...

Жужжание. Сначала с одной стороны, потом с другой. Ходит по кругу, то отдаляясь, то приближаясь. Раздражает. Он хлопает себя ладонью по щеке и переворачивается набок, задевая рукой пустую бутылку из-под джина, — та падает с журнального столика поблизости и катится к стене, глухо ударяясь в конце. Он открывает глаза и смотрит на муху, присевшую на его запястье, что выглядывает из-под рукава затертой рубашки. Раздражает. Не успел проснуться, а уже все вокруг бесит. Телевизор, который он забыл выключить вечером, все еще работает. На нем помехи — ведущая утренних новостей то появляется, то наполовину пропадает, сжираемая черно-белыми полосами. Отвратительно. Упавшая бутылка джина слегка меняет положение, когда он спускает ноги на пол, и делает пару прокатов обратно в его сторону. Муха продолжает жужжать над ухом, когда он бредет к холодильнику в поисках пакета молока. Оно на вкус не то чтобы прокисшее — просто неприятное. Теплое и с легкой кислинкой. Кажется, этот пакет он купил еще позавчера и забыл сразу поставить в холодильник, и то простояло на столе почти до вечера. «Мэтт, не забудь позавтракать, тосты на столе». Он смотрит на стол. Ничего. Муха садится на его край и шустро ползет вперед — по направлению к засохшей капле кетчупа. Мэтт замахивается и ударяет ладонью. Вытирает ее о штаны и бредет обратно в гостиную. Не забудь позавтракать. Тосты на столе. Муха на столе. Его ладонь — на столе. Он усмехается и берет в руки пульт, начиная щелкать каналы. Где-то за пределами дома раздается взрыв — слишком тихий, чтобы подпрыгнуть, но достаточный, чтобы насторожиться. Мэтт глядит в окно пару секунд, а после возвращается взглядом к телевизору. — Говорят, нам осталось не больше двадцати четырех часов, — женщина на экране слегка склоняет голову, натянуто улыбаясь, — боюсь, это последний наш эфир. Пожалуйста, проведите оставшееся время со своими близкими. Черно-белая рябь. Белый шум. Мэтт раздраженно тычет пальцем по клавишам пульта, словно это может как-то вернуть картинку на экране. Бесит. Все вокруг — бесит. Он опрокидывает ногой журнальный столик и швыряет пульт в сторону окна. Пустая бутылка из-под джина у стены вновь вздрагивает, делает перекат туда-сюда и опять замирает. Проведите оставшееся время с близкими, блять. Мэтт смеется в голос, а затем сам пинает бутылку, отчего та отлетает в коридор, ударяется о косяк и разлетается на осколки. Один из них прилетает ему под ноги. Он смотрит на него, а затем медленно наступает сверху тапком; вслушивается в хруст. На холодильнике — магниты из разных стран. Таиланд, Камбоджа, Италия, Бразилия. Мэтт скользит взглядом от одной страны к другой. Будто путешествует. Будто ему снова двадцать пять, и у него вся жизнь впереди. Словно ни шагу назад. Из Азии в Европу, потом снова в Азию, а затем — в Латинскую Америку. Так здорово. Он улыбается. Море на единственной открытке посреди океана магнитов ни капли не поблекло. Все такое же синее, все такое же переполненное забытым желанием стремиться, все такое же запредельно далекое. А на обратной стороне все те же буквы, выведенные черной гелиевой ручкой: «Давай увидимся здесь снова, мой мир». Увидимся снова, мир. Мир, которому осталось существовать не больше суток. Мэтт стоит возле холодильника добрые полчаса, разглядывая свои тапки. Устал путешествовать. К черту эти магниты. — К Земле приближается комета, — радостно сообщала ведущая, — не стоит волноваться, она обогнет нашу планету на безопасном расстоянии, но вы сможете лицезреть поистине завораживающее зрелище! Комета. Мэтт не помнит, как ее назвали. Но помнит, что она раскололась на сотни обломков, которые прямо сейчас падают на Землю, хаотично стирая из памяти крупные города. Комета. Он переводит взгляд в окно и сразу же падает на пол, прикрываясь руками. Стекла вышибает взрывной волной; в ноздри забивается пыль и странный запах, напоминающий тухлую