Отдай то, что в своем дому не знаешь

“А его знания, Гарри, отличались ужасающей неполнотой! Волан-де-Морт не дал себе труда понять то, что не представляло для него ценности. О домовых эльфах, детских сказках, любви, верности и невинности Волан-де-Морт не имеет ни малейшего понятия. Ни малейшего!” — …Покой, обильное питье и да поможет нам Бог, - сказал доктор Фишер, аккуратно притворив за собой дверь в комнату. — Это все, что вы можете посоветовать, доктор? - резко сказал Калвертон. Доктор Фишер смерил его странным, долгим взглядом, в котором Калвертон прочитал знакомое до зубной боли — нет, не презрение даже, а легкое недоумение: почему этот дилетант говорит со мной о том, о чем понятия не имеет и иметь не может? С того проклятого дня, как вышла его статья о способах заражения Тапанульской лихорадкой, Калвертон бесчисленное множество раз сталкивался с этой невидимой, но непробиваемой стеной отчуждения, и всегда это будило в нем глухую ярость, но сейчас — впервые в жизни — ему захотелось и в самом деле быть дилетантом, то есть не знать наверняка, что она неизбежно умрет. — Разумеется, нет, - холодно сказал доктор Фишер. — Я выпишу ей болеутоляющее и хинин и объясню, как их принимать, но вы должны понять, что сейчас для молодой леди мало что можно сделать, будь тут хоть все Королевское медицинское общество. Она борется. Будем надеяться, что она не сдастся. Калвертон прикусил губу, чтобы не закричать и не ударить этого тупицу по спокойному, печальному лицу. Все это он и так прекрасно знал сам. С безумной и отчаянной надеждой он ждал появления врача, того самого, которого с таким трудом разыскал друг Холмса, ждал, чтобы услышать что-то кроме “покой и молитва”, ждал всю ночь, не смыкая глаз, а теперь холодное ноябрьское солнце поднялось над городом и позволило ему увидеть вещи такими, какие они есть. На посту у кровати больной только он сам да Смерть с косой наготове. — Не отчаивайтесь раньше времени, мистер Смит. Она молода и справляется лучше, чем могла бы, но сейчас нам нужно немного удачи, или, если угодно, чуда, - добавил доктор Фишер, делая пометки на листке бумаги и не поднимая взгляда на Калвертона. — Прочитайте внимательно и выполняйте неукоснительно, особенно второй и третий пункты. Я буду здесь завтра утром. “Завтра утром здесь уже не будет ее”, - подумал Калвертон, но вслух этого не сказал. — Могу я задать вам один вопрос, мистер Смит? - помедлив, спросил доктор Фишер, все так же глядя в рецепт. Калвертон уже знал, что это будет за вопрос, потому что именно его Фишер усердно прятал во взгляде с той минуты, как перешагнул порог; не знал только, что на него ответить. — Само собой, доктор. — Почему вы вообще позволили этой девице работать с вами в лаборатории? *** Эту сказку Калвертон услышал на Цейлоне, по дороге на Суматру. Детали первого путешествия сохранились в его памяти до обидного неточно. Бесконечная морская болезнь, сменяющаяся то зноем, то проливным дождем, то опять зноем. Он не выходил из каюты, если этого можно было избежать, и до самого Цейлона не завел ни одного знакомства, все еще втайне надеясь, что это какой-то затяжной кошмар, а в завещание вкралась ошибка и ему вовсе не нужно ехать на этот проклятый Богом остров на краю мира. В Коломбо у них была остановка. Калвертон, который прежде и в Европе-то толком не был, решил, что пора признать реальность происходящего и, между прочим, отправить пару строчек в Лондон. Стоило ему ступить на землю, как он тут же страстно возненавидел все в этой части света: слепящее солнце, тяжелый, влажный воздух, любопытные взгляды местных и незнакомый говор, силуэты пальм на горизонте и грязные дороги, исполосованные тонкими следами от их нелепых двухколесных тележек. Он