Halo

Он возвращается в Петербург ещё не звездой с обложки TIME, но близко. К сожалению, звезды имеют свойство не только стремительно взлетать к небесам, подмигивая смертным с заоблачных высот, но и падать. Иногда, едва спрыгнув с поезда Москва-Петербург. Северная столица приветствует Сергея яркими, издевательскими лучами летнего солнца. Он сходит на перрон, морщась от запаха копоти и пота, останавливается на полминуты. Его никто не встречает, но иррациональное желание увидеть знакомую чёрную макушку всё равно пульсирует в мыслях. Олег не знает, что он вернулся. Возможно, и не захочет узнать, но Сергей всё равно упрямо набирает знакомый номер, лавируя между пассажирами и их сумками. Номер недоступен уже полгода, однако надежда отказывается умирать. Сергей не знает, чем он умудрился так обидеть друга, что тот уже полгода его игнорирует и не отвечает даже на физические письма, но сдаваться он не намерен. Они поговорят, хочет того Олег или нет. Сергей недобро щурится в ответ своим мыслям, пока гул метро набирает ход. Он высаживается на Проспекте Ветеранов, прыгает в троллейбус и трясётся ещё полчаса, чтобы обнаружить, что однушка, которую они с Олегом когда-то снимали вместе и в которой он должен был жить до сих пор, уже несколько лет имеет новых арендаторов. От таких новостей неприятный холодок ползёт по позвоночнику, а после свивается скользким холодным угрём где-то в животе. Он сидит какое-то время на старой скамейке у подъезда, судорожно перебирая варианты действий, пока не решает сначала разобраться с сумкой – не таскать же её за собой – а после выяснить всё через военакадемию Хрулёва, откуда Олег уже должен был выпуститься. Снова час на дорогу назад – рубашка Разумовского уже насквозь пропиталась потом, поездом и ещё раз потом. Конец июня, полдень, он вываливается из Василеостровской, растеряв всю грацию и шарм. На улице нещадно печёт, а Сергей волочет за собой чемодан по слишком узким тротуарам и хочет найти Олега уже не ради того, чтобы обнять – нет, на Олега уже два часа как хочется наорать матом. Он закидывает вещи в первый подвернувшийся хостел, быстро принимает душ, смывая запах поезда и привокзальных шаверм, а после вновь выскакивает на улицу. То, как он выбивает информацию о Волкове из деканата военной академии, достойно экранизации. Полученная информация отдаёт тухлятиной. Разумовский раз за разом прокручивает разговор с секретарём деканата и раз за разом ему говорят, что Олег Волков бросил университет четыре с половиной года назад, хотя в телефоне Сергея огромная смс-переписка с обсуждением сессий и разных предметов. Ему хочется найти Олега и с размаха врезать ему кулаком, несмотря на полное неумение драться, однако солнце уже тонет в Финском заливе, а живот возмущённо урчит от голода. Он заходит в первое же кафе и наугад заказывает еду, вкус которой совсем не чувствует, а после возвращается в хостел и долго разглядывает потолок с верхней койки, съедаемый отчаянием, злостью и липким чувством предательства. Олег ему врал годами, а Сергей, как дурак, вёлся, верил. Разумовский вертится на жарком матрасе, мысленно спорит с бывшим другом, мысленно лезет в драку и мысленно же пытается принять новую реальность, где Олег – та ещё лживая мразь. На рассвете, когда духота чуть разбавляется прохладным бризом Невы, Сергей понимает, что ничего ещё не кончено. Он докопается до дна этой зловонной клоаки, ему надо хотя бы заглянуть Олегу в бесстыжие глаза и спросить: "За что?!" Этот вопрос преследует его все следующие дни. Злость клокочет, кажется, даже во сне. Он не понимает, что сделал не так, почему Олег не сказал ему сразу, что бросил университет, что ушёл в армию, почему не послал в открытую, если Сергей его так