Приказываю: опубликовать 1 апреля _дата_ \ _подпись_

Где-то в затерянных джунглях неизвестного странного мира обитали неведомые животные, и была там одна маленькая деревенька, где жило всего несколько особей, среди которых была озабоченная жирная курица, у которой вот-вот должно было случиться день рожденья. По этому поводу сорока Зоофил собрал собрание, на котором он хотел решить одну важную вещь. — Итак, ребят, я хочу сделать торт, — заявил чёрно-белый птиц, смотря на окружающих. — Ты схуел? Для Овуляхи? Да она запылесосит его и даже не заметит, — высказался гусь Мудак, который носил маленький шарфик и шапочку. — Нам надо его сделать! Для фото! — достал фото-камеру странный красно-рыжий лис Фотофлин, у которого вместо морды был длинный клюв, а передние лапы были птичьими. — А мы сделаем такой торт, который она точно заметит, ха-ха-ха! — с издёвкой расхохотался Зоофил, раскинув руки-крылья с угловатыми перьями. — Мы засунем его ей в жопу? — поинтересовался синица Сутенёр, небольшого вида птиц, сидящий на коряге. — Нет-нет... — сказал сорока. — Но эффект для её жопы будет, ещё какой. — Может, просто сделаем обычный торт, и ей будет приятно? — предложил скромным голосом Бараноид — белка с бараньими рогами. — Ну что ты, сынок, скромничаешь, давай, влейся! — растормошила его маманя, которая была обычной белкой Белкой. Но её муж выглядел странно — он был непонятной белкой с двумя хвостами, один из которых был бобриный, а другой напоминал коровий. И он сказал, вскочив с бревна: — Да! Пора уже вылезти из своего гнезда и показать, что ты настоящий зверь! Всё, пошлите. Что надо искать? — Для начала нам нужна черепашка, — двусмысленно улыбнулся Зоофил. В деревне жила ещё черепашка по кличке Трахунчик, и она обожала заниматься сексом (как и все), но сейчас она, стоя возле маленькой речки, пребывала в задумчивом настроении, поедая одного из тупых цыплят, которые бесцельно бродили по тропинкам и в траве. Тут из кустов выскочила сорока, а вместе с ней Бараноид и Сутенёр. — Отлично! У нас есть ёмкость для ингредиентов! — крикнул зачинщик рецепта. — Ловите её, ребятушки! Баран встал на четвереньки, разбежался и вмазал рептилии по голове, после чего та была оглушена, а синица тем временем достал БДСМ-кляп, чтобы жертва не смогла позвать на помощь. — Мычи, моя хорошенькая, — хихикнула маленькая пичуга, слушая мелодичные стоны черепашки. — М-м-м, аж пёрышки встали дыбом, — сказал сорока и схватил Трахунчика за панцирь, начав водить тазом у неё под хвостом, пока не присосался своим анусом к её дырочке. — О-о, да! — А нам что делать? Смотреть, как ты её ебёшь? — раскинул руки Бараноид. — Ну ты и тупой баран, ищи начинку для торта, пока я не начинил его раньше, — говорил чёрно-белый, проталкивая эластичные стенки своего заднего прохода в клоаку мычащей черепахи. — Хорошо! — сказал рогатый, но так как был тупой, то взял синицу и запихнул в горло черепахи, предварительно оттянув кляп от её пасти. — А-а-а! — послышался вопль о помощи, но не от рептилии, а от маленькой птицы. — Ты что делаешь, идиот! Тут такая кровища! Бараноид высунул его и обнаружил, что Сутенёр был весь в крови и желудочном соку, выглядел как беспорядочный комок перьев с глазками и клювом. — Я те ща дам, блять! — сказал он и ткнул полу-барашка в нос, что ему было больно. — Ищи другое что-нибудь! — Я, а! — кряхтел сорока, пока не кончил, заполонив белой начинкой в прямую кишку черепашки. Ей даже понравилось, над её головой появились сердечки. — Я знал, что ты отплатишь мне добром, но... Я застрял, — внезапно обнаружил птах, поняв, что свою жопу он не может вытащить из черепашьего анала. — Ну, ладно, так даже лучше, — расслабленно сказал он и разлёгся на её панцире. В это время Бараноид с Сутенёром искали начинку. Синица летала среди деревьев, а белка-мутант смотрел внизу. — Эй! Сини-сини! — позвал пернатый. — Глянь, чё есть! Тут какие-то горшочки. — М? — подбежал белка к необычным растениям, которые выглядели как кувшинчики, в которых была жидкость с какими-то какашульками. — А ты знаешь, что это? — сказал синиц, перелетев на плечо барану, который помотал головой. — Это джунглевый унитаз, сюда срут белки, когда лижут эти цветы. — он показал пером на цветочки у горлышек кувшинчиков. — И что? — Ну ты совсем баран, видать. Это слабительное! Разыграем нашу куропатку по полной программе! Бери это всё, — сказал Сутенёр и подпрыгнул. — Посмотрим, будет ли Овуляха на этот раз срать сердечками и звёздочками. — По-моему, она срёт только яйцами, — сказал Бараноид, собирая, кувшинчики. В это время начинку искали гусь Мудак и супружеская пара, которые пошли в пещеру. Они начали собирать какую-то странно пахнущую субстанцию на полу, как вдруг послышался какой-то рокот и скрежет. — Мне кажется, тут нас отымеют, — сказал гусь совершенно без эмоций. — Давай, ты сделаешь это раньше, мой дорогой, — сказала Белка, накинувшись на своего муженька так, что корзинка с гуано перевернулась и всё это упало на