Мост через бездну

      Дни, последовавшие за тем прикосновением в библиотеке, текли густо и странно, как тяжёлый, непрозрачный мёд, отравленный предчувствием. Время в замке, всегда бывшее условным плодом вечного мрака, теперь исказилось ещё больше — не от скуки, а от напряжённого, невысказанного ожидания, витавшего в воздухе гуще пыли на гробницах. Дракула не приходил ночами. Он появлялся внезапно днём, когда призрачный серый свет из окон-бойниц выхватывал из полутьмы позолоту рам и холодный блеск доспехов, застигая её за чтением или просто у окна, смотрящей в бездну вечного тумана. Его вопросы висели в воздухе, как острые, тонкие лезвия, предназначенные не для ранения, а для аккуратного вскрытия души, слой за слоем, будто он снимал кожу с древнего пергамента.       Однажды он застал её в зимнем саду — некогда великолепной стеклянной пристройке, ныне полуразрушенной скорлупе, где лучи ущербного света боролись с паутиной, а выжили лишь самые цепкие, почти чудовищные папоротники и плющ, оплетавшие скелеты мраморных нимф. Катарина перебирала страницы ботанического атласа, шуршание которых было громче, чем шёпот умирающего сада. — Какой звук больше всего ассоциируется у тебя с домом? — спросил его голос, низкий и бархатный, как шёлк на лезвии. Он возник из тени колоннады,не нарушив тишины, лишь заполнив собой пространство. Катарина, не отрываясь от гравюры с папоротником, чьи завитки вдруг показались ей похожими на застывшие когти, ответила после долгой паузы, вслушиваясь в эхо своих воспоминаний: — Стук дождя по крыше из красной черепицы. Неровный, живой. И… бой часов в кабинете отца. Массивных, дубовых. Они всегда отставали на пять минут. — Почему он их не чинил? — в его вопросе прозвучал не интерес часовщика, а голод архивариуса, собирающего крупицы чужой жизни. — Говорил, это напоминание, что ничто в этом мире не бывает идеально точным, — её голос окреп, — и что в этой неточности есть своя правда. Свой ритм.       Он промолчал, его взгляд, тяжёлый и пристальный, был прикован к её профилю, будто он пытался разглядеть в нём не сходство с портретом, а сам механизм памяти, тикающий за этими простыми словами. Казалось, он хотел услышать в её ответе не слова, а тот самый стук дождя, тот самый отстающий бой — звуки мира, умершего для него навсегда.       В другой раз он застал её в Башенном зале, у высокого стрельчатого окна, обрамлённого витражами с изображениями забытых святых, их лики были искажены столетиями протечек и наплывов свинца. Она смотрела в вечно серый, неподвижный горизонт, за которым, она знала, не было ни заката, ни рассвета, лишь бесконечные сумерки. — Ты боялась темноты в детстве? — спросил он, возникнув за её плечом так внезапно, что холодок пробежал по спине, будто прикоснулся призрак. — Нет, — ответила она честно, обернувшись и встретив его багровый, не отражающий свет взгляд. — Я боялась тишины. Полной, абсолютной. Когда замирает даже ветер в печной трубе. Как будто мир замер и больше никогда не вздохнёт.       Влад кивнул, как учёный, делающий пометку в бесконечном трактате о человеческой природе. Потом, к её собственному удивлению, в её горле родился вопрос, вырвавшийся наружу прежде, чем страх успел его задавить: — А вы? Что помните из… до? Не из легенд, а из жизни. Запах земли после дождя, когда были живы?       Воздух в зале замёрз и стал острым,как ледяные осколки. Граф смотрел на неё, и его лицо, обычно выражавшее лишь холодную вежливость или насмешку, стало совершенно пустым, каменной маской саркофага. Прошла долгая минута, отмеченная лишь биением её сердца в ушах. — Помню кровь на земле после дождя, — произнёс он наконец, и каждый звук падал, как капля расплавленного олова, прожигая тишину. — Запах. Металла, влажной грязи и… зелёной травы, прораставшей сквозь неё. Больше ничего. И этого слишком много. - Он развернулся, и его плащ скользнул по камням, словно крыло гигантской летучей мыши, и скрылся в мраке коридора. Он оставил её одну с этим леденящим, ужасающим образом — не романтичным воспоминанием о битве, а первобытной картиной грязи и смерти. Это и есть его «до», — с ужасом подумала она. Кусок окровавленной земли. И всё. Их диалог был хождением по минному полю: каждое слово могло быть последним, но молчание, это густое, тяжёлое молчание замка, было хуже. Она поняла его игру. Он не просто беседовал. Он составлял карту её личности, наносил на неё бухты памяти и проливы страхов. И пока он это делал, призрак его жены, невесомая тень с портрета, отступал, стираемый плотной, дышащей, непокорной реальностью Катарины Вишневецкой.       