Лилит.

Я сидела на голом полу в гостиной — самой маленькой и наименее запыленной из десяти комнат этого каменного исполина. Под спиной — скрученный старый свитер, единственная мягкая вещь, которую я не побоялась занести сюда из сумки. В ладони — пачка потрепанных купюр и горсть звенящей мелочи, высыпанная из консервной банки, что служила мне копилкой. Я пересчитывала. Вновь и вновь. Кончиками пальцев водила по стертым краям банкнот, будто так могла извлечь из них еще хоть немного жизни. Математика была безжалостна и проста. Цифры сжимались в кулак у меня в горле. Деньги таяли, как первый снег на промозглой земле. Они утекли в трубы и провода, в медные жилы и ПВХ, ожививший скелет дома. Без этого нельзя было. Темнота и тишина были бы невыносимы. Темнота напоминала бы мне о том, чего я лишилась. А тишина… тишина была бы очень громкой. Теперь мой «дом» состоял из угла этой самой гостиной. Мой мирок: походный спальник, мини-холодильник, жужжащий, как раздраженный шмель, одноразовая плитка с одной конфоркой и синий чайник с отбитым носиком. Всё — купленное на последние деньги с распродажи. Всё — с надеждой, что доживет до окончания ремонта. Как и я. Я откинула голову назад, уперевшись затылком в прохладную кирпичную кладку. Это был единственный плюс. Дом был крепостью. Кирпич, переживший, должно быть, век точно, стоял нерушимо. Фасад лишь покрылся благородной патиной времени, а стены внутри были тверды и холодны. Они не гнили, не осыпались, они просто были. Молчаливые свидетели. Им не нужен был ремонт, им нужно было, чтобы их наполнили жизнью. А для жизни нужны окна, которые не пропускают ветер. Пластиковые. Нужны нормальные трубы, по которым течет вода, а не ржавая жижа. Нужна кровать. Нужен стол. Нужен хотя бы один целый стул на десять пустующих, зияющих комнат. Десять комнат. Цифра звенела в моих ушах насмешкой. Я сбежала из одной клетки, чтобы добровольно заточить себя в другой, размером с целый замок. Замок из камня, тишины и долгов. И внезапно раздался стук в дверь. Резкий, чужой звук, вгрызшийся в тишину моего убежища. Сердце ёкнуло и замерло, а потом забилось с такой силой, что я почувствовала его стук в висках. Я инстинктивно вжалась в стену, сгребла деньги в охапку и сунула под свитер. Взгляд метнулся к окну в этой комнате — оно было затянуто пыльной пленкой, сквозь которую мир виделся размытым и нереальным. Никто не должен был знать, что я здесь. Никто. Стук повторился. Не настойчивый, но твердый. И потом — голос. Мужской. Тот самый. «Есть кто дома? Это Баки. Я, эм, по поводу вчерашнего. Принес кое-что». Я задержала дыхание. Баки. Библиотека. Предложение помощи. Точно. Мир снаружи, который нашел лазейку и теперь стучался в мою дверь. Не физическую, та была на крепком замке. Стучался в дверь моего одиночества. И я, сидя на полу в пыли с чужими, или же моими по праву, деньгами под сердцем, должна была решить: открыть ли. Я заставила себя подняться. Ноги были ватными, а в груди колотилось что-то острое и живое, похожее на страх, но с примесью дикого любопытства. Кто он такой, этот человек, который видел меня всего раз, и теперь здесь? Дверь, тяжелая и дубовая, со скрипом уступила моим усилиям. На пороге, залитый холодным светом хмурого дня, стоял он. И тут же на меня уставилась пара серых глаз — ясных, внимательных, как дождевая вода. В них промелькнуло что-то — оценка, интерес? — но мгновенно растворилось в доброжелательной улыбке, которая растянула его губы. — Привет, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Привет еще раз, — ответил он, и его голос был спокойным, теплым, совсем не подходящим для этого заброшенного места. — Не помешал? Я только