его морду. Белка начала обмазываться этим, потому что посчитала это эротичным, и ей было плевать, что позади крался насекомоподобный монстр. Эта вонища возбуждала её, так как один раз во время секса в деревянном туалете они с Двуххвостым провалились вниз, и чтобы говно не затекло в дырочку жены и не испачкало её, он решил держать свой член в её чреве до тех пор, пока они не выберутся. Белка вспоминала об этом с восхищением. — Вот так и работает естественный отбор, — прежним настроем сказал Мудак, смотря на чудище, которое приблизилось и схватило гуся, а на парочку не обратило внимания. Осталась лежать только шапочка. Существо имело яйцеклад, который засунуло в клоаку птицы, погружая его настолько, что Мудак чувствовал, как оно касается его сердца. Он бы завопил «на помощь!», но что-то длинное и скользкое проникло в его клюв и спустилось в глотку, а щёки неприятно щекотали челюсти насекомого, которое начало накачивать желудок птицы какой-то слизью, а кишечник своими яйцами, одновременно с этим касаясь спины своим брюшком и покрывая её какой-то оболочкой. Когда гусь раздулся от новых субстанций, членистоногое оторвало ему голову, заменив её на головную капсулу насекомого без рта, а тушу кинуло на выход, где та закатилась в ближайшие кусты. Влюблённая парочка ничего не заметила и обмазывалась какахами летучих мышей, даже не думая, что произошло столь мерзкое событие. — Представь, что мы в том сортире. Чувствуешь, как пахнут какашечки? — говорил Двуххвостый, держа свой хер во влагалище жены, а коровьим хвостом щекоча ей анус, проникая в него всё дальше. — Да, такое родное говно... — восхищённо говорила Белка. — Шлёпай меня своим бобрячьим хвостом. — Я тебя так отшлёпаю. Кстати, я не мылся сегодня... — сказал он и хлеснул чешуйчатым хвостом по её спине. — Ах, ты, ты загрязняешь мою розовую принцессочку! — обиделась жена и поднялась с его грязного хуя, достав салфетки и обмотав ею пальцы, чтобы засунуть себе во влагалище. — Больше никакого секса неделю! — Прости, я пошутил, — встал он, вытаскивая хвост из её кишки. — Прости ещё раз, но жопа у тебя всё равно грязная, ты испачкала мой хвост, так что теперь мы квиты. — Хм, а если наоборот? Мне уже нечего терять. Попробуешь его на мне? — М-м, новинка! — воскликнул Двуххвостый, и звери сели обратно в грязищу, где он ввёл хвост ей в вагину. Хвост был больше и растягивал дырочку настолько широко, что рыжая испытала невероятный кайф. Но хвост был такой длинный, что свернулся в петлю внутри неё, и наружу из вагины показался волосатый кончик. — У меня теперь два хвоста, — подыграла бровями Белка и приподнялась, начав вилять им, а Двуххвостый помогал ей, двигая пятой конечностью внутри её влажной дыры. — Моя принцессочка такая же грязная, как и эта пещера. Не хватает только летучих мышей. — Мне кажется, твои мандавошки с этой задачей отлично справляются, — заметил мутант. А пока они развлекались, туша бывшего гуся Мудака, напоминающая огромный безобразный мешок, неловким ходом направилась к деревне, оставляя за собой склизкие яйца, вываливающиеся из его переполненной задницы. Теперь она была безмолвна, ведь управлялась мозгом чуждой твари. Через некоторое время на дорожку выпавших яиц набрёл Фотофлин. — Ого! Что это такое? — и присмотрелся к ним. — Наверное, плоды редкого растения. Нельзя упускать этот шанс! Он сфотографировал парочку и даже попробовал одно на вкус. Вкус был ужасен. — Они точно подойдут только для торта, ну и блевотина. Хотя... Я могу сдержаться, — сказало себе чудо-юдо и стало есть яйца, сдавливая их клювом, постепенно продвигаясь следом за ещё одной чудо-юдой. В это время где-то возле деревни. — Мы с тобой как животная многоножка, не так ли? — романтично говорил сорока, поглаживая свою черепаху по панцирю. — Ох, кажется, у меня пробуждается новая жажда. М-м... В животе заново пробуждались чувства, и Зоофил старательно втягивался в животное своей мечты, наслаждаясь сцепкой. Может, клоака после этого и не вернёт своей прежней формой и так и останется болтаться воспалённой мясной трубкой, пусть. Главное, что существует любовь, пусть и в довольно странном её проявлении. Как раз вернулся Бараноид, держа кувшинчики, и он, совсем не думая, начал запихивать необычные растения в пасть Трахунчика, сняв с неё кляп. — Ну наденьте кто-нибудь для красоты, — сказал синица. — Можно мне? — предложил сорока, и мелкий птах тут же наградил его затычкой в клюв. — М-м... А в это время белка-мутант просто люто запихал весь букет черепахе в горло, где собрался большой ком, который он не мог продвинуть дальше. Не придумав ничего лучше, он взял палку и стал толкать массу растений, которые смешались с их пищеварительным соком и какахами. — Фух, как сложно готовить этот торт... — бурчал он, пока горло черепашки бурлило слюной и соком, и та медленно задыхалась, так ничего и не успев сказать. Второй ингредиент был успешно запихан, а к первому прибавилось пополнение. Черепаха хотела сказать, но издала томный