Но в самых каменных гробах стен замка что-то назревало. Воздух стал плотнее, электрическим, как перед грозой, хотя гроз здесь не бывало никогда. Слуги-верволфы двигались ещё тише, шаркая когтистыми лапами, их жёлтые глаза мелькали в щелях дверей, полные животной тревоги. Тени в длинных, сводчатых коридорах, обычно ленивые, теперь удлинялись и сгущались раньше времени, будто жадно втягивая в себя остатки света. Катарина ловила на себе взгляды невест — Маришки, пылающей немой, болезненной ненавистью, что делало её прекрасное лицо похожим на разбитую фарфоровую куклу, и Алиры, чей хищный, оценивающий интерес стал откровеннее, наглее. Верона же казалась призрачнее всех, почти растворяясь в шпалерах с выцветшими сценами охоты, будто пытаясь стать частью узора, частью самой немой истории замка.       Алира нашла её накануне той роковой ночи, в глухом углу библиотеки, где запах старой кожи и тления был особенно силён. Она материализовалась из разлома тени между стеллажами, её платье цвета запёкшейся крови почти не шелестело. — Полнолуние — завтра, — её голос был низким, лишённым привычной сладкой игры, и оттого вдвое более опасным. — Три часа, начиная с полуночи. Тронный зал. Его сила на пике… но он прикован к нему ритуалом поддержания владений. Если ты хочешь что-то узнать… или взять… сейчас время. Я могу отвлечь Верону. Маришка… — губы Алиры растянулись в усмешке, беззвучной и жестокой, — Маришка сама себя уничтожит. Я лишь ускорю процесс. — Зачем? — выдохнула Катарина, чувствуя, как холодный комок страха, знакомый и ненавистный, снова подкатывает к горлу. — Зачем ты это делаешь? Для чего тебе эта… игра? — Инвестиция, — просто, как аксиому, произнесла Алира. — И эксперимент. Эта склепная жизнь… она гниёт. Мне интересно, на что ты способна. Принесёшь ли ты сюда новый виток разрушения… или в твоём смертном упрямстве есть семя чего-то нового. - Её шипение, полное древней мудрости и такой же древней порочности, отскакивало от высокого потолка и возвращалось множественным эхом, заставляя мурашки бежать по коже. — Вызовешь ли ты грозу, которая сметёт нас всех… или станешь свечой, что сгорит, осветив наши вековые грехи?       Искусительница исчезла, растворившись в потёке чернильной темноты, оставив Катарину с тяжестью выбора, что давила на плечи тяжелее свинцового савана. И с ледяным пониманием, от которого сжималось сердце: отступать уже поздно. Ловушка захлопнулась.       Той же ночью, в глубине замка, в старом склепе под полуразрушенной часовней, где влажный камень пах сыростью и костным тлением, случилось первое кровопролитие. Маришка, доведённая болью отвержения и паранойей до животного безумия, устроила засаду. Она не кричала, не произносила пафосных угроз. Она напала с тихим, звериным рыком, движимая одной простой, чудовищной мыслью: если устранить «предательницу», что сближается со смертной, он снова увидит в ней, Маришке, единственную, верную, страстную.       Битва была короткой, жестокой и почти беззвучной в гробовой тишине склепа. Лишь слышался сухой треск ломающихся костей, шипение, будто раскалённое железо опускают в воду, и хриплые, прерывищие вздохи. Верона, появившись на пороге склепа как серая тень, наблюдала за этим с пустым, отрешенным лицом, будто видела не впервые. Когда Алира, с глубокой, дымящейся раной на плече, от швырнула Маришку в груду старых, истлевших гробов, разбросав щепки и кости, Верона лишь произнесла, обращаясь не к ним, а в сырую темноту: — Вы роете могилу не ему, а нашему последнему подобию покоя. Когда он разберётся с вашим фарсом, здесь снова будет только тишина. Вечная. И я её предпочту.       