рыбу. Очередной осколок, но впервые — настолько близко. — Комета раскололась на части, — вещали по телевизору, — и самый крупный обломок достигнет Земли примерно через два дня. Специалисты сообщают, что столкновение будет подобно тому, что случилось миллионы лет назад, когда вымерли динозавры. — Мы все умрем, — со смешком говорил какой-то отвратительный мужчина в разрисованной тоге на другом канале, — вы разве не понимаете? Это Судный день. Никому его не избежать. Мэтт — попытался. Сходил в кладовку и вытащил из нее все бутылки спиртного, что только смог найти. Сначала хотел поджечь дом, но потом напился, а затем — снова рвался сжечь дом. Зажигалка — сдохла, а он — уснул на диване, разлив остатки джина на ковер. Ему нечего терять. Мир решил сгинуть? Флаг ему в руки. Пусть катится к чертям. Пусть взорвется и сгинет нахуй. Ему — плевать. Настолько плевать, что повторял бы это даже в Аду. Но потом прилетает муха. А он — смотрит на нее, мечтая о пакете молока. Мухи давно нет, а Мэтт — сидит возле холодильника на полу и рвет штанины своих джинсов, окончательно психанув. Ткань — жесткая и дерет пальцы, но он старается, дергает ее, кричит, снова рвет. А затем падает на кафель спиной, раскинув руки. Взгляд вновь упирается в магниты на холодильнике. Мэтт в который раз ныряет в путешествие против своей воли, но это короткое блуждание в темноте заканчивается все одним и тем же. Море. Синее, с белой пеной на гребнях волн. Далекое. Бесконечное. «Давай увидимся». Они все умрут. Так или иначе, одним способом или другим. Конечный итог — одинаков для всех. Мэтт заставляет себя отвести взгляд от открытки, криво прикрепленной к холодильнику. Море, значит. Увидимся, значит. Ему это подходит. Это именно то, что нужно — перед этим блядским концом. Он наступает на стекляшки в коридоре и стягивает с себя домашнюю кофту. Где-то за пределами дома разносится очередной взрыв. Машина барахлит, выпускает клубы серого дыма; он проезжает на ней всего несколько кварталов, а затем глохнет на перекрестке. Он истерично ржет — какой толк быть механиком, если твое корыто подводит в самый неподходящий момент? — и тянется на заднее сиденье за рюкзаком, в котором нет почти ничего, кроме пары бутербродов, бутылки воды и открытки с морем. Море, да. Ему нужно к морю. Либо сейчас, либо никогда — это звучит предельно глупо в сложившихся условиях. У них в рационе сейчас одно лишь только «никогда». Мэтт хлопает дверью машины и сползает вниз по дверце, когда слышит выстрел. Один из десятков, сотен, тысяч, но этот — совсем близко. Страшно умереть, когда ты и так уже труп? Немного. Совсем чуть-чуть. Он поправляет рюкзак и немного передвигается вбок, выглядывая из-за капота. Он видит троих парней и машину, которая абсолютно точно на ходу. Он видит огонь в домах неподалеку, столб дыма вдали, что наверняка исходит от местного супермаркета. Он много чего видит одновременно за одну секунду, но его взгляд оказывается прикованным к машине, дверцей которой хлопают, громко смеясь. Браконьеры. Нет, стойте, так называют тех, что охотится на животных в запрещенных местах. Мэтт отклоняется обратно и глубоко вздыхает. Мародеры. Точно. Так их называют. Конец света лижет им пятки — самое время слететь с катушек. И они слетают. Вместе с ним самим, но он, если честно, предпочел бы валяться дома и упиваться в усмерть джином. Мэтт снова выглядывает из-за свой заглохнувшей машины и с облегченной улыбкой наблюдает за тем, как трое незнакомцев передвигаются дальше по улице и заворачивают за угол. Он собирается с силами, чтобы дернуть вперед по направлению к джипу, но резко тормозит, больно ударившись коленом об асфальт. Девчонка. Совсем ребенок — лет десять, не больше, — выскакивает из-за скопления мусорных баков и несется в сторону машины. А ее — словно поджидали все это время. Хватают поперек туловища, выскочив из-за угла и громко хохоча. Мэтт прячется обратно