Перезаряжай

И снова сошлись они в поединке. Извечные противники. Враги. Злодейка с гранатами и пулемётами и Мальчик-спаситель, что спас всех, кроме неё. Среди всех красок города ты выбрала чёрный цвет Снова по разные стороны войны, что началась задолго до них и закончится уж точно не ими. Снова, глаза в глаза, око за око, зуб за зуб, сердце за сердце. В её глазах огонь, безумие вперемешку с отчаянием. В его – сожаление и искра, что раньше ярким пожаром любви к синим волосам пылала, сейчас только потухшим взглядом в карих радужках на длинные косы глядит, пытаясь память пресловутую стереть. Она, смехом сумасшедшим заливаясь, друзей его, как комаров, перебьёт и дальше пойдёт, забыв, будто что-то незначительное, а он будет хоронить их всех вместе с памятью о ней. Её светлой улыбке и мелодичном смехе, что сейчас скрипучим хриплым звуком по полю боя разносится, тупым ржавым ножом в сердце впиваясь, слух противным скрежетом разрезая. Похоронит вместе с любовью, что вирусом смертельным по телу разливается, ублюдским теплом разносясь по венам в противном напоминании о прошлых ошибках. Сказала что я солнце, но я мёртвый рассвет Но помнить будет и в памяти каждый момент хранить, вознося на небеса глаза её и эти волосы, что во снах преследуют противным шлейфом голубого, порохом для его мозга, поджигая в нём эту агонию раз за разом, стоит только ему одному остаться, воспламеняя в груди эту суку, что другие воспевают в стихах и серенадах под окнами у возлюбленных. Она бы в него гранату кинула, появись он под её окном. Разбивай все зеркала, ведь так сказали мне демоны Он раны потом зализывать будет в убежище, о ней вспоминая. Как двигалась, словно молния, в этом смертельном танце, опаснее урагана, мощнее цунами, страшнее смерти. Скар спросит потом, почему он столбом стоял, не сражаясь, а Экко ответит, что-нибудь, чтобы выкрутиться и не признаваться в жестокой правде ни лучшему другу, ни, тем более, себе самому. Она будет в его снах фантомом. Преследовать, о себе напоминать. Галлюцинацией в каждом тёмном углу, синим всполохом в мыслях, ярким напоминанием о единственной радости былой жизни, что сейчас адским пламенем обратилась, его личным демоном, жуткой тупой болью в сердце, ржавым ножом по сонной артерии. Вены его на руку намотает, в карие глаза смотря, всю его агонию до капли выпивая с наслаждением и причмокиванием, а он и рад будет ей всё до капли отдать, только бы к нему вернулась. Он бы забрал, он бы каждую смерть от её руки простил, лишь бы снова её улыбку счастливую увидеть, смехом заливистым напиться и в забытье улететь. Перезаряжай, выстрели в спину Он нервом оголённым обернётся, психопата внутри пряча, ибо нет более мальчика, что небо на землю спустит и к ногам лучшей подруги притащит в дар, любовь свою доказывая, защитит от чего угодно, даже, если сам слаб ещё, лишь бы не она под удар попала, потом с синяками счастливый домой вернётся, родителям рассказывая, что защитил, уберёг, спас. Не защитил, не уберёг, не спас, когда действительно нужно было. Когда самый сильный и страшный монстр появился, он почувствовал себя действительно маленьким мальчиком, что не справился бы. А когда решился, было поздно. Нет более его лучшей подруги, его личного голубого неба, что только в Пилтовере такое же голубое, в Зауне серой тучей смога и химикатов спрятанное. Она его не узнает, – лицо ведь за маской не видно, — и стрелять будет, как в детстве, только вместо вырвиглазной краски настоящие пули. Он знает, из него такие несколько раз вытаскивали. За то, что я любил тебя лишь наполовину… А он взгляда отвести не сможет от фигуры изящной, что, словно в своей стихии, в этом бою превосходит любого из Поджигателей, разбивая их в пух и прах, будто это вовсе не кровавая баня, а детская игра, в кои они играли на грязных улицах Линий. Следит за ней украдкой, от силковских приспешников отбиваясь, хорошенько получая иногда, ибо взгляд его к синим косам прикован, в вечном плену у голубизны её безумного, но всё ещё родного взгляда. Она после сражения по полю битвы пройдётся, интересные игрушки противников находя, что лидер летающих гадов лично создавал, с гордостью оснащая свой отряд оружием. Она посмеётся с примитивности и заберёт с собой. В качестве деталей для нового оружия сгодится. Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире Он похоронит подругу детства и с головой в войну окунётся. Спасёт всех, кого сможет, ибо её спасти не смог. Оставит её портрет вместе с остальными, кого теперь только в воспоминаниях видит, глубокой ночью перед сном, когда ничто более отвлечь от горечи прошлого не может, и снова с головой в работу уйдёт, только бы эти лица не вспоминать. И глаза. Голубые, как чистейшее небо. Косы её, что морскими волнами колышутся, взгляд приковывая. Забудет её и возненавидит. Но не больше, чем себя самого. Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая Взгляд его более за косы не цеплялся, только в попытке найти цель для удара, чтобы врага обезвредить. Голубой более в глаза не бросался, рак раньше, ярким маревом, синим ураганом, в плен не захватывал, не гипнотизировал. Голубой более не напоминал о хорошем. Голубой теперь символом опасности в голове обозначался. Страх вызывал, предвкушение скорой битвы. Напоминал наркотический пурпурный, вызывая только отвращение и желание уничтожить. Вылечить, вырезать из груди, будто вирус, паразит. Стираешь всё из памяти легко и безболезненно Они вновь сойдутся в поединке, еле смерти от рук противника избежав, чтобы в следующий раз друг на друга оружие направить, с вызовом смотря, и сразиться снова, за долю секунды до неизбежного уйдя от шальной пули или размашистого удара поджигательской биты. На дно залечь, раны залечивая, и ждать следующей возможности с главным врагом покончить, чтобы так свою личную клятву и не исполнить. Снова ждать. И я с оскалом каменным глотаю это месиво Он друзьям клянётся, что однажды покончит с ней. Убьёт. Уничтожит. Вывернется наизнанку, но доберётся до неё, покончит с ней и забудет. Только Скар, на лучшего друга глядя, в карих радужках ложь увидит, отблеск сожаления и слабой искры, что в детстве ярким пожаром горела, сердце грея и кровь по венам разгоняя, сердцебиением волнение выдавая, стоило только голубым глазам с синей косой в поле зрения объявиться, и улыбка на обычно суровом лице вастайи сочувствие на секунду показала. Он не упоминал этого. Никогда. Только появлялся рядом с лучшим другом после каждой битвы с синими косами и силковскими гадами, чтобы в немом диалоге поддержать и плечо подставить, если взгляд карий уловить сможет. Они заговорят о чём угодно: о планах на убежище у могучего дерева, о будущих вылазках, поставках Шиммера, которым необходимо помешать. Только не о синих косах и портрете на мемориальной стене, что такими же глазами смотрит, как силковская принцесса. Я любил тебя в четверг, но есть семь пятниц на неделе Он пожалеет, он знает. Но стоять в стороне не может, поэтому летит по этому прокля́тому мосту к ней навстречу, битой замахиваясь, от этих её пуль отбиваясь, оскалившись, и останавливается напротив, расстояние между ними размером, кажется, с пропасть оставив. Ухмыляется, доставая секундомер и в немом приглашении призывая принять правила давней детской игры, в которую играл будто в другой жизни, будто не с ней. Перезаряжай, выстрели в спину Она в ответ с безумной усмешкой на притягательных губах приглашение принимает и, стоит только секундомеру противным писком сигнал подать, пускается в смертельный танец в паре с пистолетом. За то, что я любил тебя лишь наполовину Он в ту же секунду к этому танцу безумия присоединяется, ударами поражая, и остановится, увидев только кровь на её лице и такие родные глаза. Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире Она улыбнётся ему. Как раньше. Так тепло. Но с такой болью, будто прощается. Он щелчок оторванной чеки от гранаты услышит и поймёт. Она действительно прощается. Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая