрачная корона. Его чешуя была безупречна — глубокого чёрно-синего оттенка, без единого изъяна, словно выкована из самого мрака космоса. Она переливалась едва уловимым полуночно-синим перламутром, напоминая небо в самую тёмную, безлунную ночь. А глаза... Холодные, серые, густые, как предрассветный туман над болотом. Они казались непроницаемыми — ни проблеска эмоций, ни намёка на то, что происходит за их стальной поверхностью. Только ледяная, беспрекословная решимость. Могучее телосложение дракона скрывала простая, потрёпанная одежда. Широкие коричневые штаны, испачканные и будто вывалянные в мокром песке, были подвёрнуты до колен, открывая рельефные мускулистые голени. Грязная, заляпанная различными пятнами серая рубаха без единого узора прикрывала торс, а от самого её подола до лопаток тянулись два аккуратных выреза, которые служили пристанищем для сложенных крыльев за спиной. Короткая чёрная грива, грубая и слегка взъерошенная, подчёркивала жёсткость его черт, а хлыстовидный хвост, длинный и идеально ровный, напоминал лезвие плети — гибкое, стремительное, готовое в мгновение ока рассечь воздух. Ничего лишнего. Никаких закрылков, никаких свисающих прядей. Только смертоносная, пугающая эффективность. Мимо него в спешке пронеслась белая виверна. «Куда её так прёт?» – мелькнула равнодушная мысль. Он оглянулся ей в спину, но вопрос был чисто риторическим, не требующим ответа. Это было не его дело. Он сразу же забыл о нём, вернувшись к своим мыслям. Через несколько минут подъёма по лестницам — широким, мраморным, с потёртыми веками ступенями — и долгой ходьбы вдоль бесконечных коридоров, дракон оказался у неприметной дубовой двери. Без стука, без лишних раздумий, с максимальной аккуратностью — можно сказать, даже с излишней — он повернул бронзовую ручку и вошёл внутрь. — Ты опоздал, — тихо произнёс Мифрил из-за стола. Вошедший дракон не обратил внимания на слова. Он был слишком занят закрыванием двери — тем же аккуратным, почти ритуальным движением, что и при входе. Только когда механизм издал тихое, удовлетворяющее защёлкивание, его мощное тело развернулось лицом в комнату. Их взгляды встретились. Золотое опустошение и серое спокойствие. Две стихии, два мира. Дракон оказался около стола за пару длинных, решительных шагов. Его рука потянулась к обычному стулу, неприметно стоявшему у стола, и придвинула его. Дерево жалобно скрипнуло, когда на него обрушилась гора мышц, но выдержало. — Некритично, я думаю, — безразлично предположил он, закинув одну руку на стол и бесцеремонно растолкав в сторону пару листов. — Что насчёт того дела, о котором ты рассказывал мне утром? Кто мой напарник? — Где ты был? — Мифрил нахмурился, полностью проигнорировав его вопрос. Его золотой взгляд впился в слишком чистую чешую на руке дракона, будто искал там ответ. Дракон замялся. Его рука неуверенно, почти виновато, убралась со стола. — Эм-м... Мылся. — Эрнест... — Мифрил выдохнул так, словно из него выпустили весь воздух. Его глаз дёрнулся, а пальцы потянулись массировать виски. — Ты опять лазил в вулкан? — Ну хорошо, — признался дракон, закатив глаза к потолку. — Я опять полез в вулкан, чтобы вымыться. Но меня никто не видел! — Да не только в этом дело! — Мифрил привстал, его голос окреп. — Сколько раз я тебе говорил, что этот вулкан опасен?! Надо избегать любых вмешательств в его существование! Наш город уже не раз страдал от извержений, и если ты не хочешь навлечь эту катастрофу снова — держи себя подальше от вулкана! — Он перевёл дух. — На этот раз ты понял? — Понял... — Голос Эрнеста стал мягче, почти примирительным. На секунду в кабинете повисла тишина. Напряжённая, но не враждебная. Мифрил сумел сменить гнев на спокойствие — его золотые глаза снова засияли ясным, чистым блеском. Правая рука потянулась к серебряной чернильнице в центре стола, левая машинально подобрала брошенный вскрытый конверт. Он начал выписывать что-то на нём, возвращаясь к рабочему ритму. — Ты мою дочь видел когда-нибудь? — внезапно спросил Мифрил, закинув перо обратно в чернильницу. Эрнест отвёл взгляд в сторону, словно заглядывая в глубину своих воспоминаний. Потом медленно пожал плечами: — Может, и видел, но... я даже не знаю, как Эбонит выглядит. — Неужели ты ни разу с ней не пересекался? — Так я же и говорю — не знаю, как она выглядит. — Эрнест нахмурился. — Кстати, а реально. Почему за три года, что мы с тобой знакомы, я не знаю, как выглядит твоя дочь? — Вот пора бы и узнать. — Во взгляде Мифрила снова мелькнула та самая искра, живая и чуть лукавая. Он пододвинул расписанный конверт к дракону. Эрнест уже протянул руку, чтобы взять его, но замер, услышав продолжение. — Она будет твоей напарницей, — сказал Мифрил. — А ты — её телохранителем. Вы отправитесь в Малахитск и будете иметь дело с членом Децептрии. — Так погоди... — Эрнест отстранился, его серые глаза сузились. — Во-первых, какого хрена ты вообще меня заделал в телохранители? А во-вторых, это просто глупо. Зачем приплетать сюда свою дочь? Ты разве не хочешь, чтобы ей было безопаснее? Пусть остаётся здесь, я выполню всю работу сам. Мифрил оскалился. Он привстал с кресла и угрожающе подался вперёд, упёршись кулаками в столешницу. — Во-первых, это моя дочь, и я хочу обеспечить ей максимальную безопасность, поэтому приговариваю тебя стать её защитой. — Голос его был твёрд, как сталь. — Во-вторых, твоё «сам» мне хорошо знакомо. И оно всегда заканчивается колоссальными разрушениями вокруг. — Он чуть смягчился, выдохнув: — Хорошо хотя бы без жертв. — И сразу продолжил, набирая обороты: — Я не допущу, чтобы ты там полгорода снёс, устраняя одного человека. Это дело я поручаю своей дочери, которая, в отличие от тебя, умеет работать без шума. Тебе лишь требуется не допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Эрнест нахмурился. Он тоже привстал, его крылья чуть раздвинулись