за свою бесполезную груду металла и закрывает глаза. — Нет! Пустите! Пустите меня! Детский визг звучит громче, чем взрываются осколки кометы, что достигают земли. Мэтт, закрывший глаза, жмурит их до такой степени, что становится больно. Таиланд, Камбоджа, Италия, Бразилия. Да, самое время попутешествовать. Самое время отправиться в путь. — Отличное развлечение на ближайшие пару часов. — А потом что? — А потом найдем новую развлекуху. Он крепко сжимает обеими руками лямку рюкзака и без конца повторяет про себя, словно мантру: «комета, комета, комета». Комета. Им всем конец. Если не сейчас, то совсем скоро. Какая разница, когда и как умирать, если счет пошел на часы? Ничего не имеет значения сейчас. Они все — ходячие трупы. Они все еще дышат, но на самом деле пережевывают землю своих будущих могил. Так какая разница? Он просто хочет увидеть море перед тем, как его легкие заткнутся и перестанут дышать. Он просто… он просто так сильно хочет еще хоть раз «увидимся, Мэтт». Асфальт под рукой горячий, буквально плавится под прикосновениями. Такой теплый и шершавый, врезается мелкими камушками в ладонь. Мэтт выглядывает из-за машины и наблюдает за тем, как двое мужчин, перехватившие девчонку с двух сторон, утаскивают ее за угол. Она кричит и пытается лягаться ногами, но третий хватает ее за лодыжку, и следом по улице прокатывается визг. Мэтт знает, как завести машину даже без ключей. Он уверен, что в этом джипе достаточно бензина, чтобы проехать пару сотню миль. И он, конечно же, уверен в том, что искать его никто не будет — эти ублюдки просто найдут новую машину. Это же конец света. Здесь не имеет ценности ничего морального. Это личная анархия всего, что столетиями церковь называла дорогой в рай. Рая нет. Рай — оборвал мосты. Ангелы смотрят на тех них, что пытаются выжить. А Ад — открывает двери и предлагает лишнюю койку, чтобы переждать апокалипсис. Мэтт — отказывается. Потому что море, до которого он обязан добраться, никогда ему этого не простит. — Нет! Мышцы сжимаются раньше, чем он успевает подумать. Он судорожно вздыхает и давится воздухом, когда на голову падает несколько капель. Дождь. Бери, что дают, и проваливай. Хватай, что предлагают, и жри свои последние часы, подобно другим, давись и блюй на проезжую часть. Мэтта — тошнит. Он буквально глотает джин вперемешку с желчью, что рвутся из него толчками, когда он подбегает к чужому джипу и вздрагивает от очередного крика. Море — это не про ад. Никогда не было про ад. Мы все умрем. Мы все умрем, умрем, умрем. Мы умрем так или иначе, сейчас или потом. Мы умрем. Мы исчезнем в земле или будем раздавлены на проезжей части, потому что наше тело выбросили на дорогу. Мы умрем. Сгорим, растворимся в огне от удара осколка кометы. Мы исчезнем. Какая разница? Какая разница? Разница, разница, разница. Он жмурится. А потом достает из кузова джипа гаечный ключ, понятия не имея, что собрался с ним делать. — Отпустите меня! Отпустите меня, пожалуйста! Пожалуйста, прошу вас, не надо! За углом новомодного ограждения нет ничего, кроме классической дороги и дряхлой пальмы в горшке. А у Мэтта — весь еще не созревший ад в горле застревает, когда он краем глаза видит, как один из парней пытается содрать с ребенка шорты. И он со всей дури замахивается гаечным ключом. Даже не понимает, куда попадает своим паршивым замахом. Никогда не умел драться. — Беги! — только и может заорать он, когда осознает, что вонзил толстый конец гаечного ключа точно в плечо того мужчины, что держал девчонку за руки. Той — не нужно повторять два раза. Она визжит, со всей дури лягает другого парня по зубам и падает на мокрый асфальт, издавая истошный вопль. Похоже на крик умирающего животного. Мэтт, если честно, клетка за клеткой начинает отмирать следом. — Беги, дура! — орет он, когда чувствует, как его хватают на ноги и резко тащат на себя. — А ты откуда такой чудесный взялся? — над