Эпилог

      Совместная жизнь текла легко и приятно. Казалось, не было такой проблемы, которая не могла быть решена тем или иным способом. Они наслаждались друг другом, общением с друзьями, музыкой — всем тем, чем и принято, собственно, наслаждаться в молодости. Но, к сожалению, такое беззаботное существование не могло длиться вечно. Наверное, кто-то очень сильно им позавидовал, сглазил, потому что незаметно тёмные тучи сгустились над парой.       Сначала разбилась чашечка — та самая, с дракончиком. Неровная трещинка пробежала по белому округлому боку, и вот уже тонкое изделие с тихим звоном распалось на две почти что одинаковые фарфоровые половинки, а жасминовая утренняя радость растеклась грязной жёлтой лужицей по пластиковому покрытию столешницы. Его руки спешно собрали жидкость, грозившую затечь во все микротрещинки поверхности стола, а губы пообещали подарить другую, не менее прелестную чашечку взамен почившей или склеить вот эту, но её вдруг настигло предчувствие, что произошедшее — первый вестник чего-то неотвратимого.       Следующим вечером он забрал её с тренировки радостно-возбуждённый и даже не пошутил привычно на счёт кофра с оружием, торчащим из-за её плеча. Оказалось, что он со своей группой едет в Питер записывать новый альбом. И ей бы порадоваться, только сердце в груди вдруг замерло от тревожного предчувствия, уже второго за последние дни. Но он выглядел таким счастливым и вдохновлённым, что она плюнула на все тревоги и вместе с ним окунулась в атмосферу радости и суетливых сборов в дорогу.       Когда он уехал, она не пожелала оставаться в одиночестве в его квартире, а вернулась в свою однушку-студию, слегка обновила интерьер и полностью погрузилась в работу — учительствовать в школе оказалось не так легко, как быть просто репетитором. Но она справилась со всеми трудностями и вызовами непривычной среды, пообтёрлась в коллективе, получила одобрение старших коллег и уважение подшефных детишек. Всё устаканилось, вошло в колею, даже юный поклонник не напрягал.       В конце концов вернулся и блудный музыкант после своего странно-долгого отсутствия. Да, альбом вышел классным, его басовые сольные проигрыши звучали сочно и даже слегка возбуждающе, новый солист пел, как в последний раз, — впрочем, вся команда выложилась по полной. Вот только сорока на хвосте принесла, что дорогой басист жил всё это время не в хостеле вместе с остальными сокомандниками, а на квартире своей бывшей. Он оправдывался тем, что хостел этот находился от студии чёрт-те где, был дрянным и грязным, а экс-жена жила вот прям чуть ли не напротив. Друзья-товарищи, конечно же, подтвердили данную информацию, но что-то в груди — яркое и живое — словно треснуло и умерло, застыло кусочком льда. К нему в квартиру — их некогда уютное тёплое гнёздышко — она больше не вернулась.       Они ненадолго расстались тогда, а потом снова сошлись, уж больно органичной парой были на самом деле. Сошлись, но не съехались. По-прежнему тусили вместе, веселились, встречались с общими друзьями, ходили на концерты, предавались страсти, как и раньше; она поддерживала его во всех безумствах и экспериментах, он — её, даже помогал с проблемными учениками, но та незримая нить, что связывала их когда-то в единое целое, всё больше истончалась, несмотря ни на какие совместные усилия. Она чувствовала это своим холодеющим сердцем, он — нет.       А потом случилась пандемия, коварный коронавирус дерзко ударил весь мир под дых, и пришла самоизоляция. Он, Блэк, предложил, само собой, провести это чудное время вместе, но она, Юля, отказалась — в его квартиру она поклялась не возвращаться никогда, а в свою, честно выстраданную, пускать шумного и деятельного парня не хотела. Она была учителем и репетитором, классным руководителем старшего класса, вела уроки онлайн и готовила детей к будущим экзаменам, по вечерам хотела тишины и одиночества, спокойного чтения и коротких переписок с подругами в соцсетях, а не нудящегося бездельем или, и того хуже, репетирующего рокера.       Он обиделся, не мог не обидеться. Они поссорились. Блэк высказался эмоционально и резко, не выбирая выражений, даже зачем-то приплёл несуществующую ревность к одному неровно дышащему в её сторону ученику, и она в ответ тоже сорвалась, цветисто послав далеко и надолго.       Когда её подключили к аппарату ИВЛ, в угасающем сознании тенью промелькнула мысль: а будет ли он сожалеть об этой дурацкой ссоре, когда узнает, что её больше нет? Но вскоре приборы показали непрерывную красную линию, издав долгий противный писк, врачи зафиксировали время смерти, и столь неуместные вопросы перестали мучить выскользнувшую из остывающего тела мятежную душу. А дальше был сплошной белый туман и долгое блуждание в нём — без цели, без надежды, без понимания, но зато с упрямством, которое в конце концов и привело её в новый мир, кардинально отличный от того, что она когда-то считала своим родным.

***

      Длинноволосый подросток посмотрел на нежный цветочек, плававший в золотистой жидкости травяного чая, глубоко вздохнул и аккуратно поставил на стол фарфоровую чашечку почти что кукольного размера. Белый кокетливый жасмин качнулся на поверхности и замер, будто попал под заклинание стазиса. Игривый солнечный зайчик проскакал по белым лепесткам, коснулся жёлто-соломенной остывшей жидкости, скользнул по столешнице и нерешительно остановился у лежащей рядом с позабытым чайничком бамбуковой флейты, а потом бесследно растворился, словно поглощённый её чёрной лакированной поверхностью.       Мальчик аккуратно провёл пальцем по тонкому ободку чашки, на секунду спрятал руки под стол, а потом криво усмехнулся и одним широким движением смахнул посуду со стола. Фарфор жалобно звякнул и разлетелся на мелкие осколки, капли душистого напитка веером оросили деревянный пол, а красивый цветок превратился в вялую мокрую мерзость непонятного цвета. Девушка-служанка в ярком наряде, разносившая заказы немногочисленным посетителям чайного домика, испуганно взвизгнула и поспешно прикрыла рот рукавом, с опаской поглядывая на неожиданно агрессивного клиента.       Парнишка медленно встал из-за низкого столика, отряхнул замысловатый наряд из тёмной и, по виду, очень дорогой ткани, поправил тонкий шёлковый шарф на шее, аккуратно взял в руки флейту, привычным жестом крутанул её между пальцев и засунул за пояс.       — Ненавижу жасмин, — проговорил он свистящим шёпотом, кинул несколько мелких монет и, резко развернувшись, покинул заведение. Ножны за его спиной словили солнечный луч и на мгновенье полыхнули зеленью, а крупный камень в навершии меча, казалось, ехидно подмигнул застывшим посетителям.