и не знал прежде, что такое “задохнуться от омерзения”. — Вот настоящая “могила белого человека”! - весело сказал ему этот господин на ломаном английском, прищурившись от солнца. Глаза у него были разного цвета. Этот господин тоже плыл на Суматру, но на Цейлоне задержался по некоему делу, и сейчас собирался продолжить путь на том же корабле, что и Калвертон. Он назвался не то сербом, не то поляком, а имя у него было какое-то безликое (как, впрочем, и у самого Смита). Хромой на одну ногу, этот тип нагнал его у входа в почтовое отделение и сделал вид, будто обознался. Ему явно хотелось завязать разговор, и Калвертон уже подыскивал способ вежливо ретироваться, но по дороге в порт серб обнаружил себя любопытным собеседником. Он, видите ли, был ценителем и собирателем фольклора. Он не делал различий и не отдавал предпочтений — европейский, азиатский, африканский. Сказка, торопливо бормотал этот человечек, иногда удивительным образом применяется к жизни. Взять хотя бы вас, мистер Смит. Путник отправляется в дальнюю дорогу и попадает в какую-то беду (скажем, остается без наследства, в то время как его проклятый кузен процветает). Злой дух предлагает ему сделку — отдать за помощь то, что он не оставлял дома (любовь фейри к договорам с подвохом была, по всей видимости, международной). Путник без лишних раздумий соглашается — чего он может не знать у себя дома? — и выпутывается из передряги с бесовской помощью. Вернувшись домой, он понимает, что отдал дьяволу самое дорогое, что только есть на свете. — Вот так-то, дорогой мистер Смит. Не знают ли на туманном Альбионе подобного сюжета? Калвертон только хмыкнул. Он не очень твердо разбирался в вопросах английских сказок, которые к тридцати годам почти все позабыл. — Я не оставил в Лондоне ничего сколько-нибудь ценного, поскольку все отошло моему кузену, - сказал он после некоторого раздумья, - и у меня нет жены, которая могла бы некстати произвести на свет младенца. А что до бедствия, - добавил Калвертон с внезапно нахлынувшим раздражением, - что до бедствия, то им можно назвать всю эту чертову Азию. Ночью поднялся страшный шторм. “Этого господина” он больше никогда не видел — как волной слизнуло. Из злого упрямства Калвертон не читал писем из дома, да их и было не очень-то много, сказать по правде. Спустя три года он возвращался в Лондон как тот самый путник, не зная, что конкретно его ждет. С мрачным презрением он узнал, что Виктор женился. Аделаида Сэведж не была ему отвратительна — вполне приятная молодая женщина, может быть, чересчур щепетильная — но само известие вызвало у Калвертона тошнотворную мысль “ага, я так и думал”. Соммерлей огласил топот маленьких ножек, пока только старшей, Мэриан. Сад его детства слегка подзапустили. Все это, впрочем, не принадлежало ему, а потому не подлежало конфискации дьяволом. Виктор позвал его на два или три ужина, где пытался быть учтивым, старательно расспрашивал про плантацию (о которой Калвертон и слышать не мог) и развлекал гостей дурацкими шуточками. Он стоял у стены с бокалом вина и чувствовал себя последним дураком. Ему не было здесь места. Его пригласили из милости туда, где теперь осматривали осторожными, внимательными и самую малость насмешливыми взглядами. Что до того, что от самого Виктора он никогда не получал ни одного такого взгляда? Вся эта история была одной большой насмешкой. — Неужели ты с нами заскучал, Калвертон? - спросил запыхавшийся Виктор, как только эта глупая возня с ковром на полу подошла к концу. Он тоже не был ему ненавистен, скорее, слегка раздражал своей бессмысленностью, но не более того. Калвертон иногда представлял себе мир без Виктора и этот мир ничем не отличался от того, в котором Виктор