ним склоняются. — Чего драться-то сразу? Хотел все себе забрать? Мэтт моргает, пытаясь избавиться от капель дождя, что дробью бьют ему прямо по глазам, и яростно мотает головой. Его хватают за рубашку и рывком поднимают на ноги. — Да ты посмотри, какой лакомый кусочек, — шепчут ему на ухо, и другой мужчина встряхивает за волосы девчонку, что так и не смогла вырваться до конца. Все было зря. Он не сможет увидеть море. Все зря. — Нам на всех хватит, парниша. — Она просто ребенок, отпустите ее, — хрипит Мэтт, когда его хватают за горло и крепко сжимают. — Отпустить? — удивляются ему в ответ. — Но так же никакого веселья перед концом света. Девчонка кричит, дергает ногой, попадая тому, кто ее держал, по лодыжке, за что получает кулаком по лицу. Мэтта трясет. Он смотрит на то, как слезы ребенка мешаются с кровью, что вытекает из ее носа, и трясется. Нет. Нет, ему пока рано в Ад. В Рай — тоже. Туда ему мосты закрыты навсегда. Он кричит и изо всех сил рвется вперед. Чувствует, как хватка на воротнике его рубашки слабнет от неожиданности. Гаечный ключ — совсем рядом. А еще рядом охотничий нож — валяется в двух шагах от, но ему не дотянуться. — Ах ты мразь! Его пинают по животу до того, как он успевает подняться. Это больнее, чем показывали в фильмах. Мэтт орет и давится вздохом, сгибаясь пополам, снова орет, когда удар повторяется. Из легких выбивает не воздух, из них выбивает всю душу. — Захотел сдохнуть пораньше? Да пожалуйста! Следующего удара не следует. Он разжимает глаза и следом на автомате дергается вперед, когда видит мужчину, что его пинал, валяющимся навзничь. Мэтт хватает гаечный ключ и наносит удар, все еще валяясь бесформенной кучей. Ударяет еще раз. Размахивает руками, попадая по чьим-то ногам случайно, и кричит так громко, что его точно слышно во всей округе. Удар, еще один, еще, снова удар. Махать во все стороны. Сильнее, агрессивнее. Ударяй, бей, спасайся, если не ты, то тебя. Ударяй, ударяй, убивай. Блять. Он перехватывает за рукоятку охотничий нож, которым девочка размахивала во все стороны. Она — визжит, вырывается, плачет, просит ее отпустить. И ее руки — продолжают дрожать в такт сердцу, что приказало всех убить. — Успокойся! — орет Мэтт, но его не слушают. У него вывихнуто плечо и к новым царапинам добавляется порез на шее, когда он в последний момент отклоняется от чужого взмаха рук. Девчонка визжит, разжимая рукоятку ножа, и начинает рыдать, а он — просто не понимает, что делает здесь. Кто он — не понимает тоже. — Идем, быстрее, — зовет Мэтт, когда она затихает. — Давай потом драться будешь, хорошо? Не успевает и шага сделать. Его хватают за щиколотку. Он едва не падает от резкой остановки, но удерживает равновесие. Небо над головой — отвратительно серое. Как обычно. Оно такое, каким он привык его видеть. Дождь успокаивается, но у него внутри накатывает приступ ненависти ко всему миру новой волной. — Ты сгниешь, — плюются в Мэтта кровью, — ты сгниешь в дерьме, тварь ты паскудная. Я вас найду и уничтожу. Я клянусь, я вас уничтожу. Голова — совершенно пустая. В ней нет ничего. Только белый лист. В голове лишь белый шум и бесконечно повторяющееся «ты в аду, ты в аду, ты в аду». Мэтт рвется в сторону и ударяет гаечным ключом. Ударяет еще раз. Бьет снова и снова, бьет даже тогда, когда ему на лицо прилетает ошметком чьих-то мозгов. Размахивается руками, ударяет раз, ударяет два. Перед ним — каша из крови, костей и мяса. Он — замахивается в очередной раз, но его руки перехватывают. Гаечный ключ опускается вниз измазанным в крови; звонкого удара нет, потому что конец инструмента падает точно в ошметок чужой плоти. Удачно, мягко, ведь так и надо. Правда? Мэтт глупо улыбается. Нахуя ему все это? Он просто… хотел умереть, глядя на море? Хотел быть там, где его ждут. А это — что? Кажется, он только что убил человека. Нет, не так. Он его уничтожил — размял его мозги в