Маришка, истекая тёмной, густой субстанцией, что лишь отдалённо напоминала кровь, вылезла из обломков. Её глаза, широко раскрытые, светились чистым, нефильтрованным безумием. Но силы были на исходе. Алира, прижимая ладонью сочащуюся тьмой рану, бросила на неё последний, исполненный ледяного презрения взгляд и растворилась в тёмном провале лестницы. Верона, не оглядываясь, поплыла за ней, словно призрак. Они оставили Маришку одну в склепе, в компании костей и её неутихающей, жгучей боли. И в этом мраке, среди смерти, зародилась новая, простая мысль, кристально чистая в своём безумии: раз уж не вышло с Алирой… нужно устранить корень. Саму Катарину. Достучаться до него через её смерть. ~~~       Ночь полнолуния пришла, вползая в замок не привычной тьмой, а фосфоресцирующим, призрачным сиянием. Оно лилось сквозь разбитые витражи и узкие бойницы, окрашивая вековые камни в неестественные, сине-серебристые тона, будто замок превращался в гигантскую лунутину. Воздух не просто вибрировал — он пел тихую, ультразвуковую песню давления, слышимую только кожей и нервными окончаниями. Катарина чувствовала это всем существом — лёгкое, постоянное сжатие, словно замок был живым чудовищем, и сейчас делал свой единственный, глубокий вдох за столетие. И это дыхание было древним, бездушным и всесокрушающе могущественным.       Она вышла из своих покоев, повинуясь не логике, а внутреннему магниту, тянувшему её в самое сердце кошмара. Не к тронному залу — это было бы самоубийством. Её, как мотылька на невидимый огонь, тянуло в другое место — в северное крыло, к всегда запертой дубовой двери с выцветшим, но ещё различимым фамильным гербом Дракулы. Сегодня массивная дверь с железными накладками была приоткрыта на палец. Не скрипом, не стуком — просто щель во тьме. Как будто сам замок, подчиняясь дикому ритму полнолуния, на миг приоткрыл свои наглухо зашитые уста, чтобы выдохнуть тайну.       Здесь были её покои. Не парадные залы для устрашения, а частные, потаённые комнаты. Воздух здесь пах не пылью и тленом, а застоявшейся печалью и увядшими цветами. Спальня с огромной, пустой кроватью под балдахином из истлевшего в лохмотья шёлка цвета увядшей розы. Кабинет с почерневшим от времени письменным столом. И маленькая будуарная комната с изящным секретером из чёрного, как ночь, дерева.       Сердце Катарины колотилось, стуча в висках глухим набатом. Она подошла к секретеру. Маленький ключ торчал в замке верхнего ящика. Он поддался с тихим, скрипучим стоном. Внутри, под слоем вековой пыли, лежала стопка писем, перевязанных выцветшей до неопределённого серого шёлковой лентой. И маленький, потертый на углах, кожаный дневник.       Руки дрожали, когда она развязывала ленту. Она рассыпалась в прах от прикосновения. Письма были на старом, но всё ещё понятном языке, но почерк… почерк был знаком. Тот же, что и в записке в книге — нервный, изящный, с резкими росчерками. Она взяла дневник, холодная кожа обложки жгла пальцы. Открыла его посередине. И застыла, кровь стыну в жилах.       …он сегодня снова не пришёл. Говорят, на границе беспорядки, турки. Я не верю. Он боится. Боится этой ледяной тишины, что поселилась между нами с тех пор, как лекарь произнёс своё проклятие — «бесплодие». Он хочет наследника. Продолжение крови, продолжение имени. А я могу дать ему только себя. Только эту любовь, что становится всё тише, всё отчаяннее. И, кажется, этого уже недостаточно…»       …видела его сегодня у могилы отца. Плакал. Мой сильный, непоколебимый Владислав, чьи плечи выдерживали тяжесть доспехов и корону. Никто не верит, что он может плакать. Иногда мне кажется, я единственная, кто видит в нём человека. Того мальчика, что боялся грозы. И это самое страшное — любить в нём человека, когда все остальные, и сама история, видят только князя, воина, будущего властителя земель…       …он сказал сегодня, что заключил договор. Не с соседним княжеством. С силами, от которых крестятся даже монахи в самых дальних скитах. За бессмертие. За силу, чтобы защитить земли от любого врага. Чтобы у нас было время. «Время на всё», — сказал он. Я видела в его глазах не торжество, а ужас. Ужас содеянного. Он продал душу. Свою. И мою, наверное, тоже. Что мы наделали? Боже, что мы наделали?..       