за спиной, придав фигуре уже колоссальный размер. — Да кто, чёрт её дери, она такая, что работает без шума, когда речь идёт об убийстве человека? — В его голосе звучала не злость, скорее недоумение. — Ты какую-то хладнокровную убийцу там вырастил? — Следи за своим языком! — Мифрил сжал кулак, ударив им по столу так, что подскочила чернильница. — Она моя дочь! Я никому не позволю её оскорблять, даже тебе! Иначе ты пожалеешь об этом! Эрнест не дрогнул. Даже бровью не повёл. Но его взгляд, серый и холодный, вдруг стал спокойнее, а в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на вину. Крылья медленно сложились обратно. — Ладно, извини. — Его голос был ровным, без тени сарказма. — Маленько брякнул, но ты тоже хорош. Мог бы и поспокойнее ответить, я бы не стал так взъедаться. Мифрил откинулся в кресло, закрыл глаза. Его пальцы снова потянулись к вискам — этот жест выдавал усталость, которую он так старательно скрывал. — Да что же с нами всеми не так? — тихо пробормотал он себе под нос. — Со мной всё нормально, — отстранённо ответил Эрнест, уже вглядываясь в текст на конверте. — Швейская улица, пятый дом, пятьдесят девятое окно? — Он недоумённо поднял бровь. — Так это же у нас, в километре напротив южных. — Да, там дом Эбонит. — Мифрил открыл глаза и устало посмотрел на дракона. — Слетай туда и постарайся договориться с ней... о вашем сотрудничестве. Вероятнее всего, она откажется, поэтому... — Он запнулся, окинув Эрнеста изнеможённым, почти больным взглядом. — В общем, неважно. Главное, чтобы с ней ничего не случилось. Всё ясно? — Да ясно всё, но... — Эрнест положил конверт на край стола и посерьёзнел. — Как поступать, когда нужно будет применять силу? — Постарайся, чтобы до этого не дошло. — В голосе Мифрила уже слышались сонные нотки, веки тяжелели. Эрнест поднялся. Он вернул стул на его неприметное место у стола, чуть задержав взгляд на полусонном виверне. — Мифрил! — окликнул он громко. Мифрил дёрнулся в кресле, вынырнув из полудрёмы. Вслед за этим последовал вялый, долгий зевок, обнаживший притупленные возрастом зубы. — Всё же возраст берёт своё, — заметил Эрнест, обходя стол и заходя за кресло. — Ты засыпаешь во время разговора. — Тяжёлые суконные шторы с глухим шорохом задёрнулись, отрезая кабинет от ночной тьмы за окном. — Берёт своё? — переспросил Мифрил, и в его голосе вдруг прорезалась былая бодрость. — Пока рано упрекать меня за это. Пятьдесят восемь лет — всё ещё зрелый возраст. Я проживу ещё лет сорок. — Ещё сорок лет будешь графом? — Эрнест усмехнулся, облокотившись на спинку кресла сзади. — Нет. — Мифрил покачал головой. — Графство будет принадлежать мне ещё... лет десять. Пока нынешняя находчивость, проницательность, прагматичность... или просто компетентность, и многие другие мои черты будут оставаться при мне. В конце концов, быть стариком с моими-то владениями начнёт даваться тяжелее. И вот тогда мне заменой станет моя дочь. Эрнест выпрямился и опёрся на край стола, уставившись на виверна. Его серые глаза, до этого равнодушно скользившие по обстановке кабинета, теперь сфокусировались на Мифриле с холодной, аналитической точностью. — Она будет графиней? — переспросил он, словно проверяя, не ослышался ли. — Ты уверен, что твоя дочь справится? Не растратит богатство семьи? Не допустит раздробленности земель? Мифрил, вместо того чтобы оскорбиться, откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок на животе. В его глазах, только что сонных и усталых, зажёгся тот самый острый, оценивающий блеск, который Эрнест хорошо знал. — Хорошие вопросы, — кивнул граф. — Опасные. Но правильные. — Он помолчал секунду, собираясь с мыслями. — Давай по порядку. Виверн закинул одну ногу на другую под столом. — Богатство семьи, — начал он, — это не сундук с золотом, Эрнест. Это земля. Это люди, которые на ней живут. Это ремёсла, торговля, налоги. Эбонит не из тех, кто промотает казну на бриллианты и шёлк. Она вообще ничего не тратит на себя. Это я, знаешь ли, люблю красивые безделушки. — Он усмехнулся, кивнув на серебряную чернильницу. — А она... она бережлива. Очень бережлива. Парой даже чересчур. Деньги для неё — инструмент, не более... Раздробленность земель, — продолжил Мифрил, и его голос стал твёрже. — Ты боишься, что вассалы восстанут, увидя перед собой женщину? Или что соседние графы решат, что пришло время отщипнуть кусок от моего пирога? Эрнест промолчал, но такой ответ не удовлетворил его взгляд. — Эбонит не просто моя дочь, — сказал Мифрил тихо, но весомо. — Она — моё оружие. Самое совершенное, что я создал за всю свою жизнь. — Он заметил, как Эрнест нахмурился, и поправился: — В переносном смысле. Её репутация говорит сама за себя. В городе шепчутся. Знаешь, как её называют за глаза? «Ледяная Зарница». — Он произнёс это без гордости, скорее со смятением. — Непревзойдённая и постоянно мрачная. Её уважают. И боятся. А страх, Эрнест, — это лучший клей для раздробленного королевства. — Хорошо, — не сдавался Эрнест. — А управление? Налоги, суды, дипломатия? Она умеет, так скажем,... — он запнулся, подбирая слово, — ...улыбаться нужным людям? — Она и не будет улыбаться, — отрезал Мифрил. — Для этого есть ты. — В смысле? — Дракон вновь озадаченно свёл брови. — Ты. Или кто-то на твоей должности. — Мифрил подался вперёд, его золотые глаза сверкнули. — Граф не обязан быть милым. Граф обязан быть справедливым. И сильным. Эбонит — справедлива, как никто другой. А дипломатию... — он сделал паузу, — ...