жижу. Мэтт роняет гаечный ключ. Кто-то хватает его за плечо; он оборачивается, не чувствуя внутри совершенно ничего. И видит перед собой ребенка, которого зачем-то кинулся спасать, хотя в этом не было и нет совершенно никакого смысла. Они ведь и так совсем скоро умрут. Все они. В чем был смысл? В чем же. Его тянут за рукав рубашки, и он поддается. Бежит в сторону джипа, который собирался угнать еще пятнадцать минут назад и уехать на нем в гордом одиночестве навстречу прошлому себе, которого давно уже пора похоронить в земле. Ключи предсказуемо болтаются прямо в замке зажигания. Ведь никому нет дела до угнанных тачек. Если бы был шанс выжить — возможно, но сейчас? Сейчас — тоже. И Мэтту должно быть. Он заводит машину и так резко топит педаль газа, что девчонка, пристроившаяся на соседнем сиденье, коротко взвизгивает, схватившись обеими руками за ремень безопасности. Дождь заканчивается. Успевает смыть лишь часть гари и грязи с дорог. Одновременно ужасает и восхищает то, как быстро люди успели заполнить улицы своим дерьмом всего за пару дней. Словно уже смысла не видели в том, чтобы его скрывать. И просто позволили всему самому темному разлиться вокруг, будто ведру с краской. Он ничего не понимает. Ведет джип на автомате, объезжает другие брошенные машины, опрокинутые мусорные баки. Несколько трупов. Мэтт едет вперед и ничего не понимает. Он знает, куда ему нужно, но не знает, почему не отпустил ситуацию и не дал умереть другому человеку, которому, как и ему, осталось совсем немного. Девчонка молчит. Даже в окно не смотрит — только на свои руки, перепачканные в крови. У Мэтта — такие же, и они неприятно липнут к обитому кожей рулю. Он вспоминает о своем рюкзаке, который бросил, и истошно щурится, чтобы не заплакать. Кажется, все его воспоминания о море так и сгорят в городе, где он жил последние пять лет. Вместе с потертой открыткой, спрятанной в потайном отделении рюкзака. Они выезжают из города вместе с тем, как последние дождевые капли ударяют по лобовому стеклу. Самая крупная из них грузно течет вбок и врезается в один из дворников. Мэтт выключает их и поочередно медленно вытирает каждую из ладоней о штаны. Совсем не помогает избавиться от отвратительного ощущения липкости на пальцах, но зато помогает немного успокоиться. — Тебя как звать? Девчонка вздрагивает и инстинктивно прижимается к двери; скребет ногтями по ремню безопасности, который так и не выпустила из обеих рук. — Эшли. — Ты почему одна? Где твои родители? — Мэтт хмурится. — Я… — она громко сглатывает, — я была у бабушки, но она… Я просто хотела… — чужой голос стихает. Он ядовито ухмыляется: отчасти потому, что его смешит банальность ситуации, отчасти потому, что прекрасно понимает, откуда ноги растут. Она домой хотела попасть. Не самые удачные летние каникулы у бабули выдались, и правда. Наверное, эта бабуля прямо сейчас кормит червей, раз ее внучке пришлось едва ли не с голой задницей бежать к джипу, который она вряд ли даже смогла бы сдвинуть с места. — И ты что? — он бросает на нее быстрый взгляд, возвращая внимание к дороге. — Решила, что сможешь вести машину? В десять лет? — Мне одиннадцать, — обиженно перебивает его Эшли. — О, это, конечно, все меняет, — язвит он. — Говно твоя затея была, я тебе так скажу. Знаешь, что с такими, как ты, делают на пороге конца света? Думаю, ты уже догадалась, — продолжает злиться Мэтт. — Ох, прости, я говорю про конец света. Ты же знаешь, что это такое? Эшли угрюмо молчит; ее все еще мелко колотит, но она всеми силами пытается это скрыть, держась обеими руками за ремень безопасности. Ни черта не помогает — Мэтт прекрасно видит ее дурацкие конвульсии даже боковым зрением. А следом вздыхает. Боже, она же просто ребенок, который хочет увидеть родителей. А он накинулся на нее, как больной психопат. — Спасибо, — слышит он тихое, но уверенное. — А? — немного теряется Мэтт. — За то, что помогли