покачала головой, не зная, что сказать. Мой взгляд автоматически скользнул вниз, к его рукам. Он держал картонную коробку. Его же взгляд, в свою очередь, опустился ниже — не на меня, а на пол крыльца перед дверью. Точнее, на то, что от него осталось. Там зияла темная дыра, обрамленная обломками сгнивших досок, похожими на черные зубы. Я сама чуть не провалилась туда пару дней назад. — Вижу, у тебя не только внутри работы хватает, — заметил он, кивнув на пролом. — Это серьезно. Кто-нибудь мог бы и ногу сломать. — Да… — пробормотала я. — Это… это я и обнаружила. Он снова поднял глаза на меня, и его внимание стало почти физическим. Он изучал меня. И задержал взгляд на моих руках. Я инстинктивно попыталась спрятать их за спину, но было поздно. — А это что? — он мягко, без нажима, кивнул на мои ладони. Кожа на костяшках была содрана, на тыльной стороне левой руки краснела свежая царапина. Жар стыда разлился по щекам. Я чувствовала себя пойманным зверем, нелепым и неумелым. — Пустяки, — сказала я слишком быстро. — Это я… старую плиту пыталась вынести через это самое крыльцо. Она чугунная, тяжеленная. Я тащила, тащила… а тут — хруст. И я поняла, что доски гнилые. Поняла в тот самый момент, когда нога уже провалилась. Упала. Плита, к счастью, осталась снаружи, а я… вот. Я показала на руки, как на доказательство собственной глупости. Рассказ вырвался скомканно, с нелепыми подробностями. Я ненавидела эту слабость, эту необходимость объясняться. Баки слушал внимательно, не перебивая. Его улыбка стала менее широкой, но более… сосредоточенной. — Повезло, что отделалась царапинами, — произнес он серьезно. — Крыльцо надо разобрать полностью и сделать новое. Это приоритет. А плиту… — он заглянул за мою спину, во мрак прихожей, — …я могу помочь ее вынести. Собственно, я не с пустыми руками. — Он приподнял коробку. — Думал, тебе может пригодиться. Аптечка, пара инструментов, кофе. И, — он почему-то слегка смутился, — бутерброды. На всякий случай. Я смотрела то на коробку, то на его лицо, то на дыру в крыльце. В голове стучало: «Зачем ему это? Зачем помогать мне?» Но в его глазах не читалось ни жалости, ни подвоха. Только эта странная, спокойная готовность помочь. А в животе предательски заурчало от одного слова «бутерброды». — Заходи, — сказала я наконец, отступая от двери. Голос казался чужим. Я впускала незнакомца в свое единственное убежище. И часть меня кричала, что это безумие. Но другая часть, уставшая, голодная и израненная осколками собственной жизни, смотрела на коробку и молчала. Я повела его в сторону кухни — или того, что должно было ею стать. Половина пути прошла в неловком молчании, нарушаемом только скрипом половиц под его тяжелыми ботинками и шуршанием картонной коробки в его руках. — Плиты уже нет, — сказала я, наконец отыскав собственный голос. Он обернулся ко мне, слегка приподняв бровь. — Нет? Ты же говорила, она тяжелая. — Она и была. Я оставила ее на крыльце, возле той... дыры. Не смогла затащить обратно. А когда возвращалась с работы — ее уже не было. Мне пришлось сделать паузу, потому что следующая часть звучала еще более нелепо. — На ее месте лежала лилия. И аптечка. Такая же, как в твоей коробке, кажется. Баки замер на секунду, его серые глаза стали непроницаемыми. Потом он лишь тихо хмыкнул, коротко и без особого удивления. — Странно. Может, соседи? — предположил он с легкой небрежностью, как будто находка цветов на месте исчезнувшей чугунной махины была самой обыденной вещью на свете. Он не стал развивать тему, и это почему-то заставило меня внутренне сжаться. — Можно осмотреть дом? — спросил он, переведя разговор. — Чтобы понять фронт работ. Составить