дипломатию я собираюсь доверить людям, которые в этом толк знают. И, возможно, тебе. Ты умеешь располагать к себе, даже когда не стараешься. Это редкий дар. Эрнест медленно и озадаченно почесал подбородок, приковав взгляд к столу с различными бумагами. — Ладно. А что насчёт наследника? Она выйдет замуж? Родит детей? Или так и останется... — он не договорил, но Мифрил понял. — Останется, — закончил за него граф. — И это её выбор. Я не буду его оспаривать. А наследник... — он вздохнул, — у меня есть ещё несколько лет, чтобы подумать над этим. И, возможно, чтобы найти того, кто станет достойным её. Или, — он взглянул на Эрнеста с неожиданной теплотой, — чтобы убедиться, что он уже есть. — Ну-у... Что ещё сказать?.. — Эрнест явно не понял намёка. — Ничего. — Мифрил сразу же отрезал. — Разве что она не всегда была такой как сейчас. Раньше она выглядела весёлой почти всегда, была общительной и, мне казалось, счастливой... — Он опустил взгляд. — А потом всё резко изменилось... Её мать... — В голове замелькали болезненные воспоминания и он переключился: — Лучшие друзья оказались предателями и-и... — раздался тяжёлый вздох, — и ещё много чего случилось с ней. Она просто перестала верить всему, что видит. И закрыла всю эту боль в себе. Эрнест молчал. В его серых глазах, сейчас пустых и спокойных, мелькнуло что-то похожее на... понимание? — Может, ты слишком на неё давишь? — наконец спросил он. — Может, потому она и закрылась? Мифрил дёрнулся, будто от пощёчины. — Давлю? — переспросил он, и в голосе его прорезалась боль. — Я? Я, который каждое утро молюсь всем богам, чтобы она просто... поговорила со мной? Я, который четыре года уговариваю её хотя бы поужинать вместе? — Он встал, опершись кулаками о стол. — Ты не знаешь, каково это — видеть собственного ребёнка каждый день и чувствовать себя чужим. Каждое моё слово — как шаг в пропасть. Каждая попытка приблизиться — отторгается с ледяной вежливостью. — Да я же всего лишь предположил, — попытался сказать Эрнест утешительным тоном. Мифрил замолчал, тяжело дыша. А потом вдруг улыбнулся. Но улыбка эта была не весёлой — горькой, почти отчаянной. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он тихо. — Я завидую тебе. — Мне? — Эрнест недоумённо вскинул бровь. — Тебе. Потому что ты можешь защитить её. По-настоящему. Что ей от моей защиты? Уже ничего. Она стала сильной и давно самостоятельной. — Ты хочешь, чтобы я... защищал твою дочь? — Именно. — Мифрил опустился обратно в кресло. — Но не просто, чтобы защищал, как меня. Я хочу, чтобы ты был рядом и напомнил ей, каково это – когда о тебе заботятся. — Что-то я вообще не понимаю. Надо защищать или заботиться? — Когда-нибудь ты поймёшь... — граф протяжно выдохнул и сделал паузу. — Поймёшь, что у тебя хорошо получается напоминать. — Ну не знаю... — Зато я знаю. Хорошо знаю. Эрнест промолчал. А потом, не говоря ни слова, обошёл стол и направился к двери. — Эрнест! — окликнул его Мифрил. Дракон замер на пороге, не оборачиваясь. — Береги её, — тихо сказал граф. — Не потому, что она моя дочь. А потому, что она... заслуживает того, чтобы её берегли. Эрнест стоял спиной, не двигаясь. Его хвост медленно качнулся из стороны в сторону. — Всё же ты на неё давишь, — повторил он, открывая дверь. — Но я попробую. Не обещаю ничего, кроме защиты. — Спасибо, — выдохнул Мифрил. Дверь закрылась.

* * *

Швейская улица, пятый дом

В городе окончательно воцарилась ночь. Гула ветра и шелеста листвы по-прежнему не появилось на пустующих улицах — только зыбкая, почти осязаемая тишина, которая окутывала всё вокруг, как плотное одеяло. Лишь одинокий свет, сочившийся из окон домов, указывал на то, что даже в такой безмолвный час кому-то не спится. Но сказать, что жизнь в городе приостановилась на ночь, — значит не сказать ничего. Жизнь течёт постоянно, и неважно, безмолвный ли это город или глухой лес, окружающий его, — движение будет всегда. И у каждого движения свои намерения. Иногда по безлюдным улицам, под тусклым мерцанием уличных фонарей, кто-то всё же проходил. В основном это были торопящиеся домой калистрии, задержавшиеся допоздна у друзей или на работе. А иногда над крышами, рассекая ночной воздух, пролетали крылатые силуэты — кого-то можно было различить из-за яркого окраса чешуи или оперения, а кого-то — нет, ибо тёмные тона сливались с чернильной синевой неба, делая их почти призраками. И лишь один дракон, имеющий при себе пару внушительных крыльев за спиной, которые наверняка доставили бы его в нужное место за пару взмахов, совершенно безмятежно и непринуждённо шагал по тёмной улице. Словно это была обыкновенная прогулка. Для него, вероятнее всего, так оно и было. Эрнест. Его задумчивый взгляд лениво скользил от одного уличного фонаря к другому, будто он не понимал самой сути их существования. Ведь все жители города прекрасно видели в темноте — ночное зрение было даровано им эволюцией, памятью о Древних, чья кровь текла в их жилах. Зачем тогда вообще нужен искусственный свет? Неужели за миллионы лет существования все четыре расы так и не смогли привыкнуть к жизни в потёмках? Ответ оказался проще, чем можно было подумать. Обыкновенный комфорт. Любое место казалось безопаснее и уютнее со светом, нежели без него. А ещё, если верить древнему приданию о богине солнца Зверномее, олицетворяющей свет, тепло и жизнь, любой свет — даже созданный руками человека — отпугивал злых духов и сохранял здравый нрав в душах людей. Да и всегда же бывают исключения — мало ли кто всё-таки плохо видел в темноте? Как раз насчёт последнего Эрнест и сомневался. Он не сказал бы, что всегда видел в темноте хорошо. Трудности были, но в какой-то момент они перестали для него существовать — словно что-то внутри щёлкнуло, перестроилось, открыло глаза на мир, скрытый от других. В столь противоречивых мыслях легко запутаться, но Эрнеста это не сбивало с толку. Он параллельно думал о другом. О том, что сказать Эбонит. По недавним и давним, смутным рассказам Мифрила о его дочери напрашивались лишь два вопроса. Будет ли она вообще слушать какого-то незнакомца? И не прикончит ли его у себя же дома, прежде чем он успеет произнести первое слово? Это и предстояло выяснить смельчаку, который как раз-таки подходил к месту назначения.