вздох от удовольствия, этот вздох смешался с бурлением жижи в горле. — Ну, и что дальше? — сев на клюв Зоофилу, сказал Сутенёр. — Может, мне к вам присоединиться? Буду у тебя вместо кляпа. — Я не против, — заявил пернатый, и мелкий сорвал шарик с петелек, просунув в них свои крылья и сдавившись клювом большой птицы. — Во всяком случае у нас есть свободные руки, — сказал синица, посмотрев на четвёртого участника оргии. Бараноид стоял и не вдуплял кроме того, что у него на всё происходящее встал хер, который был довольно крупный, совсем не того милипиздрического размера, который был у Двуххвостого. — Может, когда Овуляха возьмёт этот торт, ты сможешь выбраться, — пошутил Сутенёр — Я так больше не могу! — закричал Бараноид, придерживая свой набухший член, который был уже прочнее камня. — Так чего ж ты стоишь? Присоединяйся к нашему рецепту! — подбодрил старый маленький извращенец. Белка подбежал к черепахе и, совершенно не думая, схватился за её голову, насадив её на свой хуй, но рептилия тотчас же откусила его, и ей в морду хлынул поток кровищи, а возбуждённый подросток заорал как резаный. Кровь хлестала из сосудов как свежий родник, а по горлу рептилии, растягивая его, скользил пульсирующий орган, который становился всё мягче ведь постепенно пустел. — Я, конечно, люблю БДСМ, но это уже слишком! — закричал Сутенёр и захотел вырваться, чтобы помочь, но не смог, он застрял. — Сорокет, выручай парнишку! Надо заткнуть его кровотечение! Зоофил потянулся к барану руками-крыльями, и тот залез на черепаху, оставляя на ней кровавые следы. Он уже и сам по пояс был перепачкан в липкой жидкости. Сорока взял Бараноида за пояс и прислонил к своему животу, зажав кровотечение его же яйцами. Трахунчик пришлось проглотить хуй, который в неё недавно запихнули, но она и была не против, ей он пришёлся довольно вкусным, особенно начинка из солёненького предъэякулята. — Ну как, лучше? — спросил синица из пасти сороки, смотря, как живот той окрашивался в кровавый оттенок. — Оу. Ну, теперь мы точно застряли. Надо ждать белок. А пока они ждали, белки во все дыры обтраханные шли в деревню с полными корзинками гуаны. Но по дороге они нашли странные следы слизи на траве. — Говорят, что капающая изо рта слизь — признак инфекции, — сказал Двуххвостый. — Или просто ебальник прикрыть надо, — хихикнула белка. — Да не, я не шучу. Если кто-то подхватил инфекцию, его следует убить и сжечь, чтобы не заразились другие. — Ты что, серьёзно думаешь, что кто-то из наших мог заразиться? — бросила Белка. Но тут оба увидели ту лисицу-мутанта, у которой текла вязкими струями слизь из рта, и та еле сдерживалась, чтобы не блевануть. Её шея была раздута из-за склизкой каши, которую та не была в силах проглотить, а цвет оголённой кожи вокруг глаз болезненно зеленел. Понятно, что белки перепугались, Двуххвостый даже почувствовал, как из его задницы вываливается зловонная коричневая масса. — Фотофлин заразился!!! — завопила Белка и взяла камень с острым концом, бросив его в клювастого. Булыга попала по глазу, выбив скользкий шарик, измазавшийся в крови. Вскоре этот шарик лопнул и растёкся, как яичный желток, а на месте некогда здорового глаза висело тряпочкой порванное веко. Фотофлин хотел завопить от боли, но Двуххвостый с размаху ударил его в живот, от чего того вырвало, и передавленные яйца монстра выперли наружу прямо на белку-мутанта. Какой-то кусочек даже попал ему в нос, и зверю пришлось высморкать его. — Ы-а-а, я весь в этой штуке! — заорал Двуххвостый и хотел отбежать, но поскользнулся и упал на свою жену. — И я тоже! — паниковала Белка. А Фотофлин просто орал, прикрывая выбитый глаз, след от которого был довольно большим. Кровь текла и испачкала лисицу, оставив на ней новую красную полосу. — Я не хочу умирать! — начал рыдать Двуххвостый, но его шею уже схватил неудачливый фотограф и пытался придушить. Белка пришла на помощь и взяла длинного муанта за голову, вывернув её назад и начав погружать клюв в его же задницу. Совершенно без подготовки она засовывала его в очко, которое шло трещинами и начинало истекать кровью. Фотофлин что-то проскулил, пока его голова как анальная пробка полностью не оказалась в собственном заднем проходе, и зверь не начал задыхаться. Белка так его и оставила. Мясное колесо, дрыгая лапками и шевеля в жопе клювом, который выпирал через живот, постепенно задыхалось, и его кислородом могли послужить лишь собственные газы и противный вкус яиц насекомого. Фотофлин беспомощно ковырялся в попытках вылезти, подскакивал и наконец притих. — Надо избавиться от этого спасательного круга... — пнул тушку Двуххвостый, перепачканный в своём говнище и в мерзкой слизище. — Как бы нам от себя не пришлось избавляться, — подумала Белка. — Раз нам предстоит прожить последние деньки, давай постараемся не заразить других. Нам нужна изоляция. — Я кое-что придумал, Белка, тащи воды. Щас напьюсь и обоссу этот рассадник, чтобы он перестал быть заразным. А где-то возле деревни