мне, — Эшли громко втягивает в себя сопли, — спасибо. — Да боже, — шепчет он, сворачивая с главной трассы, которая завалена брошенными машинами. И вдруг чувствует такое отвращение к себе. Не только потому, что начал сливать свой негатив на незнакомого ребенка, но и потому, что позволил себе слабость — совершенно неизвестную, незнакомую. Ни разу с ней не сталкивался за всю свою жизнь. Мэтт никогда не мог сказать про себя, что знает, что такое сострадание. Он переживал за своих близких. Он мог посочувствовать друзьям. Он мог помочь бабуле перейти через дорогу. Но Мэтт никогда не пытался помочь кому-то, о ком не знает совершенно ничего. Особенно — если в этом нет никакого смысла. Зачем спасать того, кто скоро и так умрет? Дело ведь не в том, что этот кто-то — ребенок. Они молчат почти целый час; Мэтт ведет машину, то и дело поглядывая на индикатор топлива. Навигатор предсказуемо не работает, потому что спутниковая связь пошла по пизде. Он врезается взглядом в каждый из указателей, которые встречаются по пути, но по ним так сложно ориентироваться — особенно сейчас, когда мозги дали сбой по всем фронтам. Мэтт даже ни разу не был в этих краях. И ему и не нужно. Просто позвольте доехать до моря. Он почти забывает про нахождение в машине кого-то еще, но в какой-то момент Эшли возится на соседнем сиденье и смотрит на него до того прямо, что ему становится неуютно. Мэтт немного сбавляет скорость и недовольно интересуется: — Что? — Куда мы едем? — Это имеет значение? — Наверное, — девочка опускает голову и начинает дергать себя за длинную косу, перекинутую через плечо, — наверное, имеет. Я не знаю. — Раз не знаешь, то зачем спрашиваешь? — Мэтт объезжает горящую машину, мельком разглядывая толпу парней на обочине, и едет дальше, даже не думая останавливаться. — Просто я хотела… — Эшли поджимает губы, — увидеться с родителями. Он делает глубокий вздох; смотрит на наручные часы. Часов десять осталось — не больше. Он имеет полное право высадить ребенка на обочине и сказать, мол, дальше ты сама за себя. Он имеет полное право послать все к черту и «один за всех, и все — это ты». Мэтт может сделать что угодно, потому что приоритеты он для себя расставил уже и менять ничего не собирается, но внутри колет так болюче и неприятно. Эшли смотрит в окно, а ему — тошно становится. И немного завидно. Потому что даже сейчас, когда Земля готовится сгинуть в огне и стать пеплом, который космос сожрет тысячами черных дыр, у кого-то есть родные. Которых они увидеть хотят. И это — их последнее желание. Как и у Мэтта, если честно. У него последнее желание такое же — родных увидеть. — Ну и где твои родители? — спрашивает он. Отчасти потому, что интересно, отчасти потому, что чувствует глупую ответственность. — Почти у побережья, — Эшли смотрит на него с надеждой, — это довольно далеко отсюда, но… — она неловко подбирает ноги, — я подумала, вдруг и вам туда надо. Мэтт усмехается. Почти у побережья, значит. Не совсем море, конечно, но он еще успеет. — Вы женаты? — спрашивает вдруг девочка, вводя его в ступор; он непроизвольно глядит на обручальное кольцо, которое так ни разу и не снимал. — Да, — просто отвечает Мэтт. Ждет, что его спросят о чем-нибудь еще, и почти начинает вскипать на автомате — словно защитная реакция, начинающая действовать отдельно от него, — но Эшли кивает только и смотрит в окно. Объяснимо. Детям не интересны подобные вещи. И они не могут сразу распознать то, что очевидно для взрослых. Мэтт переключает скорость, выехав по удаче на совершенно пустую трассу. Все, что ему нужно сейчас — это добраться до пункта назначения как можно скорее. Через пару часов он позволяет себе затормозить на окраине какого-то городка. Очень долго таращится на панель передач, раздумывая, как лучше поступить — пойти одному или. В итоге он вытаскивает Эшли из машины и вручает ей гаечный ключ, которым совсем недавно забил