примерный список. Я кивнула, ощущая себя проводником по руинам собственной жизни. — Да, конечно. Только осторожнее. Лестница на второй этаж... она не внушает доверия. Он отдал мне коробку — она оказалась на удивление тяжелой — и исчез в темном пролете коридора. Я осталась стоять посреди пустой комнаты с будущей кухней, слушая, как где-то наверху скрипят его шаги, то приближаясь, то удаляясь, исследуя масштаб катастрофы. Я поставила коробку на единственный относительно ровный подоконник и принялась доставать оттуда содержимое. Аптечка действительно была почти профессиональной. Инструменты — пару отверток, плоскогубцы, рулетку — новые. Пачка хорошего молотого кофе заставила меня невольно вздохнуть. И бутерброды — аккуратно завернутые, свежие. Взяв свой синий чайник, я пошла искать розетку, которую электрик вчера назвал «условно безопасной». Пока вода нагревалась, в голове крутился один и тот же навязчивый вопрос, отстукивая ритм в такт бульканью: Сколько? Сколько он возьмет? Он не выглядел как бесплатный помощник из благотворительной организации. Его спокойная уверенность, взгляд, который все замечал и оценивал — все это стоило денег. Я мысленно перебирала оставшиеся купюры, пытаясь прикинуть, что из его будущего списка я смогу вычеркнуть, чтобы заплатить ему за труд. Спросить сейчас, пока он не начал ничего делать, казалось логичным. Но язык не поворачивался. Словно, озвучив этот вопрос, я разрушу хрупкую иллюзию помощи и впущу в наше общение холодный, меркантильный расчет. А мне так отчаянно хотелось верить, что хоть что-то в этом мире может быть просто так. Сверху донесся особенно громкий скрип, а потом осторожный стук — он спускался. Лестница жалобно застонала под его весом. Через мгновение он появился в дверном проеме, слегка осыпанный паутиной, но с тем же спокойным выражением лица. — Ладно, — произнес он, отряхивая рукав. — Со вторым этажом придется повременить, лестницу надо укреплять в первую очередь, иначе кто-нибудь сломает шею. Но по первому можно составить план. Окна, полы, штукатурка в трех комнатах, санузел... и, конечно, крыльцо. Он говорил деловито, словно… полководец, оценивающий поле будущего сражения. А потом бросил то, от чего у меня похолодело внутри. — Сейчас съезжу в строительный магазин, привезу самое необходимое для начала. Грунтовку, шпаклевку, сетку, пару инструментов посерьезнее. И доски для крыльца. Начнем с него, чтобы не провалиться. Он сказал это так, будто речь шла о походе за хлебом. Будто у него уже есть список, машина и, самое главное, деньги. Мои деньги, которых у меня не было. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. — Баки, — голос звучал сдавленно, но я должна была спросить сейчас, пока он не уехал и не потратил целое состояние. — Я... я должна знать. Сколько это будет стоить? Твоя помощь, материалы... У меня не так много... Я не смогла договорить, уставившись на свои поцарапанные руки. Готовясь услышать сумму, которая похоронит мои последние надежды. Секунду он просто смотрел на меня, а потом уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не та широкая, доброжелательная улыбка, что была на пороге. Эта была другой — сдержанной, чуть кривой, с тенью чего-то невысказанного в глубине серых глаз. — Договоримся, — произнес он наконец. Слово повисло в воздухе между нами, многозначительное и необъяснимо тяжелое. — Не переживай об этом сейчас. И прежде чем я успела что-либо возразить, он уже кивнул в сторону двери. — Я скоро. Закрой за мной. Я осталась стоять посреди кухни, слушая, как его шаги стихают за дверью, как хлопает дверца машины и урчит, удаляясь, мотор. Слово «договоримся» звенело у меня в ушах, как