* * *

Эрнест замер перед вытянутым пятиэтажным кирпичным зданием. Каждое окно на фасаде было пронумеровано числами, аккуратно выведенными белой краской на серых, грубых, массивных кирпичах. Сам дом из этих кирпичей выглядел крепким и надёжным — и так оно и было. Почти все здания в Вулкане строили из такого же материала: прочного, огнеупорного, способного выдержать и землетрясение, и осаду. На одной из боковых стен, там, где не было окон, красовалась гигантская цифра «пять», нарисованная той же белой краской, высотой чуть ли не во все пять этажей. Это уже была нумерация дома. Вдоль Швейской улицы, напротив домов, тянулась дубовая аллея. Могучие деревья стояли тёмными стражами, их густые кроны почти не пропускали скудный свет уличных фонарей. А за ними извивались торговые улицы, ведущие к обширной дворцовой площади — оттуда дракон и добрался сюда пешком. Он поднял голову выше и уставился в пятьдесят девятое окно. Быстро прикинув, он догадался, что это квартира номер восемнадцать, и ей принадлежат ещё два окна — шестидесятое и пятьдесят восьмое. Но только центральное, пятьдесят девятое, являлось альтернативным способом попасть внутрь. Как раз в нём горел свет, пробиваясь сквозь полупрозрачную зелёную занавеску. Значит, Эбонит была дома. И ещё не спала. Логично было так предположить, но требовалось убедиться. Конечно, постучаться во входную дверь было бы приличнее и правильнее — учитывая статус той особы, с которой Эрнест собирался говорить. Но разве он поступил бы так? Ему пришлось бы обходить весь дом, чтобы добраться до подъезда, а потом ещё думать, как открыть дверь без подходящей духовной энергии. Очевидно, нет. Да и незачем, если залететь в окно и постучать — практически то же самое. Эрнест слегка подался вперёд и пригнулся, собираясь прыгнуть. Но прежде чем совершить рывок, он бегло оглянулся по сторонам, проверяя окна соседних домов. Никто не должен был видеть, как он сейчас запрыгнет на пятый этаж. Как же хорошо, что он решил осмотреться. Его взгляд мимолётно встретился с чёрным кокатриксом, одиноко сидящим на ветке дуба в аллее. Эрнест провёл взглядом дальше, будто и не заметил его. Тот даже не понял, что его обнаружили. Ибо как можно было различить чёрного кокатрикса ночью на ветке дуба, в тёмной густой листве? Тут бы и грифон со своим острым ночным зрением не смог бы различить такого, чего уж там говорить о драконе. Поэтому Эрнест специально сделал вид, что не заметил скрытого наблюдателя. Не хотелось спугнуть. — Бездомный, скорее всего, — мысленно пожал плечами он. — Решил переночевать на ветке, а тут какой-то тип подозрительный пришёл и оглядывается. Значит, придётся воспользоваться крыльями, чтобы всё выглядело естественно, но Эрнесту так не хотелось их лишний раз расправлять. Его взгляд заметался по фасаду дома в поисках того, за что можно зацепиться. Ничего не бросалось в глаза... И вдруг он остановился на выступах оконных рам. Большие, удобные — за них можно спокойно хвататься. Самое главное — на намеченном маршруте ни в одном окне не горел свет, значит, никто не увидит его с близкого расстояния. Правда, расстояние между этажами составляло больше трёх метров. Это вызвало сомнения, но делать уже было нечего. Эрнест машинально двинулся к дому. Подойдя вплотную к первому окну на пути, он обнаружил, что подоконник находится на целую голову выше него. Дракон ещё раз продумал каждое движение, чтобы оно выглядело естественно, будто он каждый день так лазает по стенам. Мало ли кокатрикс всё ещё наблюдал. Проверять он, конечно, не собирался. Первый зацеп — обеими руками. Эрнест ухватился ладонями за каменный подоконник и подтянул тело вверх. Это напоминало выход силой, только вместо турника была каменная гладь под острым углом. Он держался надёжно — пальцы не соскальзывали. Следом подтянулась левая нога, стопа упёрлась в камень так же уверенно, как ладонь. Затем он вытолкнул себя выше, перехватился за верхнюю раму окна. Обе стопы теперь стояли там, где мгновение назад были пальцы. На следующих окнах он повторил те же движения без единой задержки — быстро, безошибочно, с каждым рывком оказываясь всё выше. Словно и вправду лазал по стенам каждый день. До пятьдесят девятого окна он добрался меньше чем за полминуты. Окно было приоткрыто внутрь. Едва заметная щель — и никаких других признаков жизни. Это не совсем соответствовало стилю той, кого в городе называли «Ледяная Зарница». Слишком беспечно для той, чьё имя шептали в тёмных переулках. Для приличия Эрнест постучал в стекло. Четыре чётких, достаточно громких удара разнеслись по тишине квартиры. Хозяин точно должен был услышать. Возможно, этот стук услышал и кокатрикс на дереве внизу. Пять секунд. Десять. Двадцать. Никто не подходил к окну, чтобы отодвинуть занавеску и посмотреть, кто там ломится. — Госпожа Эбонит, это посыльный с вестями от господина Мифрила. Позвольте пройти внутрь, чтобы их передать, — предупредил дракон, приоткрыв окно пошире. Тишина. Ни звука, ни шороха, ни дыхания. «Может, в ванной или туалете? Или...» — мысль мелькнула, и Эрнест обомлел от догадки. Он распахнул окно, откинул занавеску в сторону и ворвался внутрь. Его серые глаза мгновенно забегали по комнате, фиксируя каждую деталь. Первая комната, в которую он попал, оказалась чем-то вроде гостиной или спальни — трудно было определить с первого взгляда. Здесь царили зелёные оттенки: стены, выкрашенные в цвет молодой листвы; тёмно-изумрудный диван, стоящий у стены, слишком аккуратный, слишком новый, словно на него никогда не садились; такого же оттенка ковёр на полу — минималистичный, без узоров, покрывавший лишь центр комнаты, оставляя по краям холодный каменный пол. Обстановка была весьма сомнительной. Мало мебели. Никаких безделушек, никаких книг на виду, никаких личных вещей, которые выдали бы характер или привычки хозяйки. Только самое необходимое: диван, низкий столик перед ним, пустой, без единого предмета; высокий торшер в углу с тускло горящей лампой; да несколько голых стен, на которых не висело ни