Слёзы, горячие и солёные, капали на пожелтевшие страницы, размывая чернила, и Катарина даже не заметила, когда они потекли по её бледным, холодным щекам. Это была не история великой, романтичной любви, воспетой балладами. Это была хроника страха, одиночества и чудовищной, роковой ошибки. Первая Катарина не была безупречной святой, застывшей в скорби на портрете. Она была живой женщиной, которая боялась потерять любовь мужа, которая видела его слабость и мучилась этим, которая, возможно, вовсе не хотела этой вечной жизни в замке-склепе.       Это знание ударило её сильнее, чем любое откровение о жестокости Дракулы. Он хранил не идеал. Он мумифицировал свою самую большую неудачу, свою вину, своё падение. И её, живую, дышащую Катарину, он пытался втиснуть в прокрустово ложе этого старого, пропахшего слезами и страхом кошмара. В этот миг откровения, когда она была наиболее уязвима, из глубокой тени за балдахином, пахнущей плесенью и розовой пылью, выпрыгнула Маришка.       Её не было видно, не было слышно. Только яростный, безумный взгляд, горящий в темноте, как угли, и бледные когти, метящие прямо в её горло. Катарина инстинктивно отпрянула, больно ударившись бедром об острый угол секретера. Дневник выпал у неё из ослабевших рук, шлёпнувшись на пол. Маришка, издавая хриплый, нечеловеческий рык, наносила удары — слепые, яростные, предназначенные не убить сразу, а изуродовать, разорвать. Катарина уворачивалась, чувствуя, как острые, как бритвы, когти рвут рукав её платья, царапают кожу до крови. Сладковатый, приторный запах дикой розы, исходивший от Маришки, смешался со смрадом тления от её незаживающей раны, создавая тошнотворную смесь. — Я тебя уничтожу! Ты всё забрала! Всё! Он мой! МОЙ! — хрипела невеста, и в её голосе не было ничего, кроме звериной, всепоглощающей ненависти.       Катарина отступила в угол, спиной наткнувшись на холодную стену. Пути назад не было. Маришка собралась для последнего, смертельного прыжка, её тело сжалось в тугую, дрожащую пружину. И в этот миг, когда ледяное дыхание смерти коснулось её лица, в сознании Катарины разорвалась внутренняя плотина. Это был не голос. Не образ.       Это был чувственный взрыв, ярче любого солнечного света. Тёплый, пудровый, уютный запах духов матери — лаванды и чего-то ванильного. Крепкие, надёжные, шершавые от работы руки отца, высоко подбрасывающие её, маленькую, смеющуюся, вверх, к самому синему небу. Ощущение тёплой, влажной, живой земли в её собственном, крошечном садике между пальцев. Звонкий, чистый, забытый собственный смех, эхо которого отзывалось где-то глубоко в заледеневшей душе.       Это было так ярко, так осязаемо реально и так чудовищно несовместимо с холодным каменным ужасом вокруг, что из её груди вырвался не крик страха, а стон, полный невыносимой тоски по утраченному раю: — Мама!       Маришка на мгновение замерла, сбитая с толку этим звуком, в котором не было страха перед ней, а была агония по чему-то совершенно иному, недоступному. И этого мгновения замешательства хватило.       Из другого проёма, словно материализовавшись из самой сердцевины тьмы, метнулась Алира. Но не как спасительница. Её прекрасное лицо было искажено негодующей, холодной яростью — яростью игрока, чью фигуру только что смахнули с доски. Она влетела в Маришку, и две невесты сцепились в смертельной схватке прямо у ног Катарины, отбросив её в сторону ударной волной злобы. Это было нечеловеческое, сюрреалистичное зрелище — вспышки сверхъестественной скорости, рвущая плоть сила, абсолютная, бессмысленная жестокость. Они рвали друг друга, не обращая внимания на боль, превращая некогда роскошную будуарную комнату в поле боя, усеянное клочьями шёлка, щепками мебели и брызгами тёмной субстанции.       И тут воздух в комнате схлопнулся.       Давление стало физическим, прижимающим к полу, к стенам. Катарину вдавило в каменную кладку, вырвав из лёгких воздух. Дерущиеся невесты замерли на месте, как марионетки с оборванными нитями, и были отшвырнуты в противоположные стороны с силой пушечных ядер. В дверном проёме, заполняя его собой целиком, стоял Он.       