колокольчик. Что это значило? Работа за еду? Отсрочка платежа до лучших времен, которые могут и не наступить? Или что-то еще, о чем я боялась подумать? Резкий, шипящий звук вырвал меня из оцепенения. Чайник. Он давно закипел и теперь яростно выпускал клубы пара, сердито трясясь на своем неустойчивом месте. Я дернулась к нему, выключила. Шум прекратился, оставив после себя оглушительную, гнетущую тишину. Желание пить кофе испарилось без следа. Я прошла в гостиную, свой «лагерный угол», но не села. Внутри все переворачивалось и сжималось в тугой, болезненный комок. Мне нужно было движение. Я начала ходить. Не вдоль и поперек, а вдоль стен, медленно, внимательно вышагивая, как заключенная по периметру своей камеры. Кончиками пальцев я водила по холодной кирпичной кладке, будто читая шершавую, непонятную мне летопись этого дома. Мысли кружились, сталкивались, рождая новые вихри тревоги. Кай. Сидит сейчас в своей камере. Думает ли он обо мне? Злится, что я сбежала? Знает ли вообще, что я сбежала? Или, может, боится за меня? Он всегда боялся за меня, даже когда сам лез в самое пекло. Эта мысль кольнула острее любой царапины. Лилия. Кто? Кто мог войти на территорию, унести полутонную плиту и оставить на ее месте цветок? И аптечку. Это было похоже на знак. Но от кого? Ремонт. Десять комнат. Гнилое крыльцо. Шаткая лестница. «Договоримся». Это на годы. На годы жизни в стройплощадке, в пыли, в вечной зависимости от чужой, купленной за непонятную цену помощи. Баки. Его спокойные глаза. Его улыбка. Его странное, необъяснимое появление в моей жизни. Почему? Просто потому что я ему «понравилась»? В это верилось с трудом. Ничего просто так не бывает. Особенно в моей жизни. Я углубилась в этот лабиринт так сильно, что реальность вокруг расплылась, стала фоном. Я не слышала скрипа гравия под колесами, не заметила, как тень заслонила свет в окне. Не услышала шагов на подступе к дому. Поэтому, когда рядом со мной раздался спокойный голос, я вздрогнула так, будто меня ударили током, и едва не вскрикнула, шарахнувшись к стене. — Это я, — сказал Баки. Он стоял в дверях гостиной, затененный двумя огромными мешками с чем-то белым, которые стояли рядом. На его плече лежала упаковка длинных досок. Он смотрел на меня с легким удивлением. — Ты как в трансе была. Все в порядке? Я, все еще прижимаясь к кирпичу, пытаясь загнать обратно выпрыгнувшее сердце, только кивала, не в силах вымолвить ни слова. Он успел уехать, купить все это и вернуться. А я все это время ходила кругами по своей тюрьме из камня и собственных мыслей, даже не заметив его возвращения. Насколько же я была уязвима. И насколько он был… эффективен. Он внес мешки в комнату, поставил их с глухим стуком. — Начнем с крыльца. Пока светло. — он повернулся ко мне, и в его взгляде промелькнула тень той самой, сдержанной улыбки. — Если, конечно, ты все еще не против. Я сделала шаг от стены, все еще чувствуя, как колени слегка дрожат от неожиданности. — Я… я хочу немного перекусить, — выпалила я, хватаясь за первую попавшуюся мысль, чтобы собраться. — Перед работой. Он не стал спорить или торопить меня. Просто кивнул, снял доски с плеча и аккуратно прислонил их к стене. — Разумно. Мы прошли на импровизированную кухню. Я развернула бутерброды — с ветчиной, сыром и свежими овощами. Не просто перекус, а почти что пир. Кофе, заваренный в моем стареньком френч-прессе, который я отыскала на дне сумки, пах не просто напитком, а нормальной, человеческой жизнью. Мы ели стоя, у подоконника. Молчание было не столько неловким, сколько насыщенным. Он спокойно жевал, его взгляд блуждал по голым стенам, отмечая трещины, оценивая фронт работ. Я же