сорока Зоофил о чём-то болтал со своими друзьями, вернее, пытался через кляп в виде синицы Сутенёра. Крылья были заняты тем, чтобы прижимать потное тело барано-белки к своему торсу, а вывернутая клоака чёрно-белого, наверное уже срослась с черепахой, но ему было всё ещё приятно в ней находиться. Он думал, поскорее бы пришли эти ёбаные белки с гусём, но почувствовал, как у Трахунчика бурчало в животе. — Кажется, наша тару начинает пучить, — сказал Бараноид. — Это всё из-за слабительного от тех горшочков, — сказал синица. — Сорокет, ты, давай, доставай себя, а то как бы не пришлось тебе это говно расхлёбывать через одно место. — Ыфы фы выофы, — проговорил Зоофил, чувствуя, как дерьмище движется по кишке черепахи. Он дёрнулся, но ему стало очень больно, очко не слушалось и не хотело втягиваться, оно намертво прилипло к аналу рептилии, к тому же оно воспалилось, и стало больно просто сидеть с этой проклятой штукой. От надвигающихся газов становилось большее, прямую кишку распирало, и Трахунчик смачно пёрнула вовнутрь сороки. — В-в-в, — от омерзения заскулил он, чувствуя как чужие газы поднимаются по его нутру. Вскоре настала очередь основного блюда, и по кишечнику устремилась густая каловая масса, которая растянула стенки сорочьей кишки, прижимая их к черепашьему панцирю, они воспалились ещё сильнее, и Зоофил почувствовал огненный зуд за своём больном кольце. В него медленно проникал навоз, где были ещё непереваренные части цыплят и тех цветов-кувшинчиков. Говно заполняло его кишечник, и становилось очень тяжело, всё разбухало, и в желудок набралось много газа, который давил на клапан. Зоофил не выдержал напора и рыгнул пердежом черепахи, который обдал синицу смрадным ветром. Маленький Сутенёр сразу сдох от такого запаха, а Бараноид перепугался и хотел уйти, но его обрубок члена намертво прилип к животу сороки, и мутант оказался в западне. — Помогите!!! — заорал рогатый. Тем временем жирная курица Овуляха не выходила на улицу, сидя на своей горе яиц, которые несла каждый день. Из яиц то и дело вылуплялись тупенькие цыплята и разбегались, становясь добычей для местных хищников. Кура то и делала, что ела кукурузу и подстраивала из початков себе гнездо. Тут в домик начало что-то ломиться, и Овуляха поднялась с места, придавив ногами несколько свеженьких птенцов. Она подошла к двери и открыла — на птицу уставились фасетчатые глаза на голове, чуждой гусю Мудаку, и его тело уже было не узнать. Это был болезненный пузатый мешок с лапами и огрызками крыльев, брюхо, которое волочилось по земле, было испачкано в пещерном отстое и собрало на себе весь мусор, в том числе и кучу огромных клещей, которые гирляндой висели на нём. Спина была заламинированна прозрачной резиной неизвестно для чего, наверное, чтобы защитить этот беззащитный комок-матку, чей удел теперь слоняться без дела и ждать своего разложения. Пахло от туши ну очень неприятно, но кура этому значения не придала. — Мудак? Ты сегодня сам не в себе, — сказала курочка и легла, начав клювиком вырывать клещей с его пуза. От каждого склёвывания он трясся, и его клоака подрагивала, стараясь удержать внутри себя всё, что осталось. Видимо, Овуляха ничего не замечала, а только ела клещей, чувствуя, как те, шевеля лапками, опускаются по её пищеводу. Пока она лежала, её анал раскрылся, а сама она немного приподнялась, чтобы удержать яйцо, которое так и пёрло наружу. Когда нужно было выйти куда-то, Овуляха вставляла себе в клоаку затычку, и сейчас было самое время. Она взяла авоську и напихала в неё живых цыплят, крепко завязав ручки. Кура взяла огромный вантуз и положила в него шевелящуюся пробку, затем прислонила к жопе и стала водить ручкой туда-обратно. Птенцы пищали, моля о пощаде, но их судьба была предрешена. Их было не жалко, ведь это были скорее неразумные создания, чем настоящие дети. Овуляха расслабилась, чувствуя, как колечко клоаки расширяется и как первый тёплый цыплёнок проходит в него, она вдавила в себя вантуз, и её задница заметно разошлась, став несоразмерно широкой. Так она пихала пробку всё дальше в кишку, заполняя её до верху, и когда ком полностью был поглочен жадным аналом, птица вытянула вантуз, который чуть не засосало в жопу вместе с птенцами. Из сужающейся дырочки остался торчать один жёлтый пушистый комочек, который был прижат плетёной тканью. — Ну, и так сойдёт, — сказала жируха и вышла на улицу, ещё раз оглядев Мудака. — Что с тобой стало? Она осмотрела своего бывшего друга, смотря, как на тех местах, где кожа была растянута, она пошла болезненными язвами, в которых уже копошились опарыши. Курица ощупала его брюхо, и из-за этого послышался треск на очке туши гуся, где ссохлась густая слизь, не давая яйцам вываливаться. Под упругой шкурой как в мешке, перетекали мягкие мячики. — У тебя внутри яйца? Я не знала, что ты самка. Тебе надо освободить гнездо! Видать, ты такая жирная стала, скоро разродишься. Весёлая курочка подняла тяжёлую большую тушу и понесла домой. Она