.

      Я слышу, как дверь в квартиру открывается, и в прихожей шуршат пакеты. Я не двигаюсь с места, даже бровью не веду, лишь продолжаю смотреть в окно. Небо ярко-оранжевого цвета слепит мне глаза, но главная причина того, почему небо не имеет своего привычного оттенка, стремительно приближается к земле: огромный астероид летит на нас и готовится разнести всë живое на ней. Он излучает ослепительное свечение, заставляющее мои глаза слезиться, когда я смотрю на него, что я делаю часто. Я просто не могу не смотреть. Эта картина настолько завораживающая, что я даже не обратил внимание, когда ты зашëл в комнату, хотя и услышал это. — Я дома. — Поздравляю. Продавленная твоей задницей дырка в диване ждëт тебя.       Ты закатываешь глаза и проходишь в комнату, кладя пакеты рядом с собой и доставая из них чипсы. — Я больше никогда не буду играть с тобой в су-е-фа. — А знаешь, почему я всегда выигрываю?       Ты заинтересованно смотришь на меня и скептично поднимаешь бровь. Честно, я иногда не понимаю, что это значит, потому что я не обделëн столь сильной эмпатией, позволяющей мне считывать эмоции людей по одному взгляду. Я даже не понимаю иногда, действительно ли мне пригодилась бы эта способность. — И почему же? — Усмехаешься ты. — Я умею просчитывать риски, в отличие от некоторых. Знаешь, тебе следует хотя бы научиться считать. Иногда это бывает полезным. Вдруг ты, не знаю, захочешь посчитать время, которое ты обычно поводишь в толчке?       Ты закатываешь глаза и снова переводишь взгляд на окно. Кажется, свет от астероида стал ярче, но это не является для тебя поводом как-то решить эту проблему, которая в последствии может лишить нас нормального зрения. Ну по крайней мере потому, что на том свете оно явно не нужно. Вместо того, чтобы как-то облегчить страдания своих глаз, ты щуришься и отвечаешь на мои доводы своей тирадой: — Во-первых: хватит хвастаться тем, что ты якобы умеешь считать. То, что ты учишься на физика ядерщика, не делает тебя умнее или круче меня. Вот скажи, знаешь ли ты одну из основных теорий Зигмунда Фрейда? Ты вообще знаешь кто это? — Ой-ой-ой... — Устало вздыхаю я и откидываю голову за спинку кресла, затем издавая звуки, похожий на храп. — Что-то душно стало, окно бы открыть. — Откроешь окно — вовсе задохнëшься, там температура за сорок. А теория Фрейда заключается в том, что истинные причины психологических проблем человека нужно искать в его бессознательном — в «скрытой» части психики, которую мы не осознаём.       Я отвожу взгляд, чтобы ты не увидел задумчивость в них, потому что мне действительно понадобилось какое-то время на обработку информации. В свою защиту скажу, что сейчас я просто слишком восхищëн ослепительным зрелищем в окне, которое замедляет мой мыслительный процесс. Но вскоре я понимаю, что ты имеешь в виду и опять усмехаюсь, потому что знаю, как тебя это иногда раздражает. — Камон, приятель, это, вообще-то, знают все. Только идиот будет судить о человеке по, скажем, первому впечатлению. Поведение некоторых не отражает их внутреннего мира. И то, что это сказал какой-то там... Фрайд, Гайд, как его там... меня не особо волнует.       Твой взгляд вам такой же скептичный, будто ты не веришь в то, что я могу знать подобные вещи. Но не сомневайся, больше тебе удивляться не прийдëтся, потому что это действительно практически всегда, что я знаю. Уж простите, мне не даровано гуманитарное мышление. Да и я не жалею о том, что часто пишу с ошибками и тяжело высказываю свои мысли. Мне хватает того, что я хотя бы умею перемножать четырëхзначные числа в уме. Не каждый человек с математическим складом ума может похвастаться таким достоинством, так что я думаю, что я имею право гордиться собой. А ведь в школе я был в числе отстающих. Забавно. — Интересуешься психологией? — С насмешкой спрашиваешь ты, раскрывая одну пачку с чипсами. — Может тогда расскажешь мне о, например, своей аффективной психопатии? — Ты закидываешь в рот одну чипсину, следя за моим немного удивлëнным и усталым взглядом. Я закатываю глаза и вздыхаю с наигранной улыбкой. — Нет, не могу, уж простите. Серьёзно, ты знаешь об этом больше чем я! — Что немного странно, ведь страдаешь этим ты. Может, тебе стоит больше интересоваться своим состоянием?       