Твирь цветет

Сойдя с поезда, бакалавр отряхивает полы плаща от пыли незамысловатым движением. В степи, не смотря на то, что летняя жара, скорее всего, давно спала, всё равно чувствовался спёртый воздух. Если оглянуться по сторонам, то к югу от станции ничего не будет. Бескрайние поля с редкими холмами, откуда торчат только стебли. Будто стоишь в этой траве, как на ладони, даже намеков на деревья нет никаких. Хотя, в самом Городе были, виднелись, но те искусственно местными посажены, судя по всему. Совсем всё другое, пустое какое-то. Поле — и нет ничего. Ещё и ветра почему-то не было совсем, может время такое, может день неудачный, в столице-то частенько осенью поддувало, да так, что с ног сносило. Приносил ветер всегда дождь и пасмурность, осадков было до одури много. А вот для степей засуха характерна. И жара. Бакалавр был неимоверно рад тому факту, что приезд его пал именно на осень. В учебниках про климатические зоны пишут всё абстрактно, по какой-то там статистике, но описания ты не почувствуешь, если на своей шкуре обстановку не попробуешь. Бакалавр, по правде, пробовать не очень-то и хотел. Его зоной комфорта была столица, и сильно долго в этом Городе-на-Горхоне задерживаться не было никакого желания. Он проделал этот долгий путь, только ради человека, удачно обманывающего смерть. Ради научного интереса, а не чтобы пыль степную собирать, да ей же надышаться. – Сердце у меня колотится, как бешеное, — говорит Ева Ян — девушка, что радушно приняла у себя в «Омуте» столичного доктора — складывая руки в замок и прижимая к груди. – Понимаю, у меня тоже. С воздухом что-то, больно он у вас тяжёлый. Душно у вас тут, — отмечает скорее для себя бакалавр. – Твирь цветёт, Даниил, от нее так сердце и ведёт себя, да голова кружится в таком диком танце… — она поднимает свои светлые глаза на приезжего гостя. Данковский хмурится. – Твирь, трава эта ваша? А что в ней такого, выглядит, как любая другая трава. Даже тополь цветёт более болезненно, аллергики из домов выйти не могут по весне, а тут трава. – Она особая, говорят, живая она, разум имеет. Бакалавр вздыхает, лицо его выражает скепсис. Действительно ведь, пахнет чем-то в воздухе отдаленно. Даже в домах особо не укроешься, задохнёшься, коли проветривать не будешь. Но трава такой эффект вызывать не может, если её не жгут. – Не может трава разумной быть. Это как понимать «разум имеет» в отношении-то травы? – Тут не понимать надо, тут надо сердцем чувствовать, — говорит Ева, напоследок улыбаясь. — Наш уклад для сердца, не для ума. Не права Ева. Все вещи должны поддаваться логическому объяснению. Весь мир будет казаться магией, если не знать наук. Степной народ — народ крестьянский, не образованный, обвил себя корнями своих поверий и двигаться с этого места не желает. – Мне нужно к Каиным, — отрезает бакалавр. – Сейчас ещё рано, это нам с тобой, Даниил никак не спится. Меня, вот, звуки с улицы волнуют…