бесил. Возможно, зависть? Но ведь пять лет назад Волков сам чуть ли не приказал ему хватать комету за хвост, нестись через тернии к звёздам, вгрызаться в гранит столичных наук, пока на руках не окажется красный диплом МГУ. Сергей честно грыз, вспоминая слова друга, когда хотелось бросить всё. МГУ – его шанс, а "Вместе" – трепетно лелеемое детище, соц. сеть, вот-вот готовая потеснить блоги и форумы. Пять бессонных лет, он вернулся домой победителем с золотым тельцом на верёвочке. Они вот-вот станут неприлично богаты, он – как глава корпорации, Олег – как его телохранитель. Волков ведь всегда его защищал, с самых пелёнок их сиротского детства. Сергей – голова, Олег – кулаки, они – стая, они – команда, они – Вместе. Разумовский давит всхлип в зародыше и сжимает худые кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладоней. От хостела до логова военных он добирается на автобусе, прилипая спиной к неудобным сиденьям. Жара не отступает, кажется, становится лишь хуже с каждым днём. Душное, смрадное лето, воняющее затхлой водой питерских рек и каналов. На здание военкомата Сергей смотрит, как на личного врага. Цирк, устроенный им в военном комиссариате, ещё хуже недавних плясок в академии Хрулёва. Сергей думал, что МГУ и московский бомонд отучили его орать, как сирота-беспризорник, но питерские подворотни оказались коварней, а грозные дядьки в погонах перестают пугать уже на десятой минуте спора. Наконец, спустя несколько дней ругани и беготни по бумагомарателям, когда он уже чуть ли не с ноги выбивает дверь очередного офисного червя, всё кончается. Резко, больно и совершенно непропорционально тихо по сравнению со всеми предыдущими днями. Олегу Волкову не получится сломать нос с разворота или отбить грудь неумелыми кулаками. Олег Волков променял высшее образование на кавказские горы, а кавказские горы – на берёзы южного кладбища. Олег Волков больше никогда ни от чего его не защитит. Сергею выдают личные вещи. Тонкая стопка одежды, медали "За отвагу", "За службу на Кавказе". Отдельно лежит простая металлическая подвеска в виде волчьего клыка – подарок на восемнадцатый день рождения. И, словно издёвка, сверху кладут простой квадратный листочек с номером могилы. Сергей сдувается, словно проткнутый шарик. Злость, ненависть, предательство – все чувства покидают его с болезненным стоном, похожим на скулёж побитой собаки. Его друг, его брат ужат до ничтожного свёртка ткани и клочка поросшей бурьяном земли. – Спасибо, – бесцветно благодарит он клерка, подтаскивая свёрток с личными вещами Олега на свою сторону стола, прежде чем встать и выйти. Он не знает, как описать ту эмоцию, что жужжит в ушах гулом прибоя и расползается перед взором тысячей мошек. Боль, скорбь, стыд? На улице по-прежнему жарко и душно, но красочный город куда-то растерял оранжево-жёлтый подтон, став синим и серым. Картинка зернится, словно кто-то наложил поверх реальности статический шум телевизора, а сердце бьётся медленно и гулко чуть ли не в горле. Сергей прижимает вещи Олега к груди, вдавливая к себе до боли, зарываясь скрюченными, как в судороге, пальцами в пакет, пока тот не лезет между ними, словно сырое белое тесто с аляповатым логотипом чьей-то фирмы. В бреду на деревянных ногах доходит до ближайшего зелёного пятачка и плюхается на жёсткую скамейку, тупо уставившись на фонтан Алексеевского сада. Мир несётся вокруг него, сменяя массовку прохожих, солнце спешит к очередному закату, чтобы с упоением умыться перед сном пресной водой залива. Сергей не двигается с места, не отрываясь рассматривает маленький гейзер на вершине фонтана. Оранжевый закат сменяется серо-синими сумерками. Включают фонари. Деревья вспыхивают в темноте, подсвеченные почти иконописным ореолом, а на сером