Я вытаскиваю из пакета на полу первое, что почувствовала моя рука: это пачки кириешек. Я улыбаюсь и открываю еë, неспеша разглядывая содержимое. Да, я специально тяну время перед ответом, потому что знаю, как тебя это раздражает. Ты хмуришься, думая, что я опять найду какую-то идиотскую отговорку. — Никакой я не психопат. Психопаты — люди, у которых глаза на высоте и которые с ножом по улице бегают, а я так не делаю. Следовательно я не псих. И вообще, зато я здесь умею нормально считать, и даже напрягаться мне не нужно, чтобы делать это в уме. В то время, как пропорции *твоей* мамы требуют вычислений. — На моëм лице растягивается довольная, обычно провоцирующая тебя улыбка, пока ты изо всех сил пытаешься изобразить усталость, скрывая мелкую обиду. — Очень смешно. — Цедишь ты. — Моя мама не настолько толстая, чтобы так о ней шутить. — Но достаточно толстая, чтобы еë жир поджëгся первее всего, ага? — Я виду, что твоя рука на долю секунды чуть сильнее сжала обивку кресла. Ты вздыхаешь и пытаешься не сильно хмуриться. Но я-то знаю, что один взгляд в мою сторону в последнее время заставляет тебя содрогаться. — Она размером примерно с этот астероид! — Ну всë, заткнись. — Ты устало откидываешь голову на спинку кресла и отстранëнно пялишься в окно, старательно меня не замечая.       А я и не собираюсь больше тебя терроризировать, я просто следую твоему примеру и тоже поворачиваюсь к окну. Скоро всë, что люди выстраивали и планировали долгие годы, станет несущественным и бесполезным. Даже хочется встать, подойти к этому астероиду и саркастично спросить: "ты прикалываешься?". Именно это я так-то и сказал тебе, когда ты сообщил о катострофе. Меня ни в коем случае не пугает скорая смерть, и никогда не пугала. Нет, я не думаю, что смерть — это переход на другой уровень или ещë что-то подобное, я считаю это полнейшей ересью, пока сам не буду убеждëн в этой теории. Я просто настолько много раз представлял этот момент, в смысле именно мою смерть, что теперь, когда моë время, вроде как, пришло, я отношусь к этому как к чему-то нечто обыйденному и даже будто к родному. И вообще, всё когда-нибудь представляли свою смерть в тех или иных условиях. Всё представляли, как на землю будет лететь какой-нибудь огромный астероид, но теперь, когда это больше не фантазии, а реальность, всё вдруг оказываются к ней неготовыми. Я никогда не понимал, зачем вы тогда думаете о подобном, раз это не носит в себе такой пользы, какая сейчас оказывает влияние на меня. Я достаточное количество раз думал о своей смерти и теперь, можно сказать, я готов. Я, если так подумать, готов практически ко всему: я так много раз представлял нечто абсурдное, что-то, что не имеет смысла для нашего времени или вообще реальности, что-то из разряда сюрреализма. Так что я готов и к тому, что наша планета просто схлопнется. Я не испугаюсь и не удивлюсь, вот такой я человек.       Что ж, а ты, кажется, не готов, потому что хоть ты и пытаешься выглядеть спокойным и уравновешенным, я понимаю, что тебе тяжело. И... Опять же, я сомневаюсь. Да, у меня есть определëнные проблемы с тем, чтобы определять человеческие эмоции, и что с того? Я просто давно знаком с тобой, вот и всë, на что я могу полагаться, когда анализирую твоë состояние. И если честно, редко попадаю в цель. Интересно, выгляжу ли я настолько же непроницаемо, как ты иногда? Что ж, мне не интересно. — И когда упадëт? — Спрашиваешь ты в конце-концов, кивая на астероид. — Откуда мне знать? — Я пожимаю плечами, наконец додумавшись надеть солнцезащитные очки. Глаза всё ещё немного слезятся, однако теперь мне действительно легче. — Думаешь, я сейчас открою окно и спрошу у него? Астероид не ответит, чувак. — Придурок, ты же можешь посчитать! — Ты закатываешь глаза и кидаешь в рот одну кириешку. Что ж, тут ты прав, я могу.       