***

Ева Ян мерно разливала чай по простеньким маленьким кружечкам, что достала из серванта. День выдался, мягко говоря, такой себе. От Георгия Каина бакалавр узнает, что проделал такой далёкий путь за зря, так как Симон умер. Убили говорят. Только умер, как оказалось, от какой-то непонятной болезни. Непонятной, потому что тел вскрывать нельзя — табу. Полнейшая путаница и неразбериха, а начиналось так красиво. Коллега в Город пригласил, где такой удивительный человек проживал, да так воодушевился бакалавр эдакой невероятной возможности, что с места сорвался и к черту на рога поехал. В итоге попросту разочаровался, да время драгоценное потратил, ближайшим поездом вернётся — не иначе, покинет этот Город к черту. Столько бреда за день не слушают даже в специализированных учреждениях, а тут на каждом шагу. Что Каины, которые, судя по всему, с ума сходят понемногу, что простые прохожие. Фразы эти в голове просто не укладывались, может права Ева, что просто все тут надышались этой твирью и сидят бредят. Что ж за твирь-то такая, увидеть бы ее воочию, посмотреть, изучить, разобрать на составные части, что ж там так дурманит. Наверное, это что-то подобное маку — опиоидам, — тем не менее, когда цветет мак, такого массового отравления попросту не бывает, это невозможно. Мало какое растение таким может похвастаться. – Понравился тебе Город, Даниил? И когда они только успели перейти на «ты»? – Вполне. Уехать бы поскорей, — бакалавр аккуратно отпивает из кружки. — Мне здесь более быть не за чем. С другой стороны, инфекция эта дурная. Вдруг эпидемия начнется… – Окстись, Даниил, что ты такое говоришь! — полу-шепотом сквозь зубы нервно процедила Ева. – Говорю, как есть — с точки зрения возможных вариантов развития событий. – Слышишь, кстати..? — вздыхает она, головой светлой потрясывает. — Табаком пахнет. – С улицы, наверное; Вы, Ева, и окна вечно открытыми держите, потому себя и чувствуете нехорошо, что пыльца эта сюда летит комьями. Пыльца твириновая действительно везде была, микроскопическими частицами оседала на стенах домов, на железных ящиках складов, даже на одежде бегающих по улице детей. Её запросто можно было нанести в дом с ботинок, она оседала в лёгких и действовала на мозг. Местные уже и стоять подолгу не могут. Благо приезжего это пока не сильно коснулось. Ева замолкает, даже и не зная, какую ещё бы тему завести. Казалось бы, человек перед ней интеллигентный, много чего можно спросить, поговорить. Банальное, что там в столице-матушке, да как-то… – Что за Башня рядом с собором? — разрывает тишину Данковский. – Это Многогранник, — хлопает ресницами Ева, отпивая из чашки. — Настоящее чудо, сделанное руками человека. Шедевр из-под пера гениальных архитекторов — братьев Стаматиных. – Поистине чудо, и как он держится только..? Город восхищал и смущал бакалавра всем. Начиная от замудренных построек, заканчивая планировкой домов, которая работала по какой-то невиданной им ранее схеме. Как будто алкоголик в бреду чертил на бумаге чёрточки и по этому решили построить интерьер. Может, Даниил действительно чего-то не понимает, может действительно, тут есть сакральный смысл. Тем не менее все дома представляли собой лабиринт из комнат и одной непонятной винтовой лестницы, в узковатом проёме. У Евы в «Омуте», например, такой проблемы не было. Были свои какие-то странности, но это всё было намного более привычно столичному глазу и ориентиру. Разговор тем временем не шел совсем. Может завтрашним Ева будет посговорчивей, а то поди стесняется может, черт её знает, что в голове у ней творится, может не знает, как подступиться. Ощущение, что в голове у нее ветер, да тот самый, с твириновой пыльцой, что мысли ее гоняет только так — туда-сюда, туда-сюда, в каком-то нелепом, как она выразилась, танце. – Ты слышал о потрошителе, Даниил? — снова начала она. Звучал её голос беспокойно. — Младший Бурах, который убил своего отца. Я его очень боюсь. – Кто ж не слышал, у вас тут слух быстро расходится. Я снял с него обвинения, он не виноват в смерти Исидора Бураха. – А кто виноват? – Инфекция. К слову, я хотел снова попробовать его сюда на разговор пригласить, раз уж сегодня он решил не явиться, — кружка со стуком ударяется о столик. – Это же опасно! — Ева закрывает рот руками, в испуге. — А если он нас убьет? – Я его первый убью, у меня револьвер. Закинув ногу на ногу, Ева напряглась. Немного поникла, упёрлась локтем в колено, в задумчивости водила пальцем по щеке. Перспектива эпидемии и прихода потрошителя в «Омут» выбивала её из колеи. Странный черт был этот бакалавр. Страннее было то, что он не снял до сих пор перчаток. – Интересно, а эта болезнь заразна? – Ева, вы вроде девочка не глупая, инфекционные заболевания — есть синоним для заразных. Ева в ответ надулась, отвернув голову.