существовал. — У вас с Аделаидой — настоящий рай, - кисло улыбнулся он, приподнимая бокал. — Право, отдыхаешь душой. — Так бывай у нас чаще, за чем же дело стало! - обрадовался Виктор, который никогда не умел, что называется, “прочитать атмосферу”. — Я уезжаю на следующей неделе, - холодно сказал Калвертон. — Мои дела здесь закончены, а дела на плантации не таковы, чтобы надолго оставлять ее. — Когда же нам снова тебя ждать? — Обрадуй Аделаиду тем, что я не вернусь до следующего года — если, конечно, не разорюсь прежде, - ответил Калвертон и залпом допил бокал. Он покинул бы Лондон уже сегодня вечером, если бы это было можно. Аделаида, которую предполагалось обрадовать, торопливо приблизилась к ним, шелестя юбками. Что-то в ее взгляде напоминало Калвертону овцу или гусыню, поэтому — в зависимости от освещения — она вызывала у него то жалость, то раздражение. Она легонько дотронулась до руки Виктора, и в этом жесте было столько тайной, зашифрованной нежности, что Калвертон поморщился. Он, наконец, начал понимать, почему настолько неуместен в этом доме. — Виктор, отчего мистер Смит так печален? - спросила она, быстро посматривая то на одного, то на другого. — Я вовсе не печален, дорогая Аделаида, - отозвался тот. — Всего лишь поделился планами на следующую неделю. Корабль отходит в четверг. Думаю, до того дня мы больше не увидимся. — Ах, так скоро! - воскликнула Аделаида, не успев спрятать улыбку в овечьих глазах. — Увы. Внезапно, словно стакан холодной воды за шиворот, его окатило осознание: а ведь он один в Лондоне, один и на Суматре. В родном городе никто не опечален его отъездом, на плантации никто его не дожидается, никакая дура с гусиной шеей не теребит юбку, высматривая корабль на горизонте. — Так жаль, - справилась она с собой и тут же нахмурилась. — Мистер Смит, вам хотя бы было с нами весело? — Больше, чем за весь год. — Подумать только, я даже не успела познакомить вас с нашей дебютанткой, - вздохнула она. — Моя кузина начала выезжать только в этом году, она почти никого не знает, кроме нашей семьи. — Так познакомь их сейчас, Ади?! - воскликнул Виктор. — Она настоящее чудо, и только кажется застенчивой, а на деле развеселит кого угодно. Держу пари, даже Калвертону не устоять. Аделаида послала ему еще один зашифрованный взгляд, и Калвертон понял, что на самом деле она вовсе не жалеет, что не познакомила его с этой своей кузиной. Это решило дело. — Я бы хотел взглянуть на нее, если Аделаида позволит, - сказал он. Аделаида нехотя позволила. —...Так вы и есть то самое Соммерлейское чудо? - с любопытством спросил он, когда все формальности были соблюдены. Одета эта особа была очень скромно, настолько, насколько это было возможно для званого вечера, а держалась так же, как и он, то есть не встревала в разговоры и не искала ничьего общества. Так и вышло, что, доселе невидимая, она выпрыгнула теперь перед ним, словно чертик из табакерки. Она вовсе не выглядела так, будто собиралась его веселить; напротив, она посмотрела на него серьезно и даже строго и сказала: — А вы, если не ошибаюсь, тот самый мистер Калвертон Смит? — Аделаида вам насплетничала обо мне? — Вовсе нет, - живо возразила эта девушка. — Я прочла в “Ланцете” вашу заметку о вспышке речной лихорадки и даже законспектировала ее. У Калвертона брови поползли наверх. — Давно же меня не было в Лондоне!.. Теперь это досужее чтение для юной особы? Наверное, его голос выдал чуть больше, чем хотелось Калвертону (все-таки не каждый день юные особы конспектируют его труды), но она, кажется, этого не заметила. Она с жаром заверила его, что будет ждать и остальных статей, попеняла ему за то, что он столь редко пишет, а потом спросила, выписывает ли он Новозеландский медицинский