асфальте вырисовываются причудливые геометрические фигуры абстракционистов. По земле постепенно крадётся вечерняя прохлада, оставляя за собой мурашки на коже. Лишь когда последний прохожий растворяется в переулках ночного Петербурга, Сергей позволяет себе разорвать оцепенение. – Что ж ты наделал, Олежа, – шепчет он, рассматривая асфальт между своих коленей, и крепче обнимает свёрток с единственным, что осталось от его друга. Слёз нет, он опоздал с ними на полгода, опоздавшим осталось только полное отупение и жгучая, как красный перец, боль. Он ослабляет хватку на кульке, залазит рукой внутрь, нащупывая подвеску, которую сам когда-то дарил. Металл причудливо бликует в полумраке, отражая вылезшую из-за кучерявых облаков луну. Разумовский бездумно водит большим пальцем по клыку, очерчивая подушечкой острый кончик и снова возвращаясь к основанию с гравировкой волчьей головы. Жуёт собственные губы, потихоньку откусывая кожу, пока голод не скрашивается металлическим привкусом. Как же погано. Сергей бы сидел так, наверное, вечность, упиваясь своей болью, провожая и встречая сумерки, задыхаясь от дневной жары и ёжась от потусторонней ночной прохлады. Он – статуя, пустой бесчувственный кусок гранита, навеки заточённый в момент скорби. – Ну и чего ты тут расселся? Тихий час уже объявили, – прерывает его мысли зычный голос. Сергей бросает взгляд в ту сторону – в конце дорожки, у самого входа в сад высится мужская фигура, овеянная нимбом фонаря. Кожаная куртка, кепка – мужчина похож на типичного отмороженного гопника-вышибалу из окраинного клуба. "Будут бить", – вяло констатирует Сергей, и ему действительно в этот момент почти плевать. Он не Олег, никогда не умел махать кулаками. Если уж изобьют, то пусть сразу насмерть, быть может, судьба благосклонно позволит ему лежать в соседней с Олегом ячейке рыхлой могильной земли. Мужчина – хотя какой же это мужчина, парень всего на пару лет старше самого Сергея – широкими шагами приближается к нему, остановившись напротив. – Из каждого утюга уже сказано было, что комендантский час в десять, – взирая на него сверху-вниз, ворчит парень. – У нас тут психов развелось, на три зоопарка хватит, а вы все как будто бессмертные! Сергей не отвечает, без особого интереса пытаясь выхватить в темноте черты лица своего возможного убийцы. Тот же, не дождавшись от него реакции, как-то невесело хмыкает. – Старший лейтенант Игорь Гром, документы, – вальяжно, нагло требует… мент? Вот этот гопник – мент? Впрочем, хрен редьки не слаще, даром что один под другого уже мимикрирует. Мазнув взглядом по сунутому в нос удостоверению, Сергей молча вытаскивает паспорт из нагрудного кармана, уже на рефлексе разворачивая его нужно страницей вперёд. Лейтенант деловито щёлкает фонариком, смотрит возраст, переворачивает пару страниц, глянув прописку, и, явно издеваясь, светит Сергею в лицо, заставив его вяло поморщиться. – Что, Сергей, нарушаешь? – ехидно интересуется парень, но вмиг становится пугающе строгим. – А, между прочим, сейчас действительно опасно. "Опасно", – Сергей мысленно усмехается, криво, горько, как будто ему вместо кофе предложили паршивый цикорий без сахара. Он наблюдает за ментом, словно сквозь экран телевизора: вот он, человек из другой реальности, где всё хорошо, где Олег жив, где полицейских волнует безопасность простых рыжих Сергеев в одиннадцатом часу ночи. – Вот скажи, у тебя друзья есть? – неожиданно обращается он, разглядывая хмурое лицо в полумраке уличного освещения. Слишком панибратски, но мент первым начал. Парень медлит, но кивает. – Есть. – Тогда какого хера ты всё ещё на этой работе? – едва не выплёвывает Сергей, до боли сжимая подвеску-клык. – А кто её кроме меня сделает? – спокойно, даже флегматично