положила её рядом, а сама выгребла из гнезда все яйца и усадила «матку» насекомых. Отойдя и посмотрев на бывшего Мудака, кура умилилась, а существо, в которое он превратился, не двигалось и только осматривалось по сторонам, иногда потрескивая своей клоакой и набухая ещё больше. — Видимо, я не зря тебя нашла. Сиди и никуда не уходи. Я сделаю тебе ещё одно гнездо, — сказала она и ушла за кукурузой, насекомая голова увидела лишь влажного цыплёнка, торчащего из её очка. Белка и Двуххвостый вернулись к речке, возле которой находилась многострадальная команда, но выглядели они уже не столь привычно. Двуххвостый был одет в окровавленную свежеснятую с мёртвого Фотофлина вывернутую наизнанку шкуру так, что сам был немного похож на него (тоже вывернутого наизнанку) — он буквально надел её как комбинезон, и даже свои яйца засунул в мошонку лиса. Белку облегал растянутый желудок мутанта, а на ногах, руках и хвосте были надеты куски его кишок, на голове была шапка из мочевого пузыря, уже немного ссохшегося. Так что рыжая бестия была похожа на кусок странного явно несвежего мяса. Кровь и прочие жидкости на ней обсохли, и части тела прилипли к шкуре, да ещё и воняли. — Не волнуйтесь, это наша защита, чтобы вы не заразились. Мы собрали всё, что надо! — заявил Двуххвостый и подбежал к черепахе, запихнув ей в глотку воронку и выливая туда пещерное застарелое говно летучих мышей, слегка разбавленное водой... или не водой. — Только гуся мы проебали где-то. Наверное он сам ушёл, ведь он хотел поискать личинок для торта, — сказала Белка, скрипя ссохшимися кишками на руках. — Ох, хорошо, что вы пришли. Вытащите меня отсюда! — говорил баран, несчастно блея, пока сороку распирало от поноса черепахи, и говно густой кашицей лилось из его клюва и носа, обтекая дохлую вонючую синицу. — Но вы же отлично трахаетесь, — сказала Белка, но опомнилась, когда увидела кровь. — А это что такое!?!?!? Мой мальчик родненький!!! Что с тобой случилось!? — Я прилип к Зоофилу! Мне Трахунчик хуй отгрызла! А сорока начал истерично дёргаться, плюясь жидким говном во все стороны, ведь он начинал захлёбываться в этой субстанции. Он хрипел и одновременно рыгал пердежом, издавая свои последние звуки. Белка крикнула мужу, чтобы он обратил внимание на это — Спасите меня-я-ааа!! Беееее!! — морщился Бараноид, чьё тело было перемазано калом, но тут Зоофил расслабился и поник с открытыми глазами. Белка просто не знала, что делать, и, кажется, сорока захлебнулся. Она взяла его за хвост и постаралась отлепить от черепахи. Тело упало, распрокинув руки-крылья, а его живот страшно забурлил, набухая и готовившись к чему-то... Тут Бараноид, еле державшийся в неудобном положении, упал прямо на пузо птаха, и кишки жмакнули, отозвавшись всплеском говна из клюва существа и излиянием масс обратно в черепаху. Это аукнулось, и её кишечник с усилием стал накачивать мёртвое тело поносом, раздувая его живот ещё больше. Но самое страшное, что к нему всё ещё был приклеен рогатый. — Аааа, мне страшно!!! — кричал перепуганный подросток, пытаясь сдавить брюхо, но то вздымалось, становясь плотнее. — Не шевелись, сейчас пройдёт, — сказал Двуххвостый и подошёл к голове, раскрыв пасть, что в ней на лямках повис безобразный кроваво-говнястый шарик, который был когда-то синицей. Он стал трепать голову и засунул в пасть руку, чтобы раскрыть желудок и выпустить накопившееся, но услышал, как рвутся жилы на животе, который начал подтекать кровью. Черепаха на могла остановиться и всё серила, а Бараноид боялся прикоснуться к этому... И брюхо взорвалось, со звуком громкого пердежа покрыв всех вокруг ароматным говном с полупереваренными кровавыми цыплятами и листьями тех кувшинчиков, которые стали тёмными и склизкими. Все зажмурились, а когда открыли глаза, увидели счастливого Бараноида, который плясал с куском чужой плоти на паху. — Я освободился! Я освободился! — ликовал он. Двуххвостый вытащил руку из клюва Зоофила, вернее из того, что от него осталось. Вся лапа была испачкана в тёмной чёрно-красной субстанции. Изуродованное тело так и лежало присовокуплённое к заднему проходу черепахи, и снова наполнялось свежим калом, вытекающим через разрыв. — Так, у нас торт убегает! Надо что-то делать, — сказал Двуххвостый. — Я знаю, что делать, — ответила Белка и взяла за голову труп сороки, зарывшись его клювом в его же лопнувшее чрево и обнаружив там дыру черепахи, в неё она и стала запихивать клюв почтившего животного. Черепаху как раз переставало мутить, так что говно из её рта не попёрло, но начинка была утеряна. — Ничего, у нас есть ещё одна корзинка, — сказала белка. — И требуха. — и показала органы Фотофлина, которые плавали в гуане. — Тогда это не торт, а мясной пирог, — сказал Бараноид. — Да, точно! Нам нужны цыплята! Овуляха вернулась, неся пустые початки в крыльях. Она настолько разожралась, что не смогла пройти в двери, и поэтому засунула один початок в горло, вызывая рвоту. В ответ она опустила голову и навалила кучу кукурузной полупереваренной каши, к которой тотчас же сбежались цыплята. — Ну как ты тут, подруга? — спросила она, заходя в дом, но очень удивилась, увидев бесформенный комок мяса, который держался только благодаря натянутым остаткам пернатой шкуры. Гнездо потемнело от натёкшей крови, перемешавшейся со слизью. В этом нечто уже нельзя было узнать того гуся, он остался только оболочкой для яиц, которые уже готовились вылупиться. Шкура местами полопалась, и из неё сочилась та слизь, кое-где из щелей тянулись наружу противные лапки и постепенно из этих мест начали вылезать маленькие подвижные личинки. — О! Червячки! — подумала Овуляха и решила клюнуть одного из них, но тот ловко убежал. Она подошла к кокону, но трогать его не спешила, лишь смотрела, как мёртвая туша шевелилась, под завязку набитая существами. — С тобой всё хорошо? — спросила она, но почувствовала, как цыплёнка, торчащего из её жопы, клюнули, и оглянулась. К очку прицепился этот паразит, который начинал жрать цыплёнка и расти прямо на виду. Он быстро порвал сетку, увидев ещё цыплят внутри клоаки, и стал растягивать её, чтобы заползти и насытиться. Овуляха хотела его вытащить, но склизкое насекомое никак не давалось, она не могла его схватить. А между этим из оболочки стало выходить всё больше личинок, они расползались, начиная пожирать цыплят, и птица перепуганная выбежала на улицу, чувствуя, как внутри неё копошится ещё один монстр. Беличья семья вовсю заправляла черепаху цыплятами, пропихивая их ей в горло палкой и остановились только тогда, когда эта палку уже нельзя было просунуть дальше. Бараноид порылся в останках сороки, засунув руку в её разорванную слегка подсохшую плоть, к которой уже слетались мухи, и в остатках кишок нашёл свой приблуд, который выглядел уже не очень. Полупереваренный хрен был покрыт полупрозрачной белой слизью и очень сильно вонял, снаружи он выглядел как какая-то инопланетная ебала, и на его бледном тельце темнели фиолетовые мёртвые сосуды. — Мой хуёк, наконец-то я тебя нашёл, — обрадовался мутант и сунул хуй себе за рог, хотя сделать это было сложно, ведь член разваливался в руках. — Так, если это торт, мы должны его подготовить, — сказала Белка. — Он у нас в кожуре весь. Как она такой будет есть? — А у меня есть идея! — крикнул Двуххвостый и достал бензопилу, начав разделять панцирь черепахи на две половины. Черепаха хотела закричать, но Белка вовремя обнаружила тот простой БДСМ-кляп и заткнула ей пасть. Трахунчик мычала и не от удовольствия, а от дикой боли, ведь кроме того, что её желудок воспалился от понапиханной в него грубой пищи, так ещё и пилили кости, лишая её защитной оболочки. Двуххвостый уже не боялся запачкаться кровью, он был сама кровь и отпиливал от бедной рептилии куски панциря, которые забирали Бараноид и Белка, склеивая из них большую тарелку для торта. Черепаха к тому моменту, когда с неё срезали последнюю косточку, уже умирала от болевого шока, и не соображала ничего, лежа на своём месте с чужой клоакой внутри своей и клювом сороки Зоофила в том же месте. — Да, это больше похоже на мясной пирог, — сказал Двуххвостый, когда они с женой и Бараноидом тащили голого Трахунчика на окровавленную тарелку из её же панциря. Вокруг всё воняло металлом и говном, ещё какой-то мерзотной субстанцией. Полянка возле речки была заражена дважды перепаренной тёмно-красной кашей, из которой местами торчал жёлтый пушок бывших цыплят. Звери взяли эту тарелку с готовым пирогом и понесли его к бамбуковому столу, который был на улице, но не рассчитали силы, и их стало заносить. — Ой-ой-ой! — завопил Двуххвостый, а за ним вторила жена — А-а-а!!! — орал Бараноид, и это стало его последними словами, так как он оказался крайним, и его прижало к столу, потом наехала тяжеленная тарелка, острым краем отсёкшая ему голову. Мёртвый кусок плоти, на котором дёргалась гримаса боли, покатился в сторону, подрагивая от пульсирующих сосудов, выливающих кровищу прямо на стол. Он окрасился в красный, как и тарелка. Белки закончили дело — водрузили пирог на стол, прежде, чем проведать тело погибшего сыночка. — Баранчик мой! — сказала мамочка, поднимая изуродованные сорочьи крылья и лапы, свисающие со стола. — Что с тобой? — Кажется, придётся зачинать нового, — почесал репу Двуххвостый. Он спустился к обезглавленному телу, у которого на месте члена был уже высохший кусок плоти. Голова валялась на тарелке как десерт к главному блюду, а из-за рога по кусочкам вывалился жиблый член, которому уже не суждено выстоять перед судьбой. — Ладно, похороним его потом, — сказала Белка. — Давай не будем расстраивать нашу курочку. Она вон, идёт! — Да, не мешаем сюрпризу! Звери взяли палку и воткнули в пищевод Бараноида, а сверху на неё насадили голову и усадили полученное за стол, затем сели сами, оставив самый широкий стул для Овуляхи, которая старательно двигалась в их сторону. Идти ей было всё труднее, ведь паразит не успокаивался и всё ел, наращивая массу и смещая кишки