кого-то насмерть. Решает, что оставить этого ребенка одного уже не сможет. В разгромленном супермаркете есть люди, но никто не обращает на них внимания. Всем плевать. Всем плевать не только на них, но и на то, убьет ли их кто-нибудь случайно, выстрелив не в ту сторону. Человечество пошатнулось и перестало быть самим собой. Кто-то — позволяет демонам внутри взять верх, кто-то — тихо сдается, забившись в угол. Мэтт не знает, к которым себя отнести. Решает, что ему пока рано определяться. Они из супермаркета выносят всего ничего: несколько яблок, два сникерса и большую бутылку воды. Есть хочется, но еще больше хочется перестать определять себя своими же желаниями. Особенно, если те — чисто физические. Эшли шуршит оберткой шоколадки, громко чавкает, то и дело расплескивает воду из бутылки. Мэтт мельком поглядывает на нее, и чувство такое странное внутри возникает. Не чувство даже — вопрос. Почему у него нет детей? Правильным это было решением или нет? Он на ходу срывает обертку второго сникерса и думает, что правильным. Потому что Мэтт никогда бы не захотел, чтобы его дети очутились в этом аду. — А вы знаете, как комету назвали? — Эшли трет одно из яблок о футболку. — Понятия не имею, — отзывается он, — да и плевать мне как-то. — Андромеда, — его будто не слушают совсем. — Я помню, как мы в школе проходили греческую мифологию, и там говорилось, что Андромеда была дочерью какого-то царя. Ее решили принести в жертву чудовищу, чтобы в мире воцарился порядок. — И как, помогло? — Мэтт о греческой мифологии помнит ровно нихуя. — Андромеду спасли, — невпопад говорит Эшли и откусывает огромный кусок от яблока. — А с миром что? — Видимо, ничего. Ничего. Символично, наверное. С их миром — ничего. Совсем-совсем ничего. Пизда миру этому. Зато Андромеду — спасли. Мэтт, притормаживая перед поворотом, раздумывает о том, сколько раз в этой жизни он делал выбор в сторону чего-то, что губило другое. И понимает, что сосчитать не может. Безропотно хочешь сделать счастливым другого — медленно губишь себя. Хочешь быть счастливым сам — уничтожаешь все, что связывало тебя с прошлым. И перехода будто нет. Словно нельзя сделать счастливым и себя, и всех вокруг. И ты замыкаешься в осознании, что выбора не существует: либо одно, либо другое. Почему мир не дал возможности золотой середины? Или ты сам себя ее лишил? Ведь так и есть? Любой возможности ты лишаешь себя сам, но никогда — мир. Мир — существовал и будет существовать даже после того, как рассыплется на части. Он ни в чем не виноват. Он просто — есть. А вот ты — скоро исчезнешь. — Где именно твои родители находятся? — спрашивает Мэтт спустя еще час тишины. Сам не понимает, зачем и для чего. Эшли мгновенно оживляется. — Знаете городок на побережье? Он там один всего, — тараторит она, — они на востоке этого города. Совсем недалеко от моря, клянусь! Оттуда его даже видно! — С чего ты… — его самую малость контузит, — с чего ты взяла, что мне надо увидеть море? — Просто я подумала, что вам в ту же сторону, — Эшли потупляет взгляд, — ну и как бы… вряд ли вы бы стали ехать туда только из-за меня, вот я и… — она окончательно теряется, совсем по-детски сложив лодочкой ладони на коленях. — Возможно, так и есть, — соглашается Мэтт. — Там ваша жена? — мгновенно вскидывает девочка голову. У него нет сил уже ни на что; он глядит на ребенка с двумя растрепанными косами, испачканными в грязи шортами и таким взглядом — полным не то что необходимости, потребности, — и начинает сомневаться в большинстве решений, что принял в этой жизни. Ни одно из них не сделало ему лучше. А все не принятые решения — стали одним из многочисленных гвоздей, что вгоняют в крышку гроба. Не посмертно. — Да, — легко улыбается Мэтт и переводит взгляд на дорогу, — там моя жена. Всегда будет. «Давай увидимся здесь снова, мой мир». Около двух часов они почти не разговаривают; Мэтт едет вперед по наитию, полагаясь