Ошибка

      Кохаку нравится прикармливать животных и птиц, хотя Кабукимоно ругается. Говорит, они вытаптывают, выклёвывают грядки, а нам нужно делать запасы, сейчас еды в избытке, но зима, кажется, такая далёкая, наступит обязательно. Кохаку ему не верит. Сейчас же весна, до зимы ещё так долго. И всё же Кабукимоно каждое утро садится рядом, на крылечке, смотрит, как Кохаку рассыпает остатки зерна и крошки хлеба. Кохаку не говорит ему, но Кабукимоно как одна из этих птиц. Тоже сначала смотрела недоверчиво, прыгала себе на расстоянии, попробуешь подойти — тут же сорвётся прочь. А Кохаку её каждый день прикармливает тем, что с их скромного стола остаётся, и птичка подходила всё ближе, и ближе, пока не охрабрела настолько, что начала прыгать по ногам. Приручил. Кабукимоно он тоже приручил, но ему такое не скажешь — обидится. Кабукимоно видит в этом какую-то тяжёлую ответственность, которую Кохаку, если честно, понимает не до конца.       Кохаку смотрит на труп птицы, с которой он только вчера делился хлебом, которая доверчиво прыгала по его ноге и клевала прямо с рук. Завтра она уже не вернётся.       Труп свежий ещё, не воняет и не разлагается под самым пеклом солнца. Её поймал кот, которого тоже подкармливал Кохаку. Темный такой, длиннолапый и наглый. Не съел даже — всего лишь проигрался, а как только заметил Кохаку, сразу выплюнул и убежал. Кохаку кажется, что это жестоко. Кохаку смотрит на труп птицы и видит в ней свою судьбу.       Кохаку впервые осознает, что смерть — это не просто слово, далёкое и ненастоящее. Непоколебимая вера в то, что смерти не существует, а он, как следствие, будет жить вечно, жить так же долго, как будет жить сама вселенная, рушится, как рухнула жизнь птички в его ладонях. То что было фундаментальным законом мироздания, оказалось осколками под его ногами.       И он осознаёт. Что мама не просто покинула его, она умерла. Она не вернётся, она не сможет, даже если бы очень захотела. И сам он тоже, однажды, не вернётся.       Его постигает всепоглощающий ужас неотвратимого.       Кохаку трясет, по лицу катятся слёзы и не могут остановиться. Кабукимоно, услышав рыдание, взволнованно подбегает к нему, камнем падает рядом, хватает за плечи и трясёт с такой силой, что становится больно. — Что случилось?!       Его ногти больно впиваются в кожу, он склоняется над Кохаку, словно заслоняет небо. Кохаку смотрит в наполненные страхом глаза и понимает, что он тоже боится — но не смерти, а слез Кохаку. — Птичка... — сквозь слезы ика́ет Кохаку, не в силах выдавить из себя больше. От подкатившей к горлу желчи становится дурно.       Он видит это, когда Кабукимоно поворачивается, чтобы посмотреть на труп. Ощущает в расслабляющейся хватке на плечах. Видит в лице, с которого исчезают непонимание и страх, лице, лишенном того же осознания, которое поглотило Кохаку так же, как штормовые волны поглощают корабли и лодки, а потом вечность переваривают на дне морей. Лице наивном настолько же, как и его собственное.       Кабукимоно, успокоившись после ложной тревоги, смотрит на Кохаку осуждающе: мол, какую панику ты тут развёл, перепугал меня, а всё из-за чего. На его лице остаётся послевкусие тревоги, и Кохаку жаль. — Это же всего лишь птица.       Кохаку не может смотреть в эти честные глаза напротив, потому что понимает, что совершил ошибку. Осознание таранит на полной скорости, выбивая из лёгких весь воздух.       Как он мог пообещать Кабукимоно всегда быть вместе? Как Кохаку мог в собственной наивности его так жестоко обмануть?       Ведь Кабукимоно на самом деле не птица. Птицы, парящие в небесах, однажды неотвратимо разбиваются. Их плоть поедают животные и змеи, сквозь их кости летают мухи и растёт трава. А Кабукимоно переживёт много, очень много птиц, и Кохаку — одна из них. Кохаку разобьётся так же неотвратимо, как придет зима, которую предсказывал Кабукимоно. А Кабукимоно будет жить ещё долго-долго. "Всегда" Кохаку ограничено его человеческой жизнью, потому что сколько бы ему ни не было предначертано прожить, мало или много, для него это — всегда. Всегда, после которого мир продолжит жить, и Кабукимоно в нём тоже.       Кохаку понял, что не может исполнить обещание, но и признаться сейчас боится, и от страха каменеет, словно зверь перед хищником. Кабукимоно ведь справедливо разозлится, расстроится, начнёт винить Кохаку за обман, и может, даже накричит — а как иначе, когда душа болит сильнее тела. У Кабукимоно ведь есть сердце, даже если он сам в себе его не видит. И пусть бы Кабукимоно разозлился на него или накричал — но что если он никогда не простит или бросит Кохаку?       Кабукимоно сидит рядом с ним, смотрит на него с хрупкой нежностью, но воображение спрашивать не надо, оно само дорисовывает, как эта нежность искажается в неудержимую озлобленность.       Поэтому Кохаку молчит, а Кабукимоно не догадывается о его мыслях. Вместе они руками выкапывают могилку птичке, и Кохаку оставляет на ней красивый камушек. Кабукимоно внимательно наблюдает за Кохаку, будто он вот-вот разрыдается снова, а позже кормит вкусной стряпней. День продолжается дальше, так же, как и день до этого, и день до него. Будто вселенная не пошатнулась, будто всё осталось так, как прежде.       Кохаку совершил ошибку.