картин, ни гобеленов. Создавалось ощущение, что здесь живёт кто-то, кто не хочет оставлять следов. Или кто-то, кто не считает это место домом — лишь временным пристанищем. Свет исходил только от этого торшера. Больше нигде. Эрнест не стал терять времени на созерцание. Его тревога росла с каждой секундой тишины. Он метнулся в соседнее помещение — на кухню. Она оказалась небольшой, но функциональной. В углу, сложенная из тёмного камня, стояла печь — массивная, но компактная, с чугунной дверцей, украшенной простым геометрическим узором. Рядом с ней, на полке, аккуратно расставлена глиняная посуда: несколько мисок, кувшин, кружка. Ничего лишнего. У той же стены, в другом углу, у окна Эрнест заметил нечто необычное — высокий шкаф из полированного дерева, с толстыми стенками и плотно прилегающей дверцей. Верхняя часть была решётчатой, пропускающей воздух, а внизу, в основании, он разглядел едва заметное зелёное свечение — магический камень, встроенный в днище. Холодильник. Или то, что его заменяло — наследие Древних, чьи технологии пронизывали быт, оставаясь при этом незаметными для непосвящённых. Эрнест скользнул по нему взглядом и двинулся дальше. Раковина была медной, начищенной до блеска. Кран — изогнутая труба с вентилем на конце — выглядел почти современно, если бы не грубоватая ковка и следы патины на соединениях. Древние умели делать вещи, которые служили веками. А те, кто пришёл после них, научились подражать. Но не это было важно. Важно то, что на кухне никого не было. Эрнест развернулся, пробежал глазами по коридору. Тёмный, узкий, безликий. Ни картин, ни ковров, ни вешалок. Только гладкие стены и пол. И никакой обуви. Никто обувь почти не носил — слишком разными были ступни — когти, перепонки, подушечки, грубая чешуя. Но полное отсутствие даже пары сандалий у двери казалось странным. Словно хозяйка либо никогда не выходила, либо не считала нужным оставлять здесь доказательства своего присутствия. Дальше по коридору виднелись две закрытые двери. Судя по размерам и расположению — ванная и туалет. Эрнест замер перед ними, прислушался. Тишина. Ни капающей воды, ни дыхания. Он не решился открывать. Что-то внутри — инстинкт или воспитание? — подсказывало, что вторжение в эти комнаты будет последним, что он сделает в своей жизни. Он вернулся в первую комнату. Осталась последняя дверь — единственная, за которой могла скрываться хозяйка. Эрнест потянулся к ручке. Его пальцы уже коснулись холодного металла, когда в затылок упёрлось нечто острое. Это был не робкий, не игривый тычок. Это было намеренное, ледяное, абсолютно недружелюбное предупреждение. Какое-то остриё касалось его чешуи в той самой точке, где череп соединяется с шеей — там, где даже самая крепкая броня бессильна. Эрнест замер. В голове пронеслась единственная мысль: Как? Кто подкрался так, что я не услышал? Он хотел повернуть голову, чтобы увидеть того, кто стоял за спиной, но не успел. Мир перевернулся. Буквально. Чья-то нога подсекла его голени. Что-то тонкое и длинное проскользнуло между средних рогов, надавило, заставило наклониться вперёд. Рывок — и огромный, мускулистый дракон рухнул на пол, словно мешок с костями. Пол глухо вздрогнул под его весом. Он перекатился на спину, готовясь к удару — и замер. Над ним стояла Эбонит.

Ледяная Зарница.

Виверна застыла в полной боевой стойке — ни одного лишнего движения, ни одной ошибки в балансе. Её руки намертво сжимали древко изумрудного двухостроконечного копья, переливавшегося зелёным пульсирующим свечением. Один конец копья завис в дюйме от груди Эрнеста, нацеленный точно в сердце. Остриё не дрожало. Вторая ладонь, сжимавшая верхнюю часть древка, была готова в любой миг нанести удар, парировать атаку или оттолкнуть врага. Её ноги, чуть расставленные, напряжённые, позволяли мгновенно ринуться в любую сторону. Белая чешуя тускло мерцала в слабом свете торшера, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени. Быстрая, безупречная, смертоносная. Действительно Ледяная Зарница. Прядь каштановых волос, выбившаяся из-за рога, медленно сползла по её лбу и повисла перед правым глазом. Но мгновение — и прядь вспыхнула зелёным пламенем, беззвучно и холодно, и сама собой заправилась обратно, словно живое существо, знающее своё место. Но самое страшное было не в копье. Не в стойке. Не в пламени. Лицо Эбонит было неподвижным. Безучастным. Каменным. Словно вырезанным из белого мрамора скульптором, который забыл добавить выражение. Ни гнева, ни ярости, ни любопытства — только абсолютная, всепоглощающая пустота. Бездна. А глаза. Чёрные, как глубина космоса, как щели между мирами. Они впивались в Эрнеста, буравя его, сканируя, оценивая. Ни намёка на то, что она отведёт взгляд хоть на миг. В этих глазах не было угрозы. Угроза — это эмоция. А здесь было только: «Ты сейчас умрёшь, если я решу». Эрнест смотрел на неё, привычно нахмурившись — но теперь в его нахмуренности читалось не недоумение, а что-то близкое к изумлению. «Так это же она тогда пронеслась мимо меня в коридоре!» — единственное, что успело проскочить в голове. — Вещай, — произнесла Эбонит. Голос её был тихим. Почти шёпотом. Но этот шёпот резал, как лезвие, и мороз пробегал по хребту, потому что в нём не было ни капли человеческого. Только холод и приказ. Эрнест сморгнул. Дважды. Словно пытаясь развидеть её грозный образ, убедить себя, что это сон. Но копьё у груди не исчезало, а холодный взгляд не становился теплее. Он попытался осторожно приподнялся на локтях. Копьё вспыхнуло ярче. Гораздо ярче — так, что зелёный свет залил полкомнаты, отбросив чёрные, угловатые тени на стены. Эбонит надавила вперёд, прижав остриё вплотную к груди дракона — ощутимо, не больно, но весомо. Предупреждение: двигаться дальше не стоит. — Стойте! Выслушайте меня!— выпалил Эрнест, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на тревогу. Эбонит не ответила. В её позе ничего не изменилось. — Можно я для начала встану? — Дракон слегка дёрнул своим крылом, прижатым к полу, и покосился на её ногу, стоявшую на краю этого крыла. Пауза. Эбонит выждала несколько секунд — ровно столько, чтобы он понял, кто здесь диктует условия. Затем убрала ногу и отступила на два шага назад. Копьё по-прежнему было направлено на него — остриё описывало крошечный круг в воздухе, нацеленное то на горло, то на сердце, то на глаз. Ни одной лишней секунды расслабления. Эрнест медленно, очень медленно поднялся на ноги. Его взгляд на мгновение скользнул вниз, на остриё копья, затем снова поднялся к её глазам. — Ну вы даёте, — усмехнулся он, но усмешка вышла натянутой. — Чего же вы к окну не подошли, когда я постучался? Он возвышался над ней на целую голову — даже с учётом её собственных двух метров с рогами. Один его подбородок уже был выше кончиков её рогов. Но это не имело значения. Сейчас он чувствовал себя не гигантом, а мелкой букашкой, которую придавили. — В общем... С чего начать? — Он почесал затылок, разрывая зрительный контакт, чтобы чуть ослабить давление. Эбонит ждала. Молча. Копьё в её руках чуть повернулось — она перехватила его поудобнее, и Эрнест заметил, как её пальцы дрогнули на древке. Не от страха. От готовности. — Ну-у, как я и сказал, я от графа. Хочу кое о чём с вами договориться... — Ты сказал, что ты с вестями, — перебила она. В её голосе зазвенело нечто, похожее на металл. В чёрных глазах мелькнули две крошечные зелёные искры — отражение копья или часть её самой. — И это тоже! — поспешил согласиться Эрнест. — Так вот... насчёт того, кого вы должны будете... устранить. Мифрил рассказал мне про это дело с утра и... собственно, вам, наверное, тоже. Он говорил вам про телохранителя? Эбонит нахмурилась. Впервые Эрнест увидел, как выражение её лица изменилось — но отнюдь не в благоприятную сторону. Губы чуть сжались, брови чуть сошлись на переносице. Она молчала, ожидая продолжения. — Думаю, говорил. Так вот... этот телохранитель — я. — Пошёл прочь отсюда. — Голос её был по-прежнему тих, но теперь в нём отчётливо слышалось презрение. — Твоя помощь мне не нужна. — Я уйду, безусловно. И верю, что моя помощь вам не нужна. — Эрнест старался говорить спокойно, размеренно, не делая резких движений. — Но Мифрил мне приказал вас защищать. И я не могу противиться. Кажется, это её разозлило. Искр в глазах стало больше — они уже не мелькали, а плясали, как маленькие зелёные молнии. Она отступила ещё на шаг, и её стойка изменилась: копье было выставлено вперёд, словно она собиралась выстрелить им, выпустить, как копьё из баллисты. — Вот я и хочу договориться, — продолжил Эрнест, чувствуя, как воздух вокруг сгущается. — Давайте так: я не буду вашим телохранителем и в Малахитск с вами не полечу. Вы всё сделаете безупречно сами. Взамен я лишь попрошу, чтобы вы не рассказывали ему об этом. Идёт? Эбонит не ответила. Но её поза стала ещё жёстче — если такое вообще было возможно. Она не успокоилась. Наоборот — его предложение обмануть Мифрила, пусть и во благо, вызвало в ней что-то похожее на отвращение. — Я правда не хочу создавать конфликтных ситуаций, — сказал Эрнест, делая осторожный шаг назад. — Так что сейчас я просто уйду. Он медленно, очень медленно, двинулся к окну. Не отворачиваясь от виверны, чтобы случайным резким движением не спровоцировать её. Каждый шаг — плавный, предсказуемый, не угрожающий. Руки — на виду. Крылья — плотно прижаты к спине. Он почти добрался до подоконника, когда остановился в полуобороте. — Насчёт вестей, ваш отец за вас сильно переживает, — сказал он тихо. — Будьте осторожнее, пожалуйста. И, не дожидаясь ответа, оттолкнулся от подоконника. Он спрыгнул вниз, и только в полёте вспомнил, что у него есть крылья. Слишком поздно — инерция уже тянула к земле, и он не стал бороться. Приземление заняло одно мгновение. Ноги ударили в брусчатку с такой силой, что под пятками что-то хрустнуло. Эрнест оглянулся — на камнях расползались тонкие паутинки трещин. — Не страшно, — подумал он. — Завтра положат новые. Он отошёл от дома на пару шагов, как вдруг вспомнил про бездомного на дереве. Тот мог видеть это приземление. Сердце на мгновение ёкнуло — не от страха, а от досады на собственную невнимательность. Оставалось надеяться, что если этот кокатрикс кому-то и расскажет, ему не поверят. Эрнест навострил слух, ожидая услышать сонное сопение на ветке. Но реальность оказалась иной... — Подозрительный дракон покинул квартиру цели, приём, — донёсся тихий, шепчущий голос. Чёрный кокатрикс на дереве держал у клюва странный камень с выгравированным узором — круг, рассечённый извилистыми линиями, напоминавшими потоки духовной энергии. Камень слабо светился фиолетовым, пульсируя в такт словам. Эрнест замер, не дыша. Несколько секунд — и камень вспыхнул синим. Из него донёсся другой голос, искажённый расстоянием, но чёткий, властный: — Продолжай наблюдение за окном цели. Отбой. Кокатрикс опустил камень, пряча его в набедренный карман штанов. Его голова повернулась, чтобы окинуть взглядом улицу, убедиться, что никто не заметил его присутствия. Как вдруг. Порыв ветра — внезапный, холодный, ударивший в спину. Ветка под ним качнулась. Он начал оборачиваться, пальцы уже тянулись к клинку на поясе... Он не успел. Мир в глазах погас. Резкая боль у шеи — короткая, ослепительная. Эрнест подхватил его падающее тело, не дав грохнуться оземь. Кокатрикс провалился в темноту, даже не поняв, что произошло. Несколько мгновений он продолжал стоять на ветке, прижимая обмякшее тело к груди, и сканировал окрестности острым, цепким взглядом. Теперь точно больше никого. Только безмолвные стены домов, пустые улицы да далёкие редкие огни. Эрнест опустился на землю, аккуратно прислонив кокатрикса к стволу дуба. Тот был жив — грудь равномерно вздымалась, клюв приоткрыт, глаза закатились. Допрос будет позже. Сейчас нужно убраться с глаз долой. Он подхватил тело, перекинул через плечо и быстрым, бесшумным шагом направился в тень домов, туда, где ночь была гуще и где можно было задать несколько вопросов тому, кто имел наглость следить за Эбонит. И, возможно, за ним самим.