так, что внутри уже лопались готовые к откладке яйца. Кура чувствовала это шевеление и зажимала живот крыльями, добравшись до стола, она упала, моля о помощи. — Что с тобой? Не переживай, — спохватился Двуххвостый. — Мы как раз сделали тебе подарок. — Оно внутри меня, вытащите его скорее! — закричала Овуляха. — Так внутри тебя постоянно что-то есть. Ты что, забыла что ты несёшься каждые пять минут? — пожала плечами Белка, а её муж пошёл помогать. В раскрывшемся на долю секунды очке он увидел промелькнувший чёрный хитин какого-то существа. — И вправду, кто-то залез к ней в жопу. Белка, помоги! — Иду! — спрыгнула она, и звери запустили руки в клоаку Овуляхи, начав растягивать её, чтобы было достаточно широко для того, чтобы существо вышло. Кура орала от того, как непривычно было её заднице. Она сама старалась раскрыть её побольше, но усилия заменяли Белка с Двуххвостым, которые тянули кольцо в стороны. Вскоре оно поддалось и раскрылось так широко, что внутри можно было увидеть заметно вымахавшее существо. — Примерно так же я рожала, — посмеялась Белка. — Давай, доставай его. О... Но насекомое само высунуло склизкую голову из очка-окна и решило вылезти наружу, показав тонкие лапы, которые впились по краям жопы. Звери отпрянули от этого зрелища, а монстр начал вылазить, елозя внутри кишки как червь, на которого было похоже его тело. Тело было толще, чем голова, и с каждым проталкиванием оно растягивало клоаку Овуляхи всё больше и больше. Казалось, что у неё есть вторая голова и шея. Кура лежала, не думая оглядываться на этого мерзкого червя с членистыми лапками, которыми оно копошилось в воздухе. Наконец его ширина начала сбавляться, и насекомое быстро выползло наружу, оставив после себя склизкую расширенную клоаку-пещеру, которая ещё нескоро закроется. — Кажется, всё, — сказал Двуххвостый и без труда засунул голову внутрь задницы, взяв фонарик и осмотрев её изнутри. Там были остатки цыплят и авоськи, а в стенки были впечатаны окровавленные кусочки скорлупы. Двуххвостый высунулся, смотря вслед уползающей твари, которая поедала цыплят и становилась больше. Вскоре она решила вернуться, чтобы закусить чужим пирогом. — Не трогай, это Овуляхе! — Белка взяла лапку и пригрозила ей, хоть было некомфортно двигаться с прилившей к шкуре иссохшей гниющей требухой. — Да, это моё! — заявила кура, держась крыльями за больное очко, но монстр и слушать не хотел, а надкусил черепаху, из бока которой с мерзким бурлением попёрла блевотная начинка, украшенная сопливыми пузырями. — Как бы на нас не накинулось, — сказала Белка и оглянулась на шум. — Глядите! Всю деревню заполонили личинки того насекомого монстра. Они поедали цыплят и росли, но из-за конкуренции ни один из них не смог вымахать до тех размеров, которыми мог похвастать их собрат, побывавший в курином нутре и сорвавший джек-пот. Заодно он нашёл пирог, обгладывая черепаху до костей и с аппетитом причмокивая сочным воспалённым двойным аналом, добираясь до останков Зоофила. Тварина росла, и небольшим зверям становилось страшно, а вот, до того, чтобы напасть на курицу, этой личинке было ещё расти и расти. — Овуляха, спаси нас, мы спрячемся в твоей жопе! — крикнул Двуххвостый. — Белка, давай за мной. Когда залезем, надо будет убежать отсюда. — Давайте, нам придётся найти новый дом, — сказала курица и выставила клоаку, которая ещё не закрылась до конца. Звери начали растягивать её вновь, чтобы было куда влезть, и стали по очереди пробираться внутрь. Им повезло, что они были меньше курицы. Двуххвостый засунул голову и руки, раздвигая внутренние стенки, которые воспалились от искрошенной скорлупы. Ему самому несколько скорлупок попали в нос и рот, но он отплевался. Внутри очень сильно воняло, но дышать можно было. Мутант продвинулся глубже, так, что кура охнула. — Ну, ты шалунишка, — хихикнула клушка. — Давайте быстрее, тут... О-ого... Она взглянула на насекомое, которое уже доело тушки, оставив от них грязные скелетики. Вымахало оно почти с курицу и уже точило челюсти на белок. Белка толкнула муженька, чтобы тот проскользнул вглубь, где его сжимали склизкие стенки. — Шевелись! — скомандовала одетая в органы и пошла следом в куриное широкое дупло. Двуххвостый взял её за руки и притянул так, что она влезла в очко наполовину, но кура вдруг испугалась, и клоака чуть сжалась у Белки на поясе. Звери испугались, а птица куда-то пошла, стараясь удержать в себе живой груз и волоча брюхо по земле. — Куда ты прёшь? — глухо донеслось из живота. — Оно гонится за вами! — крикнула Овуляха. Двуххвостый потянул на себя Белку, но ту что-то потянуло обратно, и та заорала, будто её разделывали. Орала просто страшно, что вся курица загудела, а муж покрылся мурашками. Он потянул её на себя, несмотря на то, что жена умоляла этого не делать, а когда всё же забрал её, то почуял резкий запах свежей крови. Белка орала и не могла пошевелить ногами, ведь эта хрень откусила ей хвост! Вместо него хлестала липкая густая кровь, изливаясь