журнал (он выписывал) и читал ли он заметку Белла про лечебные растения маори (он читал). Калвертон смотрел на нее и не понимал, что с ним делается. Он не то, чтобы ощутил какое-то поэтическое волнение в сердце, ничего подобного, но в голове его будто зажегся свет. Эта Аделаидина кузина вроде бы ничего особенного не говорила, ее суждения были любопытны, но не более того, ее познания в медицине были выше обычного, но не сверхъестественны, ее наружность была привлекательна, но не ошеломляла, и все-таки ему хотелось говорить с ней еще и еще. Он, глупец, воображал, будто просто занимает время безделицей. В четверг разверзлись хляби небесные, словно тропический ливень явился за Калвертоном. Вымокший Саутгемптон равнодушно провожал его. У Калвертона, который еще в поезде начал работать над черновиком новой статьи (она взяла с него обещание выпустить ее до конца года), не было времени над этим поразмыслить, пока он не очутился в каюте. Неприветливый Лондон снова был позади, неприветливая Азия — впереди, одинаково гадкие и скучные, но что-то в этом балансе мерзости неуловимо поменялось. Солнечный зайчик мелькнул по серой кирпичной стене. Калвертон еще немного поломал голову над заметкой, а потом лег в этом странном настроении, не дав себе труда разобраться в его причине, и напрасно. Прощаясь в тот вечер, он выдал какую-то заученную приличную формулу, выразив надежду на будущую встречу. Его собеседница, которая, как выяснилось, не уважала эти формулы, посерьезнела и сказала так: — Что же, мистер Смит, мы можем и не увидеться больше. Мало ли отчего умирают люди во всех частях света! Хоть бы и от лихорадки, - и Калвертона кольнуло дурное предчувствие. Он еще не покинул Англию, но — чего никогда не бывало — думал о том, как вернется сюда, через год или, может быть, раньше. Земную жизнь пройдя до половины, Калвертон Смит угодил в западню, которой, как и оспы, избегнут немногие. Он влюбился. *** И надо же ему было не знать об этом до самого конца, до смертного часа! Болезнь развивалась в нем стремительно, все симптомы были налицо, но Калвертон даже мысли не допускал о том, что он болен, болен, болен. “Она является приятным исключением из всевозможных мерзостей этого света”, - так бы он ответил, если бы кто-то спросил его мнение о кузине Аделаиды. “Она забавная особа”. “Ее способности к медицине лучше, чем у многих девушек ее возраста”. Какая дурацкая, пошлая чушь. — Я не знаю, - мрачно сказал Калвертон. — Я не знаю, зачем я ей это позволил. Это он сказал, конечно, не доктору Фишеру и не доктору Ватсону, перед которыми он еще пытался сохранять лицо, и не Аделаиде, которая, кажется, уже не могла ненавидеть его сильнее. — Наверное, вам этого хотелось? - предположил Холмс. Тон у него был такой спокойный, что можно было бы подумать, будто он явился с дружеским визитом. Городской дом Сэведжей, впрочем, был закрыт для всех посетителей — на этом настоял Калвертон, который знал, как легко смерть может вырваться из хрупкого тела девушки и начать разгуливать по округе. Калвертон затравленно покосился на Холмса. — Вы играете словами у порога умирающей, - наконец сказал он. — К счастью, она этого не услышит. Конечно, мне этого хотелось, но будь я проклят, если знаю, зачем я на это пошел. — Я уверен, она стала вам прекрасной ассистенткой. — Лучше и желать не стоило, - с горечью сказал Калвертон. — Я доверял ей, как себе. — Не стоит говорить о ней в прошедшем времени даже и сейчас, - заметил Холмс. — Доктор Фишер уже был здесь. Каков его вердикт? — Он будет здесь утром, чтобы засвидетельствовать ее смерть. — Не стоит так говорить, - с нажимом повторил Холмс. — Это не поможет больной и не делает вам чести. — Легко вам рассуждать!.. Холмс, я