отвечает мент. Олег бы ответил так же. От одной этой мысли хочется выть. Сергей жмурится до боли в глазах, проведя ладонями по лицу. Кончик подвески, всё ещё зажатый в руке, больно царапает веко и скулу, но так даже лучше. – У меня друг умер. В Чечне, – неожиданно признаётся Сергей, уставившись на чёрные в темноте кроны деревьев, и зачем-то начинает рассказывать, как будто мало у него проблем, ещё и менту исповедоваться надо. – Я его чуть ли не на своём горбу к вступительным в Хрулёва вытягивал, а он, оказывается, бросил через полгода и по горам бегал, отстреливая террористов, не забывая мне врать, что всё ещё учится. Разумовский прикрывает глаза, давит слёзы в зародыше. Мент молчит, проявив удивительную тактичность. – Полгода назад игнорировать стал. Ни письма, ни ответа. Я думал, обидел его чем-то, а он… – Сергей давится на миг, но спешно сглатывает, выравнивая дыхание. – Всю неделю выяснял, что случилось. В квартире новые арендаторы, деканат брал с боем, потом выяснял, куда отправили, где служил, куда все вещи делись, осталось ли хоть что-то. Он качает головой, словно пытаясь отогнать невесёлые мысли, но те лишь вновь набрасываются на и без того истерзанное голодом и стрессом сознание. – Так что мне уже похер, опасно тут или нет. Пусть хоть все психи города в этом сквере вечеринку устраивают, мне плевать. Сергей сжимает подвеску-клык до боли, вздрогнув, когда чужая рука ложится на его плечо. – Мне не плевать, – огрызается Гром. – Вставай, похерист, так и быть, доведу до дома. Сергей поднимается молча, хотя так и тянет съязвить, что он не восьмиклассница на свидании, чтобы его провожать. На ментов у него с детдомовского малолетства почти рефлекс – лучше выполнить приказ от греха подальше, чем огрести ни за что. Олега больше нет, Олег не кинется с кулаками на мужика в два раза крупнее. Плечо снова сжимает чужая ладонь. У Грома крепкая рука, вывернуться-то он вывернется, но тогда точно драки не избежать, а последняя неделя выжала Сергея досуха, чтобы даже попытаться. Они доходят до автобусной остановки, сиамские близнецы, сросшиеся предплечьями. Со стороны, должно быть, выглядит смешно – Сергей ростом чуть выше Грома, но именно его подгоняют по улице, словно первоклассника. Подъезжает автобус. Мент оплачивает им проезд, прежде чем Сергей успевает нащупать свой кошелёк, и пристально рассматривает Разумовского всю дорогу. В ярком освещении автобуса Сергей чувствует себя странно-неуютно, а уж цепкого взгляда Грома избегает, как лепры. Они доезжают до Васильевского острова минут за двадцать. Город вальсирует разноцветными лентами по ту сторону окна, лишь изредка взгляд успевает выхватывать отдельные окна и вывески. Где-то у Благовещенского моста Сергей вновь впадает в странный транс, мусоля в руке подвеску Олега, не замечая, как недовольно поджимаются губы мента. Последние дни он только и делает, что ездит на общественном транспорте. Поезд, троллейбус, автобус, метро – и хоть бы один раз ему хотелось в пункт назначения. – Так, не нравится мне твой взгляд, – недовольно произносит Игорь, едва двери автобуса выплёвывают их на нужной остановке. – Сейчас собираешь свои шмотки и едем ко мне. Квартира небольшая, но на диване постелю. – У меня есть деньги на жильё, – бесцветно отзывается Сергей. Гром лишь сильнее хмурится. – А кто-то, кто с тобой эти дни побыть может, есть? – не дождавшись ответа, Игорь кладёт ладонь ему на лопатки, подталкивая вперёд. – Вот и не выступай. Не хватало ещё твой разбухший труп через неделю из канала вылавливать. Сергею хочется истерично рассмеяться. В ментовке он ночевал, но у мента? "Вверх по карьерной лестнице идёшь, Серёжа", – усмехается сознание голосом Олега. Смех тут же спадает с его лица, как дешёвая