Предупреждение

— Что ж, представлюсь, я — Граф Владислав Дракула. Владыка этих земель, — его голос, низкий и медленный, словно стекающий мед, не скрывал ледяной насмешки. — И, похоже, твое легкомыслие не знает границ, дитя.       Катарина не могла пошевелиться, ощущая не просто холод, а тяжелую, незримую длань, пригвоздившую ее к месту. Воздух вокруг него густел, наполняясь запахом старой крови, вековой пыли и высушенных трав. Сердце ее бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в висках. — Я… я не знала, — выдохнула она, заставляя себя поднять взгляд и встретиться с его глазами.       Он стоял совсем близко, нарушая всякие допустимые границы. Высокий, прямой как клинок, закутанный в плащ из чернейшего бархата, отороченный серебром. Его лицо при дневном свете казалось высеченным из мрамора — величавым, бесстрастным и бесконечно далеким. Но в глубине темных, как беззвездная полночь, зрачков плясали искры — не интереса, а скорее презрительного любопытства, с каким взирают на дерзкую букашку, осмелившуюся заползти на королевский трон. — Незнание, — отрезал он, и каждое слово падало, как удар хлыста, — это роскошь, которую могут позволить себе смертные в своих жалких, скоротечных жизнях. Этот лес — мои владения здесь. И я не терплю непрошеных гостей. В последний раз я был к тебе снисходителен. В следующий раз… в следующий раз твоя кровь оросит корни аконита.       «Он смотрит на меня, как на грязь под своими ногами», — пронеслось в паническом сознании Катарины. И этот взгляд, исполненный такой всепоглощающей надменности, жёг больнее любой угрозы.       Но прежде чем она нашла бы силы ответить, его фигура дрогнула. Ветер, которого секунду назад не было, рванул с такой силой, что закрутил сухие листья в вихрь и заставил ветви деревьев скрипеть и стонать. Катарина инстинктивно зажмурилась, прикрывая лицо руками. Когда порыв стих, и она осмелилась взглянуть, на поляне никого не было. Лишь медленно оседающая листва и давящая, абсолютная тишина, в которой пульсировал лишь один звук — бешеный стук ее собственного сердца. ~~~       Катарина не помнила, как добежала до дома. Дверь захлопнулась за ней с оглушительным грохотом, от которого со стола упала и разбилась вдребезги старинная фарфоровая чашка. Она не стала ее поднимать, прислонившись спиной к прочному дубу и пытаясь заглушить дрожь, выворачивающую ее изнутри. Тело не слушалось, по коже бегали ледяные мурашки. Граф Владислав Дракула.       Имя, словно высеченное на ее надгробии, гудело в ушах. Влад. Цепеш. Дракула. Не сказочный персонаж, а живая, дышащая ненавистью и высокомерием плоть.       Весь остаток дня она провела в странном оцепенении, словно сквозь толстое стекло. Руки механически выполняли работу — вытирали пыль с потемневших от времени рам, расставляли книги, — но в голове стоял один лишь его образ. Его бледное, надменное лицо. Этот взгляд, пронзающий насквозь, видящий все ее мельчайшие страхи и словно находящий их недостойными даже своего презрения. В нем не было безумия — лишь холодная, нечеловеческая ясность и непоколебимая уверенность в своем праве вершить суд.       Ужас был первой и самой очевидной реакцией. Он не просто угрожал — он декларировал ее ничтожество. Говорил о ее смерти как о чем-то само собой разумеющемся, неизбежном, как смена сезонов. Он был воплощением самой Смерти, облаченной в аристократические одежды. Но… Но вместе со страхом, как ядовитый плющ, оплетающий руины, пробивалось жгучее, неуместное любопытство. Почему? — настойчиво стучало в висках. Почему этот всесильный владыка, этот живой бог тьмы, вообще удостоил ее вниманием? Почему не убил сразу, как ту назойливую муху, которой он ее назвал? Его гнев был страшен, но в нем была какая-то… личная нота. Как будто ее присутствие в лесу было не просто нарушением границ, а оскорблением, нанесенным лично ему. И этот запрет на аконит… это прозвучало не как угроза, а почти как… забота? Нет, не забота. Скорее, как запрет хозяина прикасаться к своей собственности. «Я сам решу, когда и как тебя уничтожить».       К вечеру любопытство, подпитанное обидой от его уничижительного тона, пересилило парализующий страх. Оно погнало ее наверх, в большую, пропахшую сыростью и старыми чернилами библиотеку.       Пыль висела в воздухе густой пеленой, золотясь в лучах заходящего солнца, когда она принялась за поиски. Она перебирала фолианты по геральдике, сухие хроники, сборники местных легенд. Ничего, кроме туманных намеков на «проклятого князя».       И вот, уже почти отчаявшись, ее пальцы наткнулись на небольшой, потертый кожаный переплет, засунутый в щель между шкафом и стеной. Дневник. На первой странице выцвевшими чернилами было выведено: «Хроники Тёмного Леса. Записи священника Теодора. Сие есть предостережение грядущим поколениям».       Сердце вновь заколотилось, но теперь — от жадного, почти болезненного предвкушения. Она уселась в потрескавшееся кожаное кресло у окна и принялась читать. Большая часть записей была посвящена борьбе с суевериями. Но ближе к концу тон изменился, почерк стал нервным, торопливым.       »…Сие не есть вымысел! Сегодня видел его сам, да простит мне Господь это испытание. Он стоял на опушке, у старой могилы под черной розой. Влад Цепеш, Проклятый Граф, что восстал из гроба, дабы пить кровь живых. Ходит в облике вельможи, прекрасного и ужасного. Сила его — от самой Тьмы, и служат ему три девы-демоницы, что летают по ночам в облике хищных птиц… Но есть нечто иное… Говорят, он ищет. Вечно ищет. Ибо столетия назад потерял ту, что носит имя Вечной Любви и Проклятия… Жену свою… Катарину».       Катарина ахнула, отшвырнув дневник, как раскаленный уголь. Страницы веером раскинулись по полу. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяной холод. Катарина.       Его жена. Он… он искал ее? Но она же умерла столетия назад!       Она подбежала к старому, покрытому паутиной зеркалу в резной раме, вцепившись пальцами в подоконник. Из запыленного стекла на нее смотрело испуганное лицо с широкими глазами. И в этот миг, сквозь паутину и слой пыли, она с абсолютной, леденящей душу ясностью узнала черты. Не свои. Его описания в дневниках, портреты в замке, которые она видела мельком… У нее были те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, тот же овал лица.       Они были похожи. Ужасающе похожи.       Весь его высокомерный гнев, его презрительные слова… Это была не просто злоба на непрошеную гостью. Это была ненависть. Ненависть к призраку, к напоминанию. К живому укору. Он видел в ней бледную тень своей погибшей любви, дерзкую пародию, осквернение ее памяти.       «Ничтожество», — думал он.       Теперь она понимала. Она и была ничтожеством. Не человеком, не жертвой — лишь тенью другой женщины, чье место она никогда не сможет занять, чье имя она по невежеству своему носила. Она сжалась на кровати, уткнувшись лицом в подушку, но слез не было. Лишь пустота и жгучий стыд. Он был не просто монстром. Он был вдовцом, для которого ее существование было пыткой. И его следующее появление, она знала это теперь наверняка, будет не для угроз. Оно будет для расплаты.