погубил ее, я, понимаете вы это?! Я убил ее так же верно, как если бы вонзил нож ей в грудь. — И такая рана может быть несмертельной, поверьте мне, - сказал Холмс, быстро перебирая бумаги на столике, заваленном склянками и коробочками. — Рецепт доктора Фишера, полагаю? Прекрасно. Я сейчас же отправляюсь в аптеку, а по возвращении надеюсь застать вас не здесь, а у постели больной, меняющим прохладные повязки у нее на лбу. Займитесь делом, Смит. Это вас отвлечет. — Отвлечет! - со смешком воскликнул Калвертон. — Повязки! Рецепт!.. Холмс, я знаю об этой болезни больше, чем кто угодно в Лондоне. Нет, кончено дело. Она больше не придет в себя. — Простите мне эти слова в такую минуту, но именно сейчас и нужно вспомнить о том, что вы все-таки не врач, и довериться настоящему врачу, - сказал Холмс. Он неодобрительно посмотрел на Калвертона. Тот сидел, согнувшись вперед, вцепившись длинными пальцами во всклокоченные волосы, и тупо смотрел прямо перед собой, не понимая, как может держать в себе столько отчаяния. Он, в общем-то, уже знал, как поступит утром, когда не будет в живых его солнечного лучика, и эту мысль Холмс прочел в его позе. — Возьмите себя в руки, Смит, - жестко сказал Холмс. — Ну же! Вы признаете, что послужили причиной случившегося с ней несчастья, вы без конца себя за это вините, вы хороните ее заживо и разоряетесь об этом без устали, и все это именно сейчас, когда она так нуждается в помощи, именно вашей помощи! И затем, помолчав, добавил, потому что профессия научила его быть очень проницательным человеком: — Уверен, она бы сделала то же для вас, не задумываясь. Калвертон поднялся, пошатнувшись, и, опершись рукой о стену, равнодушно посмотрел на Холмса. — Вы правы. Она была намного лучше меня. Это ее и погубило, - и быстро вышел из комнаты — не зная, придется ли ему еще разговаривать с Холмсом. * * * Его солнечный лучик и вправду была лучше — теперь Калвертон видел это ясно. Такая ассистентка сделала бы честь какому-нибудь знаменитому профессору, а затем ей следовало бы его бросить и сделаться самостоятельным ученым. Расторопная, понятливая, остроумная (без чего нельзя в науке), она была еще и очень, очень храброй. Сколько раз Калвертон перехватывал твою ручку, тянущуюся к смертоносной колбе, чтобы бережно взять ее самому!.. Тебе, видите ли, не терпелось начать эксперимент, а ему не хотелось отпускать твою руку. Весь вечер он с ожесточением менял одну повязку за другой, поил ее с ложечки, снова менял воду, снова поил, давал снадобье, менял повязки, поил... После полуночи Калвертон, кажется, уже не вполне понимал, зачем это делает, но все равно делал, а в мертвый час, в час, когда душе легче всего покинуть тело, вдруг медленно опустился на колени у кровати и уставился на руку, которую никогда не должен был выпускать из своей. Рука эта, тонкая и белая, будто призрачная, теперь лежала на покрывале, и Калвертон смотрел на нее так, будто дырку хотел просверлить взглядом. Он не в силах был поднять глаза на ее лицо, и глядел только на крохотный порез на указательном пальце. “Если я буду долго на него смотреть, - сказал он себе, - то порез затянется, и все снова станет хорошо”. Но порез не затягивался. В неверном свете газовой лампы среди вороха одеял только и было видно, что эту кукольную ручку и царапину на ней, безжалостную в своей реальности. “Она была лучше, - подумал Калвертон, - потому что искала лекарство, а не яд. Я хотел знать, как эта болезнь убивает. Она хотела знать, как ее лечить. Поменяйся мы местами, она бы меня спасла”. Вдруг Калвертону почудилось, что ручка эта слишком уж бледная. Его прошиб холодный пот; что, если смерть уже побывала здесь, и он глядит на опустевшую оболочку, а лучик, лучик солнца, его