из приоткрытого анала птицы. Мельком Двуххвостый увидел через очко чёрный хитин. Насекомое не отставало и хотело пролезть внутрь куры. — Если он в меня залезет, то я точно лопну! — стонала Овуляха. — Сделайте что-нибудь! В это время внутри клоаки стала набухать одна из стенок, и из растянувшейся дырочки в ней вылезло яйцо. Оттащив себе за шкирку страдающую Белку, Двуххвостый захватил яйцо и подлез к выходу из норы, заткнув его им. Очко, почуявшее плод, тут же вытужило его прямо в пасть тварине, и та отстала. — Ура! Оторвались! — радостно ликовал мутант, смотря через сужающееся анальное кольцо. Птицы, пыхтя от напряжения, продиралась сквозь густые джунгли и прибежала к реке, сообщив об этом. — Дальше бежать уже некуда, — сказала она, проверяя жопу крыльями, но слышала, что то насекомое приближалось. Она сорвала тростину бамбука и сунула в сузившуюся клоаку, чтобы её жильцам было, чем дышать, а сама прыгнула в реку. Вернее, хотела прыгнуть, но оступилась о пузо и плюхнулась в воду. — Забыла сказать. Я не умею плавать! — внезапно заявила Овуляха, барахтаясь в воде. — Сейчас помогу! — крикнул Двуххвостый, который очень переживал за свою жену и взял трубку в рот, набрав воздуха, затем зажав трубку и выдохнув, тем самым нагнетая воздух внутрь птицы. Повторив несколько раз, он заметил, что воде стало легче держать куру, а понадував её ещё раз, сделал внутри неё крохотную, но удобную комнатку. Чтобы воздух не выходил, он засунул коровий хвост в трубку и тем самым заткнул её. — Я сейчас похожа на пузырёк какой-то, — сказала Овуляха, бултыхаясь на воде, но она старалась грести крыльями к другому берегу. — Ох, как болит моя яйцекладушка. Птица гребла и гребла, но течение уносило её всё дальше, переворачивая так, что Овуляха больше брыкалась на реке, чем пыталась выплыть к берегу. Постепенно течение нарастало, и прикладывать усилия было бессмысленно. — Белочка моя, ты в порядке? — не замечая этого, спросил Белку Двуххвостый, но та уже потеряла сознание от боли и постепенно уходила из жизни. — Белочка... Но тут снаружи что-то ударило в курицу, и оба животных вскрикнули. Ударило ещё раз. — Тут скалы, и меня несёт! Спускай воздух, я зацеплюсь за скалу! Двуххвостый двинулся, но его хвост застрял, а курица кричала, её мотало как мячик. — Сейчас! Не могу достать хвост! — мутант дёргался и бил бобриным хвостом, но ничего не помогало. Сосредоточиться ему мешало течение, которое мотало его тоже, больно зажимая его и хвост. Пахло тухлятиной, сырым белком, и это угнетало ещё больше. — А-а-а! — раздался вопль куры перед тем, как очередной удар закрутил её, и после этого крики закончились. — Овуляха! Овуляха! — кричал Двуххвостый, но курица больше не отвечала. Пришлось ждать, пока течение не утихомирится, и тело не прибьёт к берегу. Вскоре Двуххвостый захотел есть, и пришлось искать яйца, которые ещё не были снесены. Он сунул руку в узкий скользкий яйцевод, ища там хотя бы что-нибудь. В каше желтков и белков он нашёл зреющие яйца и сорвал одно из них, оплетённое кровяными жилками. Яйцо было мягким, с привкусом телесной жидкости, и белка стал есть его. Так он провёл внутри чужого трупа несколько дней, и газы уже накопились здесь сами собой, а шерсть и его и мёртвой Белки запрела настолько, что её уже ничем нельзя было отмыть. Овуляха начинала подгнивать, и запах крови сменился на запах тухлятины, со временем просто невыносимой. Есть стало просто нечего, ведь Двуххвостый забрал всё, что было внутри матки. На месте ссохшегося анала он навалил заметную кучу, и от пребывания рядом с ней его очко тоже начало преть и воспаляться, оно распухло и покраснело, став похожим на помидор под хвостом. В итоге он заметил, что покачивания закончились, и раздутое животное прибило к берегу. Двуххвостый двинулся, выдирая из прохода клоаки свой хвост вместе с тростинкой. Плоть там уже не могла сомкнуться и осталась так, закостенев вокруг просвета, куда шумно устремился весь воздух. В ответ с улицы пахнуло, как давно Двуххвостый не чуял свежего воздуха. Он взялся лапами за очко и начал расширять его. Гниющая плоть поддалась, потеряв свою упругость и растягиваясь как обычное мясо, без тонуса. Ссохшаяся середина расходилась трещинами как смола, засохшая снаружи, но густая внутри. Белка будто рождался вновь, но уже на новом месте. Расширив клоаку, он без труда смог выбраться из мёртвой замызганной жопы. Весь грязный, запрелый, одетый в дурно-пахнущую шкуру Фотофлина, он болезненно приподнял хвосты, чтобы не задевать горящий распухший анус. Он оглянулся, чтобы осмотреть труп, чей живот был похож на небрежно сложенный пустой мешок. Перья кое-где вылезли, а глаза Овуляхи представляли собой две тёмно-зелёные капсулы с гнильём, да как и внутренности. Жену Двуххвостый не стал доставать, она была уже давно мертва. Из всей их деревни уцелел только он один, да и неизвестно, сможет ли он вернуть свой привычный облик, если не сдохнет от какой-нибудь заразы. — Ну и отпраздновали, конечно...