на одни лишь указатели. Однажды останавливается у пустой заправки, которая все еще работает, и заправляет машину. Эшли все это время наворачивает круги рядом с гаечным ключом наперевес и выглядит больше забавно, чем устрашающе. До конца света — буквально ничего. — Вот там направо! — тычет девочка рукой прямо в лобовое стекло. — А затем еще раз! Мэтт не понимает, что он делает. Зачем везет незнакомого ребенка к родителям, хотя море — вот, рядом совсем, даже по окну мазнуло блеском волн на одном из поворотов. Зачем отодвигает на второй план то, что ему сейчас важнее всего на свете, и хочет помочь тому, кого никогда в жизни не видел. Ребенку ведь. Совсем ребенку. Но ребенок этот в какой-то момент опасливо в глаза заглядывает и спрашивает: — Она ведь не здесь? Мэтт едва не вдаряет по тормозам от неожиданности. — Ваша жена, — Эшли выглядит так, словно готовится заплакать, — она ведь не тут? — Нет, — он притормаживает на повороте, — не тут. Она умерла год назад. Я просто хотел доехать до места, которое она любила больше всего на свете. — До моря? — До моря. До конца света — меньше часа. Мэтт — паркует машину возле старых ворот. И долго разглядывает грунтовую дорогу, что следует дальше за ржавыми воротами, совершенно теряясь. Не понимает. Эшли выпрыгивает из машины наружу и бежит немного в сторону. Ему не остается ничего, кроме как последовать за ней. Пролезть в узкий лаз в ограждении. Упасть вперед, ударяясь коленями о мягкую землю. До Мэтта доходит лишь спустя пару минут, когда он провожает взглядом уже пятое надгробие. Рассматривает десятое и самую малость проваливается ниже, чем закопаны все, кто находятся здесь. Его так тошнит, что почти нет сил сдерживаться. Небо над его головой — грязно-красное. Кладбище. Он — на кладбище. Эшли — петляет меж могил и целенаправленно бежит вперед, медленно, но уверенно взбираясь на холм. Мэтт следует за ней, боясь оглянуться назад; чем выше, тем лучше отсюда видно море. А его правда видно — Эшли его не обманула. Мэтт издалека видит, как девочка подбегает к двум стоящим рядом надгробиям. Замирает на месте. Он застывает тоже. Поднимает взгляд к грязно-красному небу и спрашивает про себя, почему так. Для чего и зачем. Почему он здесь. И почему ему так больно за этого ребенка. Она хотела увидеть родителей перед смертью. Что за жестокость такая, что даже дети знают, что смерть — это нечто неизбежное? За которой — нет ничего? А на пороге пустоты так хочется еще раз увидеть родных. Мэтт — понимает. А еще понимает, что Эшли давно перестала быть ребенком. Они вдвоем совсем рядышком будут — оба одинокие. Те, кто потерялся. Те, кого потеряли. Есть ли смысл быть человеком тогда, когда людей уже не остается? Эшли оборачивается на него со слезами на глазах и улыбается. Мэтт находит ответ только сейчас. Когда кажется, что спасать уже некого, ты всегда можешь спасти хотя бы одного — себя самого. Спасти то хрупкое, что и делает тебя человеком. Жарко. Небо — уже не грязно-красное, оно — почти черное. Он — жалеет о море. Жалеет, но. Мэтт выпрямляется и заставляет себя обернуться. Глядит вдаль. Видит вдалеке волны, ставшие багровыми. Но будь они хоть красными, хоть синими — море останется морем. Мэтт видит его, он чувствует, как его ступни зарываются в песок на берегу, как вода касается его кожи. Чувствует рассвет и запах тины. Он — чувствует. Мэтт ненавидит того, кем он был всю свою жизнь, но вдруг начинает любить того, кто он есть сейчас. Любить — больно. Даже самого себя. Взгляд — прикован к кровавому морю; на губах — расцветает улыбка. Прости, думает он, я так и не смог увидеться с тобой у моря. Наверное, потому, что море — это ты. А тебя — больше нет. Эшли берет его за руку и тянет на себя, заставляя присесть. Вокруг становится ярко настолько, что уже ничего не видно больше. Мэтт обнимает Эшли и закрывает глаза, не в силах перестать улыбаться. Еще увидимся, мир.