ловила себя на том, что краем глаза изучаю его профиль, его уверенные, неторопливые движения. Нельзя было больше откладывать. Я промокнула губы салфеткой. — Баки… что ты вообще делаешь в этом городе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто из вежливого любопытства, а не как допрос с пристрастием. Он промолчал, сделав еще один глоток кофе. Потом медленно повернул ко мне голову. Его серые глаза встретились с моими, и в них на миг промелькнуло что-то острое, анализирующее. — Приехал по делам, — сказал он наконец, просто и без подробностей. — А потом… остался. Увидел, что кому-то нужна помощь. Вот и все. «Увидел». Где? В библиотеке? В кафе? Или раньше? Он не сказал. — Мне жаль, кстати, насчет твоего брата, — продолжил он тише, и в его голосе прозвучала неподдельная, хотя и сдержанная, тяжесть. — Видел заголовки. Жесткая история. Я лишь слабо улыбнулась в ответ, опустив глаза в свою кружку. Я в тот момент видела только Кая, его спину в слишком широкой тюремной робе, и лицо судьи. Все остальное было размытым фоном. Баки, казалось, принял мою реакцию за горестное молчание. Он не стал давить. Вместо этого он спокойно, почти небрежно, спросил: — А ты-то откуда здесь сама? Дом, судя по всему, старинный. Фамильный? Вопрос был задан легко, но повис в воздухе. Правда? Полуправда? Открыться хоть немного или выстроить стену? Я обвела взглядом голые, покрытые вековой пылью стены. — Да, — тихо ответила я. — Фамильный. Я нашла документы в… в старом доме. Решила приехать. Восстановить. — Я сделала глоток кофе, чтобы прогнать комок в горле. — Мне нужно было уехать. Он кивнул, как будто мой сбивчивый, уклончивый ответ был абсолютно ясен и понятен. Как будто он читал между строк все, что я не сказала: про побег, про страх, про желание спрятаться. — Понятно, — произнес он просто. Потом поставил пустую кружку на подоконник и взглянул на затянутое облаками небо за окном. — Что ж, тогда, пожалуй, начнем уезжать от старой жизни. С крыльца. Оно у тебя, можно сказать, первая линия обороны. Он говорил это с такой простой уверенностью, будто мы не говорили о тюрьмах, побегах и семейных тайнах, а просто планировали выходные. И в этой его способности перешагивать через драму, делать следующее простое дело, была какая-то гипнотическая, пугающая сила. Я не пошла ему помогать. Не то чтобы не хотела, но какая-то внутренняя осторожность удерживала меня в доме. Вместо этого я нашла точку у мутного, запыленного окна в гостиной, откуда был виден вход и часть крыльца. Я наблюдала. Баки не просто работал. Он разбирал крыльцо. Это было нечто сродни хирургической операции или, скорее, усмирению дикого зверя. Не было ни суеты, ни лишних движений. Он оценивающим взглядом окинул конструкцию, нашел точку опоры и первая же гнилая доска сдалась с глухим, сухим хрустом под давлением монтировки. Он не тащил, не дергал. Он применял рычаг, и дерево ломалось, подчиняясь физике и его расчету. Перила, которые я безуспешно пыталась расшатать накануне, он выдернул за три мощных, точных движения. Казалось, он знал, где прячется каждый ослабленный гвоздь, каждое трухлявое соединение. Его движения были не грубыми, а эффективными. В них была какая-то… привычная сила. Такая, которая не нуждается в демонстрации, она просто есть, как гравитация. Солнце ненадолго пробилось сквозь облака, и свет отразился от мокрого от пота затылка, от напряженных мышц спины, проступивших сквозь ткань толстовки. Меня не покидало странное, навязчивое чувство. Я точно где-то его видела. В другой обстановке. Может, мимоходом, на улице? Или… что-то в его манере двигаться, в этой сосредоточенной тишине, с которой он обходился с