Дракула.       Но не тот, которого она знала — расчётливый, холодный, ироничный аристократ. Его фигура, облачённая в простой тёмный камзол, казалась выше, массивнее, монолитной. Он не просто стоял — он нависал, заполняя собой всё пространство, вытесняя саму реальность. От него исходила не энергия, а сама Ярость — древняя, абсолютная, первобытная сила, что старше гор. Его глаза горели не привычным красным углём, а каким-то глубинным, багрово-чёрным светом, в котором, казалось, отражалась не комната, а сама бездна полнолуния за окном. Воздух звенел, вибрировал и трещал под гнётом его неудержимой мощи.       Он не удостоил взглядом невест. Его тяжёлый, невыносимый взгляд был прикован к Катарине, прижатой к стене, будто бабочке к планшету. Он шагнул вперёд. Камень пола под его сапогом будто аукнулся, и по нему побежала паутина невидимых трещин. — ЧТО. ЭТО. БЫЛО? — его голос гремел не в ушах, а прямо в черепе, в костях, в каждой клетке её тела. Он почувствовал прорыв того чужеродного, живого, солнечного света её воспоминаний в самую ткань его владений, в его собственную сущность. Это было вторжение. Осквернение.       Катарина, прижатая к стене, с окровавленной рукой и мокрыми от слёз щеками, нашла в себе силы поднять голову. Она смотрела на него прямо, чувствуя кончиками пальцев шершавую кожу дневника у своих ног. Видела его ярость, способную смести целые миры. И вместо лжи, вместо оправданий, вместо страха, который парализовал бы любого, она выдохнула простую, страшную правду, ставшую в этот миг её единственным щитом и оружием: — *Они… напомнили мне, кто я. Катарина Вишневецкая. А не она. Никогда ею не была.       Его взгляд на миг метнулся к дневнику на полу. Что-то дрогнуло в его каменной, вечной маске — не гнев, а нечто более острое, почти паническое, вспышка незаживающей раны. Затем он медленно, с неестественной, пугающей плавностью, повернулся к Маришке.       Та пыталась подняться на обломках каминной решётки, её тело было неестественно изломано, кости торчали из разорванной плоти, но безумие всё ещё горело в её глазах, как последняя свеча в склепе. — Хозяин… я… я хотела защитить… вернуть… — Молчать, — его тихое, шипение прозвучал страшнее рёва демонов. — Ты нарушила мой запрет. Покусилась на то, что принадлежит МНЕ. Ты возомнила, что твоя жалкая, собачья ревность даёт тебе право?       Он протянул к ней руку, не касаясь, лишь сжав пальцы в воздухе. И Маришка вдруг закричала — не от физической боли, а от всепоглощающего, абсолютного ужаса, который был древнее и глубже любой агонии. Её прекрасное, вечно юное тело начало усыхать на глазах, с треском и шелестом. Кожа сморщилась и почернела, словно папирус, брошенный в невидимое пламя, волосы из роскошных каштановых локонов поседели и осыпались прахом, кости стали хрупкими, обтянутыми пергаментом. За считанные секунды от Маришки, некогда пылающей страстью невесты, осталась лишь скорченная, крошащаяся мумия размером с ребёнка, которая затем с тихим хрустом рассыпалась в кучку пепла и костяной трухи. Не было торжественной смерти вампира. Не было возгонки в туман. Было отрицание. Стирание. Аннигиляция самой её сути как наказание.       Затем он, не меняясь в лице, повернулся к Алире. Та стояла на коленях, прижимая дымящуюся рану на плече, её лицо было смертельно бледно, но взгляд, хоть и потухший, оставался острым, расчётливым даже на краю гибели. — Ты, — произнёс он, и в этом одном слове был приговор. — Ты рассчитывала. Играла в свою игру на МОЁМ поле. Ты умнее её. А значит, полезнее. Но и опаснее в тысячу раз. Ум — твоё единственное оружие и твоя вечная петля. — Я… действовала, думая о ваших интересах, хозяин, — хрипло, через боль, выговорила Алира, но в её голосе не было и тени прежней сладкой уверенности, только голая борьба за выживание. — В своих — отрезал он, ледяным тоном, не терпящим возражений. — Ты хотела перевернуть доску. Мою доску. Ты сделала ставку на хаос. - Он сделал театральную паузу, давая ужасу проникнуть в каждую её фибру. — Я не убью тебя. Твоя хитрость, твой изворотливый ум… они могут быть полезны. Вдали отсюда. Вдали от меня. И от нее.       