Воздушная тревога

      — Нет, это уже издевательство какое-то! Ты, со своим безразличием…       — Ну где я над тобой издевался? Что я сделал?       — Ты, видимо, не слышишь меня, не понимаешь и не хочешь…       — Да, я не понимаю тебя. Я не понимаю, чего ты хочешь. Я не понимаю!       Гадкий разговор шел уже второй час. Начался он из-за холодного комментария на приготовленный ею ужин. Теперь и сам ужин стал холодным. Тема избита. Кажется, они все эти реплики уже говорили, и не раз; им надоело слышать самих себя. Пресные претензии произносились без страсти, без желания; язык привык отбивать ритм многолетней неудовлетворенности — и делал это же теперь.       Она замолчала. Ее неуверенный взгляд, взволнованное дыхание и виноватая, злая улыбка выдавали, что она собирается сказать кое-что, не входящее в привычный им сценарий. Он почувствовал себя странно.       — Знаешь…       Ее голос был поглощен другим звуком. То была воздушная тревога. Тому, кто слышал этот звук, его можно не описывать: оглушающе громкий, но совсем простой — и тем ещё более ужасающий; тому же, кто его не слышал, и описывать бесполезно. Удивительно, как примитивное завывание сирены, ничем не примечательное само по себе, способно в миг парализовать человека.       Их район был спокойным, провинциальным, стратегически-не-важным, находящимся далеко от государственной границы; сроду они ничего такого не слышали — даже учебных тревог никогда не было. Но война шла уже седьмой год.       Несколько секунд они ошеломленно стояли, пока сирена продолжала выть, заражая смертью душноватый квартирный воздух, трупным ядом наполняя мебель. Потом ее сменил мужской голос, сильно искаженный в силу несовершенства систем оповещения, — они разобрали слова только на второй декламации: ВНИМАНИЕ! УГРОЗА АТОМНОЙ АТАКИ! ВНИМАНИЕ! УГРОЗА АТОМНОЙ АТАКИ ВНИМАНИЕ! УГРОЗА АТОМНОЙ АТАКИ! СПАСЕНИЕ БЕСПОЛЕЗНО. ПРИШЕЛ СУДНЫЙ ДЕНЬ. ДА ПРОСТИТ НАС ГОСПОДЬ.       Она не закончила свою реплику. Вместо этого она обессиленно рухнула на стул, стоящий позади.       Он стоял неподвижно и глупо глядел в никуда.       — Шутка…? — через силу выдавила она из себя болезненный смешок.       Он подошёл к ней, нежно провел рукой по курчавым волосам. Немного наклонился, чтобы обнять.       Голос продолжал декламировать еще минуту. С каждым произнесенным словом их лица становились умиротвореннее.       Сирены затихли. В ушах звенела тишина. Они не решались сказать что-либо, нарушить покой своим голосом, взволновать застывшее мгновение звуком.       — Сколько у нас времени? — вдруг спросила она, буднично, как будто речь шла о расписании поезда.       — Наверное, не больше пятнадцати минут.       Они открыли лучшую бутылку шампанского, какая у них была. Она наспех накрасила ногти красным лаком — криво, неумело, цвет зашел на пальцы, и вообще выглядело плохо, но ей было уже все равно. Из макияжа она решила обойтись одной только помадой. Он надел костюм, который давно хранил для случая. Случай нашелся.       — Мне кажется, что мы только зря отдали деньги, — с усмешкой сказал он.       — Да. Я пила лучшее и за меньшую цену.       Они хотели включить какую-нибудь музыку, но потом решили, что ни одна песня не заслуживает стать последней — и потому бросили. Они молча наслаждались не лучшим шампанским в их жизни.       Им ничего не хотелось говорить. Как-то интуитивно они понимали, что теперь, когда полное забвение всего человечества так близко, любая мысль, которую можно выразить словами, будет звучать бесконечно пошло. Но и тишина была невыносимой.       — Сколько осталось? — спросила она.       — Семь с половиной.       Они промолчали ещё с полминуты. Она поставила свой бокал на стол. Подошла к нему, наклонилась и поцеловала.       — Раз конец близко, то самое разумное сейчас — просто любить.       Он согласился.       Она выставила вперед руки, когда он уже навис над ней.       — Что такое?       — Надо сказать кое-что, — она смотрела прямо в глаза, без стыда или вины. — Два года назад я изменила тебе.       Он молча глядел на неё. В полутьме ей было сложно понять, зол он или удивлен. Продлилось это секунд пятнадцать.       — Какая разница теперь?       Положив голову на грудь, она сосредоточилась на его сердцебиении. Так было спокойнее. Он гладил её кудрявые волосы, перебирал локоны. Так тоже было спокойнее.       — Как думаешь, мы так жмемся друг к другу сейчас от великой любви или потому, что боимся?       Он промолчал.       Она закрыла глаза и продолжила слушать биение сердца.       Это продлилось вечность.