Я смотрю в окно, задумчиво почëсывая подбородок и прикидывая предполагаемую скорость астероида. А ведь было бы удобно просто спросить его, когда он упадëт: "Эй, приятель! Долго ещë лететь будешь?"       Через некоторое время я снова кидаю в рот одну чипсину, снова вытягиваясь к пакету и хватая бутылку... фанты, кажется. — Через пять-шесть минут примерно. — Отвечаю я, отпивая из бутылки. Нет, не фанта, какая-то другая бурда. Впрочем, вкусная. Правда тëплая, что не очень приятно, но других вариантов нет. На улице жара наверняка адская, раз уж в квартире мы с тобой превращаемся в восковые свечи. — Время ещё есть.       В твоëм голосе нету облегчения, ты просто констатируешь факт, пожимая плечами, и протягиваешь руку в мою сторону, не отводя взгляда от окна, как бы молча прося у меня бутылку. Я отпиваю ещё немного газировки и даю бутылку тебе. — Время для чего? — Ну не знаю, просто посидеть и... посмотреть. — Ты наконец отрываешь взгляд от астероида и смотришь покрасневшими глазами на меня. — Например, свет от астероида драматично отражается в твоих очках. Как в фильме. Не помню, в каком... Кстати, ты где очки взял? Мне тоже нужны. — Купил недавно как раз. У тебя разве своих нету? — Есть, но они потрескались. — Это потому что кто-то очень похож на свою маму, которач однажды села на чьи-то очки и... — Хватит шутить над весом моей мамы, хотя бы перед смертью. Это никогда не было смешным. — Твой взгляд становится строже, только направлен он на астероид. Я невольно представляю, как астероид начинает шутить про твою маму и ты просишь его замолчать, и стараюсь сдержать ухмылку. — Да? А твоя мама называла меня тем ещё юмористом...       Я усмехаюсь, но ты отбираешь мои очки, надевая на себя, заставляя меня резко прищуриться и поджать плечи. — Эй, что за дела? — Я тебя предупредил.       Ладно, справедливо. Я действительно не давал тебе продыху в последнее время своими шутками про твою маму и младшего брата. Хотя он сам виноват в том, что выглядит так аппетитно... Я смотрю в окно и свет астероида выглядит так же ярко, настолько, что опять слезятся глаза. Я отвожу взгляд и протираю влажные глаза. — Но мне смотреть больно... — Знаю, мне тоже. — Ты самодовольно ухмыляешься, сидя в солнцезащитных очках и жуя очередную кириешку. — И вообще к чему тебе это? Мы всë равно сейчас сгорим. — Ну хочется же посмотреть. — Я продолжаю тереть глаза и снова смотрю в окно, однако от недавнего "отдыха" глаз становится только хуже и я снова отвожу взгляд, жмурясь, но не растирая глаза. — Сам же сказал: "есть время посмотреть". Значит тебе тоже интересно, а?       Несмотря на боль в глазах, я тянусь за бутылкой фанты и чувствуют как ты даëшь её мне в руку. — Можно сказать, что да. В первый и последний раз мы видим конец света. — И такую красоту.       Между нами снова воцаряется тишина и я расслабляюсь окончательно. Не то чтобы общение давалось мне тяжело, но молчание для меня всегда было чем-то, что могло восполнить мои силы. Интроверт я. А вот ты, кажется, спустя уже пол минуты начинаешь чувствовать себя неуютно. Не из-за астероида, а из-за этого молчания. Я тебя не виню, ты просто любишь много говорить и меня это иногда раздражает. Всегда. Но иногда мне и нравится. Твой голос на удивление бесит меня меньше всех остальных. — Как день прошëл? — Наконец говоришь ты, на что я смотрю на тебя своим фирменным взглядом: "серьëзно?" — Что? — Чувак, мы скоро умрëм, зачем тебе знать как я провëл день? К тому же сейчас только четыре утра. Логичней было бы спросить, как я провëл ночь.       