Малахитск: Город, переживший тьму.

Город Малахитск был ближайшим соседом Вулкана — их разделяло всего четыреста миль. По сравнению с расстояниями, разделявшими северные города, это было как вылететь из окна Эбонит и коснуться брусчатки на торговой улице: считаные часы полёта, и ты на месте. Для крылатых обычно дорога занимала около девяти часов, а с попутным ветром можно было уложиться и в восемь. Но для тех, кто знал, что ждёт их в Малахитске, даже эти часы казались вечностью. Малахитск был велик. Гораздо больше Вулкана с его исполинским дымящимся достоянием. Город раскинулся на десятки миль, его кварталы перетекали один в другой, как слои древней породы, обнажающие историю тысячелетий. Здания здесь были выше, улицы шире, а воздух — гуще, пропитанный запахами ремёсел, торговли и тысяч голосов, сливающихся в единый гул. История Малахитска была длиннее и запутаннее, чем у многих городов мира. Он строился тысячелетиями, и каждый новый правитель оставлял на нём свой след — в архитектуре, в законах, в крови его жителей. Войны между расами, когда драконы сражались с грифонами, а калистрии и кокатриксы выбирали стороны. Малахитовое восстание — долгая, кровавая страница, когда угнетённые поднялись против своих хозяев. Междоусобицы, заговоры, предательства, пожары и восстановления. Каждый камень здесь помнил чью-то боль. Но самое ужасное событие произошло совсем недавно. Три года назад в Малахитск вторгся демон. Древнее зло, происхождение которого никто не знал — только то, что оно пришло из-за печатей, прорвавшись сквозь вековую магию, которую считали нерушимой. В тот день исчезли десятки тысяч жизней. Целые кварталы превратились в пепел. И прекратил существование великий клан, чья история тянулась уже пятое тысячелетие — хранители знаний, защитники границ, чьи имена знал каждый ребёнок. Тот день будет всегда в памяти жителей Малахитска. И не только их — всего мира. Демон был повержен общими усилиями великих воинов, что собрались со всех уголков света, чтобы отдать свои жизни во благо миллионов. Их имена знал каждый, кто хотя бы раз слышал эту историю. Памятники этим воинам воздвигли чуть ли не в каждом городе — каменные изваяния героев, застывших в последнем броске, вечно обращённых к врагу. Но можно ли было считать мир спасённым? Можно ли надеяться, что больше никакое древнее зло не просочится сквозь печати и не заберёт жизни невинных? Никто не знал. Никто не хотел думать об этом. Город жил, дышал, строил, торговал — и делал вид, что катастрофа не может повториться. Но катастрофа грядет вновь. И в этот раз никто не будет готов. На первый взгляд Малахитск казался воплощением процветания и жизнерадостности. Даже самой тихой и тёмной ночью город продолжал активно жить всеми красками. Торговля не прекращалась, а горожане — драконы, грифоны, калистрии и кокатриксы — сновали по улицам с деловым видом, их лица были открытыми, а взгляды — устремлёнными в будущее, а не в прошлое. Торговые ряды ломились от товаров: ткани всех цветов радуги, благовония из далёких земель, оружие, украшения, книги — всё это продавалось под бойкие крики зазывал и весёлый смех покупателей. Уличные музыканты играли на необычных инструментах — струнных и духовых, извлекая мелодии, которые заставляли прохожих пританцовывать. Казалось, что Малахитск — это место, где даже после катастрофы жизнь победила смерть. Здесь строили новые дома, открывали лавки, влюблялись, женились и рожали детей. Здесь верили в будущее. Здесь старались забыть прошлое. Но не всё везде в городе было так хорошо. За фасадом жизнерадостных кварталов, в тени далёких зданий, где лунный свет редко проникал в узкие улочки, царила совсем другая жизнь. Здесь воздух был спёртым, стены — облупленными, а глаза прохожих — настороженными. Здесь процветала Децептрия. Некогда разрозненные банды и кланы, объединившись под одним знаменем, создали организацию, чья власть в Малахитске была почти такой же всеобъемлющей, как у короля. Децептрия контролировала подпольную торговлю, запрещённые артефакты, игорные дома, долговые ямы и, конечно, убийства. Её члены носили общую символику и подчинялись строгой иерархии, где каждый знал своё место — от мелкого шестёрки до верховного главы. Их влияние чувствовалось во всём. В страхе в глазах лавочников, плативших дань. В исчезновениях людей, задававших слишком много вопросов. В тех тихих переулках, где крики никогда не достигали ушей стражников, слишком хорошо оплачиваемых, чтобы слышать что-либо, кроме звонких монет. И именно здесь, в самом сердце этого мрака, возвышалось здание, которое не вписывалось в окружающую убогость — как бриллиант в грязи. «Империя Богатства». Это было нечто среднее между храмом роскоши и крепостью порока. Фасад здания представлял собой сплошное зеркало — тысячи малахитовых панелей, вплавленных в полированный металл, создавали иллюзию бесконечности. В них отражались звёзды, луна, огни города, прохожие, и все они — включая собственное отражение — казались искажёнными, раздробленными на тысячи осколков. И ночью, когда фасад не отражал солнечного света, он жил: в прожилках малахита пульсировало тусклое зелёное свечение, словно камень дышал, словно внутри здания было заключено сердце, бьющееся в ритме чужой жизни. По слухам, это был не просто камень — это была кровь самого города, извлечённая из недр земли и обращённая в украшение для дома порока. Внутри «Империя Богатства» кишела жизнью — шумной, пьяной, отчаянной. Игорные столы ломились от золота, музыканты играли быстрые мелодии, чтобы никто не успел задуматься о проигрыше, а девушки и юноши всех рас скользили между столиками с подносами, полными дорогих вин и сомнительных зелий. Здесь можно было проиграть состояние, состояние — или душу. И мало кто уходил, не оставив здесь хотя бы частичку себя. Но за этой публичной роскошью скрывалось нечто иное. Там, куда не пускали обычных посетителей, за стенами, которые не отображали, а скрывали, находился центр управления всей Децептрии. Кабинет, где принимались решения, определявшие судьбы тысяч людей. Комната, где власть говорила шёпотом.