Он провёл рукой по воздуху, и пространство перед лицом Алиры исказилось, сгустившись в туманное, серебристо-багровое клеймо сложнейшего узора. Оно вонзилось ей в лоб с шипением, будто раскалённое клеймо. Алира вскрикнула — коротко, резко, больше от унижения, чем от боли. — Ты изгнана. Навеки. Никогда не приближайся к стенам этого замка. Никогда не ищи её взглядом, не произноси её имени. Если нарушишь — твой разум сгорит в агонии раньше, чем твое тело достигнет праха. А теперь… - он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — исчезни.       Алира, согнувшись от боли и сокрушительного позора, метнула на Катарину последний взгляд. В нём было всё: ядовитая обида, бессильная злоба, и — что было страшнее всего — странное, леденящее уважение. Затем её тело сжалось, кости затрещали, кожа почернела и огрубела. Она обратилась не в туман, а в костлявую, уродливую горгулью с перебитым крылом, которая с визгом вылетела в разбитое окно, растворяясь в серебристом свете полнолуния, унося с собой своё поражение и новую, вечную боль. В комнате остались только они трое: Дракула, Катарина и Верона, стоявшая в самом дальнем углу, бесстрастная и недвижимая, как надгробная статуя. — Ты выбрала тишину, — сказал он, не удостаивая её взглядом. — Ты её и получишь. Последнюю из тишин — небытие. Ступай. Твоя служба окончена. Ты больше не понадобишься.       Верона не вздрогнула, не запротестовала. Она лишь молча, с призрачным, бесконечно усталым достоинством, склонила голову. Затем её фигура стала прозрачной, расплывчатой, и она растворилась в тени, как дым от затушенной свечи, будто её никогда и не было. Стирание через забвение.       Тогда он, наконец, вернулся к Катарине. Вся ярость, казалось, покинула его, испарилась, оставив после себя пустоту, холодную и бездонную, более страшную, чем любой гнев. Он смотрел на неё, на дневник у её ног, на её дрожащие, окровавленные руки. В его взгляде не было больше ни ярости, ни насмешки. Была какая-то тёмная, беспросветная усталость. — Твои родители, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала не угроза, а констатация страшного, неотвратимого факта. — Они сильнее, чем я думал. И глупее. Они послали тебе луч… воспоминание. И указали им путь прямо к себе. Их любовь… их слепая, глупая, смертная любовь станет их смертным приговором. И твоим, если ты потянешься к этому призрачному свету. - Он медленно наклонился, его движения были измотаны, почти человечески. Поднял дневник. Его длинные, сильные пальцы сжали кожаную обложку так, что костяшки побелели, будто он пытался задушить сам память. — Ты прочитала? — спросил он, не глядя на неё, уставившись на потертую кожу. — Да, — едва слышно выдохнула она. — И что ты теперь знаешь? — в его тихом вопросе прозвучала невыносимая тяжесть. — Что она боялась. Что вы оба боялись. Жизни. Смерти. Друг друга. И что вы оба ошиблись, заплатив за ошибку вечностью, которая хуже ада.       Владислав резко поднял на неё взгляд. В его глазах, на миг, бушевала буря — не ярости, а какой-то древней, невыносимой, человеческой боли, которую не смогли убить четыре столетия. Боль вины, сожаления и бессилия. — МОЛЧИ, — прошипел он, и в этом шёпоте был леденящий душу ужас. — об этом не говори. Никогда.       И, развернувшись, резким движением закутавшись в плащ, он ушёл. Унёс с собой дневник — эту хронику его падения. Оставил её одну среди последствий ночи: горстку пепла, что была Маришкой, едкий запах страха, тления и боли, ледяную пустоту, оставленную Алирой и Вероной. И жгучее, невыносимо яркое, живое воспоминание о тепле материнских рук, которое теперь висело в её душе, как незаживающая, прекрасная и мучительная рана. Мост через бездну был брошен. И она стояла на его шаткой середине, глядя в одну сторону — в вечный, холодный мрак замка, и в другую — в ослепительный, смертельно опасный свет своего прошлого, не зная, на какой берег теперь шагнуть, и подозревая, что оба ведут к гибели.