День 1.

Мне становится страшно, как только я вижу эту больницу. О ней ходят ужасные слухи, и я не знаю, чего ожидать. Меня привез сюда мой отец, который не хотел мириться с тем, что меня отправляют в психиатрическую больницу на лечение. Срок пребывания — около трех месяцев. Я не знаю, выдержу ли, но надеюсь, что ничего плохого со мной не случится. Через некоторое время, осмотрев старое здание, я прощаюсь с отцом. Персонал помогает мне с вещами. Статная женщина говорит отцу, что всё будет хорошо и что я в надёжных руках. Кажется, у отца наворачиваются слёзы. Видеть его таким грустным невыносимо. Конечно, не каждый день отправляют своего ребёнка туда, откуда приходят страшные вести. Меня проводят внутрь, и я в последний раз вижу лицо своего отца — глубоко опечаленное, со слезами на глазах. Мы идём по длинным коридорам больницы. Их вид оставляет желать лучшего: старые, потрёпанные обои, неровные полы, пожелтевшие фотографии каких-то давно ушедших из жизни деятелей психиатрии. Один портрет особенно пугает — мужчина с печальным взглядом словно смотрит сквозь мою душу. Из раздумий меня выводят душераздирающие крики, доносящиеся из одной из палат. Я не понимаю, что нужно испытывать, чтобы так кричать — отчаянно, пронзительно. Наконец, после не слишком тёплого приёма, мы доходим до моей палаты. Она выглядит ещё хуже, чем коридор. Обшарпанные белые стены, неровный пол, абсолютная пустота. Окон нет — "ради моей же безопасности", как сказала та самая женщина моему отцу. В комнате только две старые кровати, одна напротив другой. — Со мной кто-то будет жить? — спрашиваю я. — Да, твоя соседка прибудет сегодня вечером. Вас в палате будет всего двое. А сейчас нам нужно обсудить твоё лечение. Наш врач провёл беседу с тобой, на основе твоих ответов и медицинского осмотра был составлен план лечения. У тебя запущенная депрессия, и тебе необходимо лечение. — Но я ходила к психологу, у меня не выявили депрессии. В отчёте о моём психическом состоянии этого нет. — Мы бы не стали доверять твоему врачу. Поверь, наша больница куда надёжнее и квалифицированнее. Мне предлагают переодеться в больничную одежду — простую белую сорочку и тапочки. — Спасибо, — машинально отвечаю я. — Располагайся. После того как я переоделась, ко мне подошла медсестра и начала рассказывать о лечении. — Тебе предстоит принимать по три таблетки утром, днём и вечером. Также каждые три дня у тебя будут беседы с врачом. Ежедневно проводятся процедуры. Вся информация есть на этом листке, если забудешь, можешь посмотреть. — А какие таблетки мне назначены? Медсестра делает вид, что не слышит мой вопрос, и продолжает: — Каждый день я буду следить за тем, чтобы ты не пропускала приём лекарств. Сейчас, пожалуйста, выпей эти три таблетки. Она пристально смотрит на меня. Я понимаю, что спорить бесполезно. Моя сестра когда-то лежала в психиатрической больнице и говорила, что не стоит кричать, спорить и доказывать свою правоту. Это ничего не изменит, а может только навредить. Таблетки не спрятать, не спрятать под язык — их придётся проглотить. Я делаю это, хотя не верю в их пользу. Женщина одобрительно кивает и, сказав: "Через час увидимся на процедурах", уходит. Я остаюсь лежать в пустой, холодной палате. Время тянется невероятно долго. Мне пока не разрешают читать — книги отправлены на проверку. — Ваши книги могут пагубно повлиять на ваше выздоровление. Нам нужно время, чтобы убедиться, что в них нет ничего запрещённого. Если всё в порядке, мы вернём их вам, — объяснил кто-то из персонала. Сколько продлится эта "проверка" — неизвестно. Через час за мной заходит медсестра, и мы идём на процедуру. — Первая процедура называется "сенсорная депривация", — сообщает она. Я не знаю, что это значит. Нас заводят в пустую тёмную комнату. — Здравствуйте, вы Адель? — Да, это я. — Сенсорная депривация поможет "перезагрузить" твою нервную систему. Тебе нужно просто находиться в этой комнате и не думать ни о чём. Через 15 минут выйдешь. Я вхожу в полную темноту. Здесь нет ни звука, ни света, ни малейшего намёка на присутствие чего-то живого. Сначала мне страшно, но потом я привыкаю. Сажусь на пол и просто смотрю в темноту. Время здесь идёт иначе — мучительно медленно. Наконец дверь открывается. Я выхожу, морщась от яркого света. — Не переживай, это нормально. Опиши свои ощущения. Я рассказываю, что чувствовала. Затем меня отправляют обратно в палату. На подносе приносят обед — скудную порцию еды и странный напиток с непонятным привкусом. Медсестра остаётся рядом, чтобы я, не дай бог, не повредила себя пластиковыми приборами. После еды снова таблетки. Принимать их не хочется, но деваться некуда. Скоро меня клонит в сон. Я засыпаю. Просыпаюсь вечером — меня будят. Снова ужин и таблетки. — Когда приедет моя соседка? — Уже в пути, ей помогают с вещами. Медсестра уходит, и вскоре в палату заходит невысокая девушка с рыжими волосами и зелёными глазами. Она выглядит растерянной, сжимает небольшой чемодан. Она здоровается, и ей, как и мне, объясняют распорядок дня, дают таблетки и скудный ужин. Когда персонал уходит, мы начинаем разговаривать. Выясняется, что у нас много общего. Её зовут Анна, и у неё тоже диагностировали запущенную депрессию. В девять часов — отбой. Мы отправляемся умываться, но медсестра говорит, что можно заходить в ванную только по одному. Возвращаемся в палату по тёмному коридору. Заснуть сложно — в голове слишком много мыслей. Глубокой ночью меня будят странные звуки. Из коридора доносятся крики. Я решаю, что кому-то просто стало плохо, и пытаюсь снова заснуть. Но сон, который мне снится, оказывается далёк от спокойного.