Ты пожимаешь плечами, продолжая смотреть на астероид через *мои* очки, пока я продолжаю щуриться, чтобы хотя бы немного взглянуть на него. С конце концов я встаю с дивана, что даëтся мне с трудом. — Ну я не знаю. Мне неуютно в тишине. — Тогда послушай, как снаружи дует ветер. — Я усмехаюсь, идя к выходу из комнаты. — Слышишь, как завывает? Он сейчас очень горячий... — Да нет же. — Ты вздыхаешь пока я вытаскиваю новые солнцезащитные очки из шкафчика. На нём висит зеркало, отражающее свет астероида за моей спиной, поэтому я не задерживаюсь у шкафа и, надев очки с нелепой леопардовой оправой, снова сажусь на диван. — Ты понял о чём я.       Конечно я понял, но даже перед смертью я остаюсь собой. — Тогда похлопай в ладоши и тишина точно исчезнет. — Дубина ты. — Ты продолжаешь ворчать, снова жуя кириешки. По комнате разносится звук хруста и низкий вой ветра снаружи. — Не думай о том, что это последняя наша ночь на этой планете, думай, что это жаркий летний день. — Легко не думать, в последние дни только такая жара и стояла.       Снова воцаряется тишина и ты немного напрягаешься. Ты знаешь, что она значит, поэтому настороженно переводишь на меня взгляд, в то время как я продолжаю смотреть на астероид. — А знаешь, что ещё стояло?.. — Замолчи, я не желаю слышать ничего! Никаких шуток про мою маму в последние дни нашей жизни, я не хочу!       Я чувствую, как ты обиженно отворачиваешься и снова смотришь на астероид. Был бы сегодня обычный день, я бы привычно для себя подло захихикал, но сегодня я дам тебе немного отдохнуть и припасу приятный сюрприз напоследок.       У нас есть ещё примерно три-две минуты, и я уже чувствую, как горячо излучение касается моей кожи и лица. Кажется, даже солнцезащитные очки не помогают. На моё лицо натягивается улыбка и я перестаю обращать внимание на стекающие по моему лицу и телу капли пота. В любой другой момент они бы сильно меня достали, да и несколько минут назад они начинали мне надоедать, однако стоило мне войти во вкус и сосредоточиться на астероиде, я решил не замечать их. Не особо получалось, пока не пришëл ты и не отвлëк меня своим голосом окончательно.       Теперь становится настолько горячо, что, кажется, стекает не пот, а моя расплавленная кожа. Гул ветра за окном становится всё сильнее, однако оба мы тут же понимаем, что это вовсе не ветер. Астероид уже достаточно близко. Настолько, что даже ты не обращаешь внимание на то, что мы молчим. Может, я бы даже тебя не услышал, если бы ты что-то сказал, мне уже не важно.       Однако тут же я подскакиваю с места, стараясь не обращать внимание на то, что на диване остались два мокрых следа от моих ног. Ты ошарашенно смотришь на меня, пока я с трудом отводу взгляд от окна и чуть ухмыляюсь тебе. Наверное, моё красное лицо с прилипшими ко лбу волосами, ещё и в солнцезащитных очках с леопардовой оправой смотрится нелепо, особенно в нынешней ситуации. А если прибавить и мою ухмылку, то я вообще не понимаю, как ты только что со смеху не покатился. Похоже, суть ситуации не отпускает тебя. — Ты куда? — Спрашиваешь ты достаточно громко, чтобы я расслышал за стоящим вокруг гулом. Твой голос даже немного надрывается из-за того, как долго ты не повышал его. Но я никуда не собираюсь.       Комната начинает трястись, а свет за окном становится ярче. Мне кажется, что я уже получаю ожоги... может, второй степени. Я быстро подлетаю к тебе и хватаю тебя за плечи, от чего ты вздрагиваешь. Конечно, ведь скорее всего ты тоже начинаешь испытывать обжигающую боль от простого ощущения ткани на своей коже. Я смотрю тебе в глаза и с трудом улыбаюсь. — Я знаю, почему твоя мама жирная! — Кричу я тебе, видя, как ты начинаешь сильнее хмуриться. Даже через солнцезащитные очки, в которых отражается ослепляющий свет астероида, я могу разглядеть это твоё "только посмей". Но я кричу лишь громче. — Она сожрала твоего мелкого брата!..       Гул астероида становится громче и мы уже ясно видим ожоги друг на друге, но тем не менее тебе это не мешает мне ответить. Именно то, что я хотел услышать. — Иди нах-!       ...и всё же ты немного не успеваешь.