Рассказ 1. Часть 1

      Рассказ 0.       Часть 1 «Счастлив будет тот, кто принял. Победа ждет того, кто стремился. Станет конец началом. Воцарится в шуме тишина.» Голенар Торинэл. «Сказ о цикличности»       Каждый вдох и выдох словно молнией пронзает тело болью. Едва ли приход в сознание будет радостью если ты с трудом дышишь. Сухость и боль раздирают горло изнутри и снаружи. Старая, не успевшая зажить рана зудит не лучше прочих. Не потому, что оставлена недолеченной, не потому, что глубже или грубее. Из-за этой раны он оказался на грани жизни и смерти. В попытке забыть о причинах. Ослепиться гневом и пасть душой ради мести за последствия собственных же действий. Эта рана значила гораздо больше, чем намеренье навредить.       Очередной вдох пронзил виски. Напомнил о том металлическом хладе поперек горла. Заставил во тьме век снова увидеть изуродованное ненавистью лицо с блестящими любимой сиренью глазами. Услышать искаженный дьявольский крик. Обвинительный и режущий глубже всякого клинка. Земля содрогается под ногами, когда самое дорогое в твоей жизни оказывается облачено в чужие знамёна. Когда ты сам тому причина. Когда из-за тебя страдают невиновные. Когда захлебываясь кровью в попытках словить лишний вдох, ты слышишь крики той, кого любил и видишь охваченный языками пламени дом, что строился с любовью и мечтами о той семье, которой только предстояло стать.       Дежавю, не иначе. С одной лишь разницей. В этот раз причин бороться с болью не было. Также, как и вставать со впивающейся в спину постели. Совсем недавно он бы без раздумий подскочил, как только почувствовал, что может ходить и помчался в погоню за теми, кто лишил его всего. Желание мести притупляло физическую боль. Но теперь мстить некому. Теперь боевые ранения, словно инструменты в оркестре, начали концерт. Колотые и резанные, жженые и мороженные, проклятые и ядовитые. Каждая ощущалась по-своему, но вместе они устраивали какофонию из ощущений, добивая болезный разум.       Сквозь собственное заглушавшее все внешние звуки дыхание изредка слышалась доносящаяся эхом молитвенная песня. Она не позволяла расслышать слов, но успокаивала достаточно, чтобы снова погрузиться в сон. Неприятный, нежеланный, объединяющий в одно последний месяц. Сливающий воедино каждую милю поездки. Зудя в мозгу скрипом седла. Щекотя нос запахом крови. Выжигая желудок очередным мерзотным блюдом, замест которого лучше было и не есть вовсе. Прокручивая в голове снова и снова слова с дьявольским акцентом.        «Его здесь нет». «Смотрите, кто опомнился». «Жалкое подобие на отца». «Кто теперь ничтожен, а?».       Каждая секунда этого кошмара как сонный паралич откладывала стук сердца на секунду вперед, заполняла легкие дымом без возможности откашляться, дурманило голову будто пытаясь убить всякий разум и затащить на свою сторону. Что бы не ограничивало эту дрянь, будь то крыша монастыря или мокрая тряпка на лице — оно было сейчас очень кстати.       Проснуться в холодном поту, сгибаясь пополам, словно рыба, ловя ртом воздух, причинявший боль так, будто поступает в тело сквозь раны, увидеть на постели мертвое, залитое ихором тело сына, измазанные багровым и черным стены храма, чувствовать, как горло без возможности кричать сжимается кольцом будто желая оставить без головы и с громким, болезненным хлопком на своем лице раскрыть глаза с шипяще-хрипящим криком.       — Прошу простить.       Белый потолок... Стены… Дышать все также больно, но по крайней мере возможно. Риск встать все еще казался абсурдным, но голову повернули, приходя в сознание. Губы приоткрылись в попытке что-нибудь сказать, но вместо слов вышел лишь хриплый, короткий выдох.       — Не говорите. — рядом с кроватью сидела женщина. Средний рост, бело-золотая роба с капелетом, грубоватый говор, очки с цепочкой, сплетенные в косу волосы, похожие на сухую солому, но темного цвета и с редкой сединой. На лицо вроде молодая, но может быть людям такое свойственно? — Вы находитесь в храме Ильматера третий день. Я нашла вас в окружении по меньшей мере пятнадцати мертвых тел в черных мантиях. Моргните дважды если помните что-то об этом.       Еще бы не помнить с такими-то последствиями. Столь бездумно заявиться в гнездо со змеями. Чудо, что жив. Глаза дважды неспешно закрыли коротко кивая, хоть нужды в этом и не было.       — Хорошо. В таком случае у меня есть предложение. Я могу поспособствовать качественному выздоровлению, но взамен мне нужна помощь в расследовании. Как вы на это смотрите?       Вопрос погрузил в мысли. Единственная мотивация в скорейшем восстановлении — это перестать чувствовать боль, но с другой стороны это справедливое наказание за содеянное. А наказания следует отбывать с честью.       — Время подумать… — сухо и хрипло, едва шевеля губами слова медленно протянули выдохом на гласных.       — Хорошо. Скажите кому-нибудь из монахинь, чтобы позвали Сестру Лирию, когда решите. Отдыхайте. — она встала слегка наклоняясь вперед, произнесла что-то одними губами и на секунду приложила руку к окровавленной тряпке от чего по телу прошлось приятное, почти живительное тепло.              Боль унималась. Не так чтобы пропасть совсем, но так, что каждый вдох больше не норовит провалить тело в сон. Сейчас он впервые мог действительно отдохнуть и подумать обо всем. С тех пор, как он ударился в погоню единственное, что двигало это жажда мести. Ни о каком полноценном привале и отдыхе речи и не шло. Пропитание из чего попало и чего осталось. Вместо полноценного сна — короткий, прерывистый транс на лошади. В голове лишь крики да хруст полыхающего дерева. И что дальше? Какой в этом был смысл? Обменять жизни виновных на прощение собственных грехов? И как? Получилось? Стало легче? Вина никуда не ушла. Лишь смешалась с кровью. Ничего не изменилось не так ли?        Все грехи, что скрывались в ночи, Найдут свой конец, в твоей святой тени. Искупленье каждый обретет Там, где грех начало берет.       Текст служебной песни в этот раз звучал достаточно разборчиво чтобы наводить на соответствующие мысли.       Ильматер… Было что-то символично-ироничное в том, что из всего многообразия храмов именно этот оказался ближе всех. Знак это или простая случайность не столь важно. Провести всю жизнь в тепле и свете рассветных лучей Латандера, чтобы едва не умереть на чужой земле в двух шагах от храма грешного мученика в окружении серого и мокрого пейзажа. Благословленный рассветом сбежал в ночи. Быть может такова судьба. Нет искупления нераскаянной душе. И до тех пор грехи не будут искуплены, покуда страдание за них не станет частью жизни и следующей за ней смерти.       Веки тянуло вниз. Песня погружала в сон. Не больной и кошмарный, наоборот, теплый и домашний. Столь настоящий, что хочется остаться…       Родной дом. Кухня. Запах оливкового масла. Залитые золотыми лучами стены. Отдаленный шум моря. Хрупкая светловолосая фигура тихо мычащая под нос эльфийскую песнь. Ароматные цветы в волосах. Ощущение ее в руках. Желание обнять, прижать к себе, никогда боле не отпустить, тысячи раз сказать о любви на всех языках мира в разных словах и формах. Заглянуть в ее сиреневые глаза. Увидеть ее улыбку еще разок. Услышать ее смех. Подслушать ее колыбельную или сказку, которую она когда-то каждую ночь с такой любовью рассказывала сыну.       Проснуться со слезами в глазах…        На плечах их тяжесть не скрыть, Не выйдет их также забыть. Покажет он путь, и прощенье, Тому, кто сердце открыл для моленья.       — Каждый раз за душу берет…       Лицо как можно быстрее протерли, приподнимаясь на постели.       — Никогда не привыкну. — молодая монахиня в аккуратной серой власянице с сделала вид, что не заметила и просто продолжила речь снимая бинт с плеча. — История о жизни Ильматера находит отголоски в каждой душе, когда приходит время. Сопротивление по-своему глупо. Нас могут не любить за слабость, но разве слаб тот, кто взял на себя чужую боль?       Ответить хотелось. Но слов столь важных, чтобы тревожить больную гортань не нашлось.       — Мне нужно вас перевязать. — аккуратно протянув руки к бинтам на торсе напомнила, что процесс еще не закончен.       — Где… Мы? — жрицы Рассветного Лорда советовали регулярно проверять способность разговаривать, чтобы совсем не потерять этот навык из-за ранения.       — Двадцать дней пешего похода к востоку от Глубоководья. Или восемнадцать к югу от Сильверимуна. — явно ссылаясь на эльфийскую принадлежность собеседника, но не уточняя. — Мы находимся рядом с Высоким Лесом. Неподалёку есть небольшой город, на лошади за день доехать можно. Пешим — за два, если идти быстро.       Вместо ответа хриплый понимающий выдох. Далеко забрался… Кораблём до Врат Балдура, а оттуда… Настолько долгая и бездумная погоня, что потерять счет времени было ожидаемым исходом. Сколько всего только могло произойти за время отъезда. Что случилось с товарищами? Как командование отреагировало, а главное, что им сказали.       — Путешествия, должно быть интересное занятие… Разные города, история, люди… Не люди? — немного запнувшись, не зная, как лучше обобщить. — И дом везде где разобьешь лагерь.       Дом… Вот куда больше всего сейчас хотелось. Домой. К товарищам. К сыну. К ней...       — Я бы так не смогла... Путешествовать без защиты. В одиночку…       Не к кому возвращаться. И виноват в этом не кто-то случайный. Показаться командованию. Показаться товарищам. Галанделю… Единственному, кто остался жив и хуже того остался там в не меньшем одиночестве. Показаться ему после всего будет величайшим из возможных бесчестий.       — Мне не по кому скучать, если бы я уехала. И возвращаться, кроме этого храма некуда.       — Мне тоже…       Хриплая, неуверенная фраза сдавила горло и повесила тишину в воздухе. Ослабленные бинты змеей лежали вокруг. Тело оказалось гораздо более израненным, чем по какой-то причине думалось… Возможно какофония из болей попросту не давала достаточно оценить свой масштаб. А возможно Ильматер-мученик и вправду разделил эту боль оставляя шансы на выживание.       — Ляжьте…       Только оказавшись спиной на постели ощутилась усталость. Глаза закрыли расслабляясь. В больных местах поочередно ощущалась мокрая, немного жгучая прохлада. Едкий запах спирта — пусть и разбавленного — щекотал нос… Доносящийся снаружи шелест деревьев ласкал слух. Напоминал о доме.       Легкий ветер в волосах. Морской прибой. Резная беседка со столиком. Корзинка с фруктами, вино в бокалах, душистая выпечка. Предвкушение нового знакомства с той, о ком незадолго до этого прожужжали все уши. Приятная, смущенная беседа юных. Первая и единственная влюбленность. Прогулки по цветочному саду. Ах, как она пахла… Какими мягкими были ее руки, нежно гладящие вдоль скул.       Но руки были не мягкие и нежные, а сухие и влажные. Они пытались аккуратно разбудить ради просьбы сесть. Взгляд многозначно остановился на красных нитях, опутывавших запястья девушки. Смотрел настолько неприлично долго, что и сам не заметил, как этот жест становится невежливым и более того, как чистые бинты уже покрывали раненные части тела.       Из не успевшей даже сформироваться мысли родился незамысловатый, но очень контекстный жест. Скрещенные в запястьях руки ладонями вверх.       — Вы…?       Немного удивленный взгляд встретили спокойным кивком. Да. Так было нужно. Так было правильно. Следующий кивок был в сторону бадьи, где лежали багровые, только что снятые бинты. Руки опустили обратно по сторонам в ожидании.       Монахиня, выжав каждый из бинтов, разорвала их на четыре тонкие полоски, взяла две центральных — наиболее багровых — вздохнула, закрыла глаза и начала речь.        Во имя твоей бесконечной милости, О, милосердный Ильматер. Прости нас за грехи, за волю и неволю, Очисти души от тьмы и заблуждений, Даруй силу принять страдание как путь. Научи видеть в боли не наказание, но урок, Помоги нести свой крест с достоинством и правом, Да будем мы орудием воли твоей, Да принесет он утешенье тому, кто в нужде, Да найдет он искупление своих грехов, Да следуя по пути терпения и сострадания. Во имя твоей бесконечной милости, О, милосердный Ильматер.             С каждой строчкой она постепенно заматывала запястья аккуратно завязывая полоски ткани на узел, когда длина заканчивалась. Завершив, она скрестила запястья мужчины и свои открыв ладони небу, еще раз произнесла две последние строки и с легкой улыбкой открыла глаза.       — Я поговорю со жрицами, чтобы завершить ритуал как право. Добро пожаловать.       — Спасибо… — сухим, едва слышным голосом слово скорее выдохнули, чем произнесли. — Позовите Лирию, пожалуйста. — стараясь говорить, как можно понятнее используя как можно меньше слов, не забывая о пресловутой эльфийской вежливости. В ответ — размеренный кивок.              Взгляд из-под очков быстро заметил багровую перевязь на запястьях, точно помня, что ранений там не было, но вежливости ради смиряя пусть и неоднозначным, но молчаливым взглядом.       Поклоном головы приветствуя и вместо устного диалога протягивая исписанный витиеватым почерком пергамент, совершенно забыв, что собеседники бывают неграмотны. К его счастью в такой форме количество слов ограничивалось только размером листа.              «Доброго дня Вам, Сестра Лирия.       Я весьма благодарен за вашу помощь сравнимую со спасением моей жизни и могу лишь извиниться, что разговариваю с вами таким образом.       Отвечая на ваше предложение я волен отказаться от скорейшего выздоровления, но с вашего позволения я буду также рад способствовать вашему расследованию.       Что же до информации. О произошедшем в заброшенном храме я знаю не много. Я следовал по кровавому следу из самой Синнории, но к сожалению, выяснил лишь крупицы информации о принадлежности упокоенных к Мертвой Троице. Не к кому-то в отдельности, но к каждому по-своему. Я видел каждый из трех символов, но каждый из участников прав носить лишь один и не более того. Страшная участь ожидает того, кто посягает на большее.       В вопросе ритуалов мои знания заметно ограничены. Я не знаю первичной речи и не смыслю в сложной магии. Но я почту за честь помочь вам найти то, что вы ищете.              Благодарю, Белередин Сианодель тель-Гинтариан»