Кабинет Главы.

Помещение представляло собой воплощение настоящей роскоши и абсолютной власти. В отличие от публичных залов, где царила кричащая пышность, здесь преобладали тёмные, насыщенные тона — глубокий бордо, чёрный, тёмно-зелёный и акценты состаренного золота. Стены были отделаны панелями из редкого чёрного дуба с мерцающими прожилками, словно внутри древесины были заключены звёзды, застывшие в момент рождения. Центральное место в кабинете занимал массивный стол из цельного куска обсидиана, отполированного до зеркального блеска. В его глубине, словно застывшие слёзы, тускло мерцали синие вкрапления. Говорили, что этот стол был вырезан из ядра метеорита, упавшего на землю ещё до появления Древних. На его поверхности, казалось, отражалась вся история мира — столь древним и значимым выглядел этот предмет мебели. За столом, в высоком кресле с резной спинкой, изображавшей переплетение крыльев и корней, сидел грифон. Его фигура излучала власть даже в неподвижности — мощные плечи, хищный профиль, глаза, которые, казалось, видели сквозь время. Оперение его было тёмно-бронзовым с золотистым отливом, а на груди, на толстой золотой цепи, висел стеклянный амулет в форме капли, внутри которого пульсировал тусклый синий огонь. По периметру кабинета, на стенах, уходящих к высокому потолку, располагались книжные шкафы из тёмного дерева. Они были заполнены старинными фолиантами и артефактами, история которых, вероятно, насчитывала тысячелетия — свитки в кожаных переплётах, засушенные цветы неведомых растений, странные приборы из металла и стекла. Между шкафами висели картины. Не парадные портреты, как можно было бы ожидать, а пейзажи неведомых мест — столь реалистичные, что казались окнами в иные измерения. На одном из них виднелся город, парящий в облаках. На другом — лес из каменных деревьев, под которыми бродили неразличимые тени. Каждая картина была ключом к чему-то, что простые смертные никогда не увидят. Но самым поразительным был потолок. Он представлял собой огромный купол из цветного стекла, сквозь который проникал приглушённый свет луны, создавая на полу и мебели узор из сапфировых и серебряных пятен. В центре купола была изображена карта звёздного неба — с созвездиями, многие из которых давно исчезли с современных астрономических карт, отменённые новыми стандартами. Здесь, под этим куполом, время текло иначе. Не как поток, а как накопление, словно каждый предмет в этом кабинете впитывал истории и секреты, становясь свидетелем событий, меняющих судьбы. Воздух был тяжёлым — от запаха старой бумаги, воска и чего-то ещё, неуловимого, что невозможно было назвать, но можно было почувствовать и понять. Чувство, что здесь, в этой комнате, были совершены сделки, которые изменили ход истории. И что новые сделки будут совершены сегодня. В дверь кто-то намеренно и громко постучался. — Зайдите, — разрешил грифон, не поднимая головы от бумаг, лежащих перед ним. Его голос был грубым, как наждак, — привыкший повелевать, не терпящий возражений. Дверь распахнулась, и в кабинет вломился худощавый калистрий. Он тяжело дышал, будто только что пробежал длиннющий марафон, и на его лбу, под пушистыми ушами, поблёскивали капли пота. Застыв в проёме, он облокотился о дверной косяк, позволяя себе перевести дыхание. — Зи, — обратился калистрий к грифону, закатив глаза к потолку, — это трындец. Никогда столько не бегал. Грифон, которого назвали коротким, властным «Зи», терпеливо ждал, пока его подчинённый отдышится. Ни один мускул на его лице не дрогнул — только глаза, стальные и непроницаемые, слегка сузились, давая понять, что время — не бесконечный ресурс. — Короче, — калистрий наконец выпрямился, переводя дыхание, — с двумя мужиками насчёт пушки я уже договорился. Всё подготовили. А Альма с другими только собрался и сейчас мучается с щитом. Кажись, без твоей помощи им не обойтись. Нужно больше энергии. — Он сделал паузу, сглатывая. — Что насчёт той девки? Сколько у нас времени? При упоминании «той девки» в глазах грифона мелькнула тень — что-то среднее между раздражением и предвкушением. Он медленно поднялся из-за стола, и его фигура, и без того внушительная, стала казаться поистине колоссальной. Пернатые крылья за его спиной, сложенные в покое, при распрямлении заняли бы половину комнаты. Стеклянный амулет на его груди сверкнул синим огнём, на мгновение осветив его лицо снизу — резкие скулы, сжатый клюв, глаза, ставшие на секунду совсем бездонными. — Я тут ни при чём, если что, — калистрий мгновенно сбавил тон, заметив этот синий блеск. Он отпрянул от дверного косяка, поднимая ладони в примирительном жесте. — Своё дело я сделал. — Я же сказал подготовить ему всё заранее, — оскалился грифон, и в его голосе зазвенела сталь. — Да ладно тебе! — калистрий, несмотря на испуг, попытался разрядить обстановку. — Сейчас вдвоём подскочим и поможем балбесу. Как раз отчитаешь его. Грифон обошёл стол, и каждый его шаг отдавался беззвучным эхо по полированному полу. Воздух в кабинете, казалось, стал плотнее. — Может, по пути прихватим ещё Фила с Люком? — предложил калистрий, придержав дверь перед шефом. — Они сейчас в зале, ничем не заняты. — Прихватим, — коротко бросил грифон, не останавливаясь. «Зи» шагнул в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим, почти зловещим щелчком. В кабинете остались только древние книги, картины странных мест и одинокая фигурка на краю обсидианового стола — чёрная ладья, застывшая в ожидании своего хода.