новогодняя мишура оседает на земле через пару секунд после взрыва хлопушки. Олег уже полгода червей кормит, а он сначала красным дипломом МГУ упивался, ничего не замечая, а потом шею ему свернуть неделю мечтал. У ментов Сергею самое место. Он заходит в снятую комнатушку с двумя двухъярусными койками, хватает сумку, быстро кинув в неё те несколько вещей, что успел выложить. Туда же аккуратно утрамбовывает вещи Олега, оставив в руках лишь подвеску-клык. Гром застыл на пороге, осматривает его жильё придирчиво-презрительным взором, временами бросая короткие, жалящие взгляды на Сергея, словно тот может испариться. Мысль, конечно, мелькала, но Разумовский объективно оценивает свои силы. Лучше не возбухать. Он покрепче перехватывает ручку своей сумки, приветствуя лёгкую боль в непривычных к такому мышцах. Путь до квартиры Грома занимает ещё час с одной пересадкой. Каким-то чудом они успевают на последний поезд метро, и осточертевший транспорт доносит их до Сенной. Мент живёт на чердаке с прекрасным панорамным видом, но на том плюсы квартиры кончаются. В холостяцкой норе удручающе пусто, даже дверь в туалет отсутствует, а уж имеющаяся мебель застала молодость Сталина. – Располагайся, – небрежно швырнув кепку на кофейный столик, говорит Гром. – Ща пожрать что-нить найду. Сергей аккуратно ставит сумку на пол в углу, медленно оглядывая помещение, и заходит лишь, когда его вновь бесцеремонно хватают за плечо, отводят на кухню и усаживают на табурет, кинув на стол перед ним пару пакетиков дешевого чая. В меню пельмени с кислым чёрным хлебом, но он не возмущается – ел и хуже, а голод не тётка. – Тебе не стоит со мной так возиться, – тихо говорит Сергей, когда поздний ужин закончен, диван застелен свежим бельём, а в огромное окно без штор слепит яркий фонарь. – Глаза у тебя больно пустые, ещё совершишь какую хрень, статистику мне испортишь, – бестактно усмехается Игорь в ответ, но почему-то его слова Сергея не оскорбляют. Напротив, становится неожиданно спокойно, что кто-то рядом. Гром не Волков – его аура куда тяжелее, вязкая, по-дождливому душная, совершенно не похожая на запах хвойного леса, которым словно был пропитан Олег. Она выбивает Олега из мыслей, как летний ливень прибивает к земле июньский тополиный пух, оставляя после себя лишь свежесть и запах молодой травы. – Спи давай. Нет ничего стыдного в скорби, – произносит Гром напоследок и, прежде чем окончательно удалиться к себе, неожиданно треплет его по рыжим волосам, словно Разумовскому не двадцать четыре, а пять. Сергей так и остаётся поражённо стоять посреди полупустой комнаты, всё ещё чувствуя фантомные касания на голове и спине, от которых должно быть противно, но вместо этого легче. Просто легче. Луна ласкает его кожу прохладными лучами, ложится полупрозрачным белым тюлем на плечи. Ещё какой-то час назад Сергею хотелось на неё выть совершенно по-волчьи, но сейчас он лишь целует на прощанье клык, что так и мусолил в кулаке всё это время, и решительно откладывает его на кофейный столик, рядом с забытой кепкой Грома. Смотрит на получившуюся композицию какое-то время, а потом просто раздевается до белья и забирается под шерстяной плед, отвернувшись к обтянутой протёртой обивкой спинке, доверяя тыл неизвестности, но не решаясь смотреть на неё в упор. Сергей засыпает на старом советском диване, укрытый таким же старым советским пледом, в новом, жутком мире без Олега. И лишь уже проваливаясь в сон он вдруг понимает с ледяной, безжалостной ясностью, что только спокойное, уверенное присутствие Грома удержало его сегодня от чего-то страшного, тёмного. Словно кладбищенский ворон следил за ним всю проклятую неделю, но в конце улетел прочь, лишь вскользь огладив кончиком смоляного крыла.