лучик уже скользнул на небеса. оставив его в вечной темноте?! Долгую минуту он заставлял себя посмотреть ей в лицо, а когда, наконец, поднял, то не узнал ее. Смерть уже начала оплавлять черты. — Вот настоящая могила белого человека! - раздался смех Холмса за его спиной. Калвертон обернулся, как на выстрел. — Как вы сюда вошли?! - хрипло выпалил он и осекся. Фигуру Холмса в углу скрывала тень, но эти глаза разного цвета он узнал бы где угодно. — Вы сами меня позвали, Калвертон, - сказал тот. — Я всегда прихожу, когда зовут. Ну что, как вам сделка? Калвертон молчал, впившись глазами в лицо говорящего, и не мог понять, что видит. Сгущавшийся полумрак был страшнее темноты. — Отпустите ее, - наконец выдавил он. — Хватит, прошу. Прекратите. Отпустите ее, я все понял, мне ничего не надо, только пусть она живет. Дайте ей жить, - и в ту же секунду он уже знал, что этого не будет. Тот, кто выдавал себя за Холмса, цокнул языком. — Наш банк таких операций не проворачивает. Все бумаги подписаны, все печати поставлены и денежки уже пущены в дело. Чудной народ!.. Нет бы радоваться тому, что досталось… - и он присел на краешек кровати. Калвертон как-то понял, что одно это движение отняло у больной последние силы. — Что, - доверительно спросил этот, - поняли теперь шутку, а? За здорово живешь ничего не бывает на этом свете. — Это была случайность, - прошептал Калвертон. Теперь в комнате было два лица, на которые он не мог заставить себя смотреть. — Она не должна была брать шкатулку. Только не она, только не она, не она, не она... — Что значит — “не должна была”? - обиделся тот. — Еще как должна. А как вы намеревались платить по счету, скажите на милость? Не-ет, дорогой мой мистер Смит, не так все просто. Теперь-то я скажу вам: эта вот девушка, - он ткнул в сторону подушек острым концом трубки, - и была весь ваш капитал. Все ваше богатство и все ваше наследство. У нас в конторе за такими вещами следят как надо. Самое это сладкое — выманить у человека единственное, что еще может помочь ему от нас уйти. Она была ваш ключик, фонарик и компас, а вы ее разменяли на фантики. Ну, ничего! Не вы первый, не вы последний. — Что вам еще нужно? - спросил Калвертон, и снова он знал ответ прежде, чем договорит. — Вы, дорогой мой, - сказал этот. — Нам нужны вы, и желательно живьем. Девчонку, так и быть, отпускаем с миром на ту сторону, на нее у нас ничего нет, а за вас возьмемся крепко. Теперь вы будете как сыр в масле кататься. Не пройдет и недели, как ваш, цитирую, проклятый кузен свалится с той же болезнью и составит девочке компанию, а с ним и Аделаида, и ее отродье, и еще человек двадцать. Соммерлей будет ваш. Ни у кого не возникнет подозрений — вспышка заразной лихорадки, не на что смотреть. На этой вспышке вы сделаете себе карьеру. Вас будут печатать, вас будут уважать, и вы будете весь наш от головы до пяток, - и снова добродушно рассмеялся. — Я пойду в полицию и во всем признаюсь, - сказал Калвертон. Язык его не слушался, и он не мог ясно выразить свою надежду — нет одной стороны сделки, нет и другой… — И вам не поверят, и скажут: “Что нам до того?” - успокоил его тот. — А впрочем, вертится у вас еще одна мыслишка, тоже неплохая. Веревка — дело хорошее. Этот сценарий у нас тоже предусмотрен и даже отработан, хрестоматийный случай, можно сказать. Лучше нет, когда вы даже плодом своих стараний воспользоваться не можете, и бросаете этот плод, и идете, и вешаетесь… Ну, не будем терять времени, - строго сказал он. — Это у нас с вами его довольно, а у бедняжки оно на исходе. Ну, - и достал маленькие золотые часы-луковицу, - помянем ее напоследок? И Калвертона окунуло в воспоминания, как головой в таз со льдом. * * * Вот ты подходишь к нему на