разрушением, казалось знакомым. Как эхо из прошлой, нормальной жизни, которую я старалась забыть. Я пыталась поймать эту мысль, вытащить ее, но она ускользала, как скользкая рыба, оставляя лишь беспокойное ощущение на грани узнавания. Завороженная, я не заметила, как время пролетело. Груда старых, сломанных досок росла у подножия ступеней, а на месте прежнего уродства уже зиял аккуратный проем, готовый к новой, крепкой основе. И тут его голос, спокойный и чуть хриплый от напряжения, вывел меня из транса. Он не кричал, просто произнес чуть громче, обращаясь к окну, за которым, как он наверняка знал, я стою: — С демонтажом покончено. Можно приступать к сборке. Но для этого мне нужны будут замеры изнутри. Я вздрогнула, словно пойманная на подглядывании, и отпрянула от окна. В глазах на секунду поплыли пятна от яркого света с улицы. Странное чувство не ушло. Оно лишь плотнее обволокло сердце, смешавшись с настороженной благодарностью. Он был слишком умел. Слишком на своем месте здесь, среди руин. Слишком… вовремя. Я сделала глубокий вдох и направилась к двери, чтобы впустить его обратно в дом — уже не просто незнакомца с улицы, а человека, который в считанные часы начал менять ландшафт моей новой жизни. Я подошла к двери, осторожно отворила ее. Баки стоял у подножия, скидывая рабочие перчатки. Груда аккуратно сложенного старого дерева и вывернутых гвоздей лежала поодаль. Сам проем выглядел подготовленным. — Впечатляет, — сказала я тихо. — Ты... выглядишь так, будто делаешь это каждый день. Он лишь пожал плечами, и в уголке его глаза дрогнула та самая, едва уловимая усмешка. — Бывало. Теперь главное — собрать новое. Если не возражаешь, займусь этим сразу. Пока светло. Он не стал ждать моего ответа, просто вернулся к груде новых досок. И начал. Я осталась стоять на пороге, завороженная. Это не было работой. Это был танец. Нет, не танец — слишком легкое слово. Это была точная механика. Он не примерял доски по сто раз. Он брал одну, клал на лаги, одним взглядом оценивал, делал единственный резкий, точный надрез циркулярной пилой (откуда она у него взялась?!) — и доска ложилась идеально. Молоток в его руке не стучал, а четко, глухо вбивал гвоздь за два удара. Никакой суеты. Никакого лишнего звука. Только сухой треск дерева, металлический звон и ритмичное, почти медитативное движение. Я не заметила, как прошло время. Я просто смотрела, как из хаоса возникает порядок. Как на месте дыры вырастает прочная, ровная платформа, а затем и первые ступени. Он работал с сосредоточенной, нечеловеческой скоростью. И снова это щемящее чувство — я где-то это видела. Не его лицо, может быть, а эту самозабвенную погруженность в дело. Именно поэтому я почти не обратила внимания на далекий, приглушенный рокот двигателя. Пока он не вырос в низкий, ворчливый гул прямо за границей участка. Я оторвала взгляд от Баки и подошла к другому окну, выходящему на подъездную аллею. Из-за зарослей старых деревьев показался длинный капот и решетка радиатора. Черный мустанг. Новый, блестящий, он казался чужеродным существом на этой заросшей, забытой дороге. Он медленно подкатил и замер метрах в пятидесяти от дома, как раз на границе, где наша земля превращалась в общую проселочную. Сердце замерло. Никто. Никто не должен был знать. Я вжалась в стену рядом с окном, стараясь сделать себя невидикой, но не в силах оторвать глаз. Кто это? Местные? Любопытные? Или… те, от кого я сбежала? Машина простояла неподвижно минуту, другую. Затонированные стекла не позволяли разглядеть никого внутри. Потом, тихо, без лишнего шума, она дала задний ход, развернулась и скрылась за поворотом так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь облачко пыли и леденящий страх у меня в груди. Я обернулась. Баки стоял на почти готовом, свежем настиле нового крыльца, молоток в руке. