Глава 26.

       Лицо, казалось, заиндевело. Слезы скатывались вниз по щекам и обжигали кожу. Родные стены не помогали, напротив, они жгли остатки моих чувств каленым железом. Больше всего я мечтала о том, чтобы закрыть глаза и проснуться в какой-нибудь новой жизни. Такой, чтобы я была там кем угодно, только не Олесей Афанасьевой — только тогда в моей — ее жизни — не будет и Семена Юрьевича.       Услужливая память зачем-то подбросила очередное яркое воспоминание — взгляд Игоря Сергеевича, которым он смотрел на Риту в последние недели своей жизни. Он, конечно, не знал ничего, но будто чувствовал, что пора прощаться. Жаль только, что настоящего прощания у них с Ритой так и не случилось.       А может, и не жаль: прощаясь с человеком, мы должны его отпустить. Вряд ли у Риты хоть когда-нибудь получится это сделать по-настоящему.       — Когда не стало Игоря Сергеевича, — пересохшими от слез губами, не решаясь даже взглянуть на Семена, произнесла я, — ты сразу меня отпустил. Еще в самолете, когда мы летели в Новосибирск. Знаешь, я не так быстро это осознала, но зато быстро почувствовала. Когда в отеле, уже после похорон, ты взял меня за руку, между нами больше не было тепла, один только кромешный холод.       Больше мне нечего было ему сказать. Рука болела, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тошнотворным чувством пустоты, которое рвало душу в клочья. Что избавит меня от этого?       — Олеся, — он с ненужной, обжигающей нежностью дотронулся до моей руки, — тогда мне казалось, что я поступаю правильно.       «Мы об этом уже говорили!» — хотелось закричать мне, но я не дала волю этим словам. Вместо этого, открыв глаза, я посмотрела на Семена — так, как смотрела на саму себя в зеркало в течение этих полутора лет: с презрением, с ненавистью, с тотальным не-узнаванием и непониманием, что вообще происходит. Он этот мой взгляд, конечно, выдержал, не перестал держать за руку, и я с горько покачала головой. Нет.       — Так нельзя, — отрешенным полушепотом изрекаю я. — Мне больно. Я не хочу, чтобы это продолжалось.       Только вот «это» — это что? Наши встречи? Его касания? Мои травмы? Мои слезы? Чувства? Что?       — Мне нужно домой, там Лиззи одна, — как будто совершенно невпопад бросила я. — Зачем мы вообще сюда приехали?       В родительской квартире я не была несколько месяцев — прежде всего из-за воспоминаний о том, что здесь было. И чем все это закончилось.       — Посчитал неправильным забрать тебя к себе, а от этой квартиры у меня остались ключи, — он ответил совершенно спокойно, и я усмехнулась. — Как только более или менее придешь в себя, я тебя отвезу.       Опираясь на здоровую руку, я села в постели и прислонилась спиной к изголовью.       — Поеду на такси, — категорично объявила я. — Нам с тобой уже пора попрощаться. Я устала и мне больно.       Хорошо, что он не стал уточнять, в руке ли дело. Потому что, по правде говоря, к черту эту руку. Болело внутри.       — В прошлый раз ты говорила про Хайрулину, помнишь?       В ответ — кивок. Помню, конечно, как забыть нашу баскетбольную звездочку?       — Она учится в медицинском университете.              Усмешка исказила мое лицо. Почти нараспев я произнесла:       — Да? А я думала, ее за большие заслуги в спорте подписали в команду медина!       И дело было не в том, что я как-то плохо относилась к бывшей сокоманднице — вовсе нет. Просто Хайрулина училась в университете, в котором должна была учиться я, да еще и играла в команде, в которую я сто процентов бы тоже попала. И тренировал ее не абы кто, а Семен Юрьевич. Жизнью, предназначенной для меня, жила совсем другая девочка.       — После вашего выпуска, — он отчего-то вздрогнул, — я проработал в школе еще один учебный год, но каждый день мне казалось, что это какая-то новая работа. Нет тебя, нет Игоря. Его смерть как будто отпечаталась на всех — даже на людей, которые не особо с ним контактировали. Фотографии медалистов разместили прямо над фотографиями лучших учителей, и Ритин снимок оказался над портретом Игоря. Каждый день, проходя мимо, я думал о случившемся.       О том, что мне все еще периодически снились похороны Игоря Сергеевича, я решила промолчать.       — Трагедия Риты и Игоря, впрочем, не была для меня главным потрясением. Все дело в тебе. — Семен отпустил мою руку, и как-то сразу стало холодно. — Тебя пришлось отпустить, и пусть физически в моей жизни Олеси Афанасьевой не осталось, во всем остальном — везде только ты.       Слишком сладко все это звучало. Вздрогнув, я покачала головой.       — Настолько меня было много, что решил разбавить Алисой? — сразу же спросила я и, поймав его удивленный взгляд, напомнила: — У нее в соцсетях целая коллекция фотографий с тобой. Сколько там прошло после того, как ты меня бросил? Недели две-три? Быстро же вы воссоединились!       И только сейчас, когда эта фотография встала перед моими глазами (я запомнила ее до таких мельчайших деталей и могла бы нарисовать), внутри что-то будто вспыхнуло. Вне себя от злости и боли я села ближе к Семену — так, что я теперь оказалась выше. Глядя в его серые глаза, я спросила:       — И чем же она лучше?       Ответ мне, конечно, не понравился. И не подошел.       — Я никогда вас не сравнивал.       Очередная моя усмешка, а потом то, о чем я точно должна буду в будущем пожалеть — невесомое прикосновение к его щеке.       — Что-то все же в ней есть, — настырно продолжила я, — иначе ты бы не вернулся туда.       — Олеся, — он тяжело вздохнул, — я никуда не возвращался. У нас с Алисой слишком много общих друзей, чтобы игнорировать ее. Та фотография, о которой ты говоришь, она с какого-то Дня рождения.       Какая разница?       — Мне все равно, — я села еще ближе. — Ты с ней, а не со мной. И плевать, чей там был праздник.       — Сейчас я с тобой.       — А потом? — я отдернула руку и спросила еще раз: — Через час, два? Завтра? Спустя месяц?       На этот вопрос не существовало идеального ответа, и мы оба это понимали. Я не нуждалась в клятвах и не желала признаний. И будто бы точно осознавала: да, без Семена было сложно, но жизнь при этом имела какие-то четкие очертания. Было больно, но понятно.       — Я пришел работать в медицинский университет только потому, что хотел найти там тебя.       Бам! Слишком сильно дернув здоровой рукой, я умудрилась скинуть с прикроватной тумбы фоторамку. Стекло ожидаемо разбивается.       — Занятный план, — произнесла я с почти что ухмыляющейся гордеевой интонацией. — И встреча была бы хороша.       Семен сел чуточку дальше, я снова прижалась спиной к изголовью постели.       — Да, звучит глупо, но я…       — Знаешь, маленькой несовершеннолетней дурочкой в этих отношениях была я, а ты ведешь себя так, будто эта роль отведена тебе. Так нельзя поступать с теми, кого ты якобы любишь, Сема. Нельзя бросить, а потом как будто случайно оказаться преподом в моем вузе. Нельзя держать про запас Алису и давать ей ложные надежды. Так не поступают взрослые люди. Это какая-то ужасающая, мерзкая инфантильность.       Каждое следующее слово звучало все жестче, но во взгляде Семена совершенно ничего не изменилось. Он будто ждал того, что сейчас происходило, и полностью оказался к этому готов.       — Ты права во всем, Олеся. Так нельзя. — Семен тяжело вздохнул и встал с постели. — Поехали, я тебя отвезу домой.       Покачав головой, я ответила:       — Сказала же — поеду на такси, так что ты можешь сбежать прямо сейчас, — я развела руками. — Никто тебя не держит.       Но Семен был несогласен со мной. Помедлив всего лишь пару секунд, он подошел поближе, склонился надо мной и оставил на моей щеке невесомый, но полный горечи поцелуй.       — Я больше не сбегу, Олеся. Скоро ты в этом убедишься.