вечере у Виктора — застенчиво, бочком, наклонив голову. Эту твою манеру хитро глядеть, чуть отвернув лицо, он потом хорошо узнал и полюбил. Вот твое письмо на его прикроватном столике — с помарками, перечеркнутыми строчками и вставками — он его знает наизусть. Вот Калвертон ищет тебя глазами на заснеженном перроне и находит, и ты тоже находишь его, и улыбаешься, и весь мир становится в этот момент каким-то другим. Вот твоя тонкая рука в его руке, день, после которого он впервые начал догадываться о природе своей болезни, но еще не хотел верить. Вот эта маленькая рука тянется к шкатулке, предназначенной не для тебя, и этот миг длится три тысячи лет, и даже трех тысяч лет мало, чтобы он успел крикнуть — “стой”. Вот ты разворачиваешься и уходишь вдаль по аллее в дождливые сумерки, и тебя нельзя догнать, как быстро ни беги. Вот ты уходишь, и весь мир становится прежним, и в нем делается невозможно жить. Эта история повторялась много-много раз: путник отправляется в дальнюю дорогу и попадает в какую-то беду. Ему готовы прийти на помощь, но за определенную плату — он должен отдать то, чего не знает дома. Путник соглашается и теряет свой солнечный лучик, и весь мир от Лондона до Суматры погружается в вечную ночь. “Не уходи, - просит Калвертон то ли мысленно, то ли вслух. Он говорит с тобой, а не с этим, потому что уже понял, что у этого жалости нет, но ты-то всегда была так милосердна! — Не оставляй меня, не оставляй, не оставляй. У меня ничего больше нет, слышишь, мне никто не нужен и я не нужен никому, я один в пустыне, один во всем мире, ты все, что у меня есть” - примерно такой смысл. Ты осторожно ставишь коробочку обратно на стол и медленно подносишь ладонь к глазам. На указательном пальце расцветает красная капля. Ты переводишь на Калвертона удивленный взгляд. “Зачем Ты дал мне узнать ее?” - спрашивает Калвертон, но весь ответ, который ему дается — это капля крови на твоей руке. “Зачем Ты показал ее мне на минуту и потом отнял?”. Расчет опять не сошелся, и ты хмуришься. Эту манеру он тоже узнал хорошо. “Калвертон, здесь что-то не совсем в порядке…”. Ни от кого больше он не терпел замечаний, а от тебя — терпел. “Прости, прости, - торопливо думает он под этим осуждающим взглядом. — Я не в том положении, чтобы задавать вопросы. Я не знаю, зачем Ты мне ее дал, Господи, но прошу, умоляю — не отнимай, не отнимай ее, не наказывай ее вместо меня, это неправильно, несправедливо”. Калвертон смотрит в туманный сад из окна лаборатории. Вы с Мэриан играете в салочки на лужайке. Тень смеха, доносящаяся до него, приковала его к полу, он и хотел бы вернуться к книгам, да не может. “Я не хотел вреда Мэриан!” - кричит он и, как в страшном сне, не слышит своего голоса. “Ни ей, ни Аделаиде, только Виктору, и я уже наказан за это с лихвой!”. Ты хмуришься и отворачиваешь лицо. “Я пойду в полицию, - говорит он. — Я сдамся полиции, расскажу все Холмсу, больше никогда не притронусь к медицине, сожгу все свои рукописи, уеду на Суматру, на каторгу, на виселицу. Не забирай ее, Господи, не забирай. Все забери, а ее оставь. Оставь ее, оставь, оставь”. “Почему вы вообще позволили этой девице работать с вами в лаборатории?”, - сердито спрашивает доктор Фишер. “Потому что я слаб и не знал, как держать ее рядом с собой, - говорит ему Калвертон. — Потому что я боялся, что не придумаю другого способа видеть ее каждый день. Потому что я не знал, кто она для меня”. Шторм в ночном океане. Калвертон вместе со всеми на палубе, и один из первых видит проблеск маяка вдалеке. “Земля!”