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на меня. Его лицо было серьезным. — Кто-то знакомый? — спросил он просто. В его голосе не было ни любопытства, ни тревоги. Был лишь холодный, констатирующий интерес. — Нет, — выдавила я. — Незнакомый. Никто. Он кивнул, как будто этого ответа было достаточно. Потом взглянул на почти законченную работу. — Еще час, и можно будет по нему ходить. К вечеру будет как новое. Эта его способность игнорировать все, кроме задачи, была одновременно пугающей и невероятно притягательной. Пока мир за окном посылал темные, неясные сигналы, он строил мне крыльцо. Твердую почву под ногами. И я не знала, что страшнее: тот внезапный визит, или то, с какой легкостью этот человек возводил стены моей новой, хрупкой реальности. Время сжалось и растворилось в стуке молотка, скрежете пилы и ворчании моих собственных мыслей, которые бежали по кругу от черного мустанга к ловким рукам Баки. Я уткнулась в телефон, пытаясь найти в интернете хоть что-то о подержанных окнах и дешевом линолеуме, но цифры и картинки плыли перед глазами, не задерживаясь в сознании. — Готово. Его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Он стоял в дверях гостиной, вытирая руки (одна из которых всегда в перчатке) тряпкой. За его спиной, в прямоугольнике открытой двери, сияло ровными линиями новое крыльцо — прочное, светлое, с четкими ступенями. Совершенно инородное тело в этом царстве запустения. Я поднялась и вышла наружу. Подошла, сделала первый шаг. Доски не скрипели, не прогибались. Они были тверды и надежны под ногой. Странное, почти незнакомое чувство уверенности на мгновение потеснило тревогу. — Оно... идеально, — прошептала я, проводя ладонью по гладкой периле. — Спасибо. Правда. Он лишь кивнул, но в его глазах, казалось, мелькнуло удовлетворение. — Надо дать лаку схватиться до утра. Тогда можно будет полноценно пользоваться. Вернувшись внутрь, я машинально предложила: — Останешься? Я могу... что-нибудь разогреть. Или кофе еще сделать. Он уже собирал свои инструменты в прочную сумку. — Спасибо, но нет. Я отправлюсь домой, отдохну. Завтра вернемся к работе, если ты не передумала. — Он посмотрел на меня, и его взгляд был спокойным, но не дающим расслабиться. — Составим план на первую неделю. Он повернулся к двери, и вопрос, который крутился у меня на языке с самого утра, наконец вырвался наружу: — Баки... это твое настоящее имя? Он замер на пороге, потом обернулся. На его лице не было удивления. — Прозвище, — сказал он просто. — Из прошлого. Зовут меня Джеймс. Но Баки — проще. Джеймс. Оно ложилось на него куда естественнее, чем фамильярное «Баки». Но из прошлого... это многое объясняло. И ничего не объясняло. — Ладно, Джеймс, — тихо произнесла я, пробуя это имя. — До завтра. Он кивнул и вышел. Я закрыла за ним дверь на замок, прислушиваясь, как звук его двигателя растворяется в вечерней тишине. Опустошенность накатила сразу, как только он уехал. Я снова утонула в телефоне, листая бесконечные сайты. Цены пугали. Глаза слипались. Тело, зажатое в панцире напряжения целый день, наконец начало сдавать. Сознание плыло. Экран телефона расплывался в цветных пятнах. Пальцы разжались. Телефон выскользнул и мягко шлепнулся на старый свитер, служивший мне подушкой. Я пыталась заставить себя поднять его, но веки были свинцовыми. Последнее, что я успела увидеть перед тем, как провалиться в беспросветную, мгновенную тьму — какое-то движение и экран телефона. А затем … два разноцветных глаза, что упрямо изучали его.