. Светлое пятно во тьме. “Ты заберешь ее, Господи, - тупо думает он, - и будешь прав. Ей лучше где угодно, чем рядом со мной”. “Мистер Смит, вам хотя бы было с нами весело?” - с неприветливой улыбкой спрашивает Аделаида. В ее глазах — отвращение, ненависть. Жалость? “Да я был совершенно счастлив, только не знал этого”, - ответил он. “Я не заслужил знать ее. Она тоже этого не заслужила”. Ты смотришь прямо на него, печально и серьезно. На тебе дорожное платье, в руке — чемоданчик. Указательный палец туго перевязан, под бинтом проступает черное пятно. “Что же, мистер Смит, мы можем и не увидеться больше”. “Тогда иди скорее, - просит он, - потому что я больше не могу видеть, как ты уходишь. Я лишил тебя жизни, мне и отвечать. Иди скорее, не оборачивайся, не смотри на то, что со мной будет, тебе не нужно на это смотреть, я не хочу, чтобы ты смотрела”. Часы-луковица. Шкатулка. Рецепт на столике. Маленькая белая рука на одеяле. Черное пятно на бинтах. Твое письмо. Заснеженный Чаринг-Кросс, где ты встретилась с ним во второй раз. Пустая аллея в осеннем парке. Калвертон смотрит на эти обрывки воспоминаний, как путник смотрит на комнату с порога перед тем, как покинуть ее навсегда — смиренно, с благодарностью и печалью, не надеясь снова ее увидеть, но стараясь запомнить. Он пропускает момент, когда настоящий Холмс захлопывает часы и говорит: “Четыре утра. Именно сейчас, Смит, и есть самое подходящее время, чтобы довериться истинному врачу”. И истинный врач приходит, мягко отстраняет Калвертона в сторону и берет ее за руку, чтобы нащупать пульс, а может быть, вдохнуть его обратно. Калвертон не видит, как это происходит — на него снисходит милосердное забытье. * * * Когда к Калвертону вернулась возможность осознавать происходящее, настоящий Холмс сидел ровно на том же месте, где и его вчерашний собеседник. Он не счел возможным курить в комнате больной, но в руках держал небольшую шкатулку с табаком. Было утро. Сквозь занавески пробивался неяркий луч, мирный, как штиль после бури. — ...Она, конечно, мертва, - убежденно сказал Калвертон скорее сам себе, чем Холмсу. Он почему-то это знал, едва взглянув на луч, тянущийся от окна. Что-то прощальное виделось ему в этой линии, тянущейся поперек темной комнаты. — Смит, вы разбрасываетесь утверждениями, даже не прощупав ее пульс, - возразил Холмс, не поднимая головы. Он держал шкатулку очень аккуратно, за уголки, и пристально рассматривал ее дно. — Дилетантский подход… Впрочем, скоро здесь будет доктор Фишер. Надеюсь, вам будет чем отчитаться перед ним. — Я был у ее постели всю ночь, - медленно сказал Калвертон. — Она сражалась, как лев. Потом… Потом я, верно, задремал. Он думал о часах-луковице и о черном расползающемся пятне, и еще о том, что никогда больше не услышит ее смеха. Холмс поднялся и взглянул Калвертону в лицо. Долгим и пристальным был этот взгляд, и говорил он больше, чем иное слово. — Впредь будьте внимательнее, Смит, - наконец сказал он. — Вам есть о чем подумать. Он пересек комнату, аккуратно поставил шкатулку в камин — та негромко стукнула — фамильярно хлопнул Калвертона по плечу и вышел. Калвертон опустошенно смотрел на закрывшуюся за ним дверь. Сознание медленно возвращалось к нему, и тем страшнее было повернуть голову в сторону кровати, сорвать бинт с этой раны. Надо было сделать самое тяжелое усилие, когда-либо выпадавшее на его долю — увидеть, что этой ночью лучик солнца упорхнул прочь и никогда не вернется. Он нескоро заставил себя подняться, но рано или поздно даже малодушная и эгоистичная душа вроде его собственной должна покориться неизбежному. Он склонился над кроватью, как склоняют голову перед палачом, и увидел, что ты не умерла, а всего-навсего спишь. Бинт упал, и под ним была чистая затянувшаяся рана. Дрогнули твои веки. — …Что, милая?!.. Что?!.. - не то кричит, не то шепчет он. — …Водички, - пробормотала ты. — Кэл, мне бы водички…