***

Тьма события поворотного пришла, кажется, на глубокую ночь в первый же день. Когда бакалавр Данковский проснулся в холодном поту ни жив ни мертв, где-то посередине, с острой пробивающей болью за грудиной где-то в области сердечной вырезки. Может чуть ниже, может выше, может ближе к желудку, что странно, ведь какими бы то ни было заболеваниями вышеперечисленных органов он не страдал. Это могло быть влияние твири. Точно! Мерзавка твирь с ним играется, хочет из степи выжать противного приезжего, который на нее только и делает, что ругается. Привстав, с каким-то невероятным усилием, на локте, бакалавр потянулся к саквояжу, где пытался нащупать хоть какие-то ампулы, шприцы, таблетки, растворы… Из нужного остались только с пять граммов морфина. Откинувшись обратно на кровать, бакалавр, сжав челюсть принялся набирать препарат. Засадил в ногу и нажал на шток, потом и вынул. Минут через семь, наконец смог спокойно выдохнуть, и вместе с выдохом пришла сонливость. А ведь этот препарат зависимость вызывает, да не абы какую. Сабурова этой зависимостью страдала, да и страдает до сих пор. С одной инъекции зависимость или привыкание не наступит, даже психологическая, что приходит раньше, чем физическая. Эта чертовка приходит только после второй ампулы. А вот зависимость физическая, тварь такая, после трёх недель к ряду. Подсесть легко, а вот слезть было бы не так уж просто. Многие пациенты могут начать придуриваться и врать, что им плохо и больно, лишь бы получить желаемую дозу препарата. Многие зависимые воруют из аптек. Пациенты народ глупый, не знают, чем это всё обернуться может. Отойдя уж, бакалавр обнаруживает, что шприц до сих пор в руке держит. Кладет его, значит, на тумбу, выдыхает, отворачивается к стене. А там и уснуть недолго, сном лёгким, освежающим, не обременяющим. Вечером полегче было, не так пыльца летела. Можно хоть окно открыть спокойно и при воздухе ночном отдохнуть.

***

Следующий день (да и все, что были после него) тоже отразился в памяти поганью. Единственным хорошим было то, что младший Бурах всё же явился по приглашению в «Омут», к слову, изрядно так напугав Еву, но это уже дело вторичное. Слов обронить успели и про «Молчащий дом» и про твирь, и даже про тинктуры, из всё той же травы. Звучит это, конечно, замечательно и сказочно, что из травки можно получать отвар такой силы, что он препятствует заражению. В любом случае, проверить надо, и рано или поздно бакалавр докопается до природы этой злосчастной травы. К вопросу об изучении самого стебелька твири, Бурах почему-то пожал плечами и сказал, что подумает о том, принесет ли на исследования. А вот на заявления, что бакалавр тогда пойдет её искать самостоятельно, в ответ ему прыснули, да сказали, что твирь от него попросту спрячется. Было то шуткой или нет, а осадок всё равно остался. Все будто говорят на иностранном языке и по другим правилам живут, которые приезжий не в состоянии понять, и это сильно раздражало. Говорить без подковырок в степях, видно, не принято. Как ни смотри рационально, все тут сравнивают аналис каналис с пальцем и думают, будто это основа всего сущего, а дурак столичный не понимает ничего. Даже сейчас, в моменте, стоя над микроскопом, высматривая несчастную каплю с тинктуры, да прокручивая это всё в голове, бакалавр понимал, что картина у него не складывалась. Отвар, как отвар, ничего особенного, они похожие делали из ромашки на втором, что ли, курсе. Другие твириновые настои тут ещё и как водку хлещут. То и понятно, той же водкой можно обеззараживать раны, но не поднимать иммунитет. А тут чудо-трава просто так в степи растет. Может и не только в степи, откуда ему знать — для глаз бакалавра она скрывается. Потому что, наверное, презирает, он же чужой, а у нее мозгов побольше, чем у местных и смелости с характером видно тоже. Присев обратно в кресло, бакалавр стал эту тинктуру в руках крутить. Что ж в ней такого? То же ли это варево, что бадяжит Стаматин Андрей в своем кабаке или тут есть что-то другое? Какие-то особые условия, может быть, особая рецептура, концентрация, вытяжка паров? Открыв склянку ещё раз, понюхав, запаха спирта там бакалавр не обнаружил. Значит не настой. Ощущение было, что он сейчас как баран о новые железные ворота в овчарне бьётся. Много шуму, мало смысла. Стоило бы опытным путем проверить, действительно ли она повышает иммунитет, да рисковать не хотелось. Вечер был потрачен, практически в пустую, это бесило сильнее, чем новости о каком-то новом штамме чумы, с которым бакалавру в Городе придется справляться практически одному. Возможно Бурах подсобит, он человек приятный. Как решить можно было, что он отцеубийца? Дикий народец. Хотя, как говорится «ab aqua silentum cave». Открыв окно нараспашку, бакалавр закуривает. Неизвестность пугала и раздражала, вот только непонятно, было ли раздражение следствием страха или чувства беспомощности. Понятно было одно — эпидемия, видно, всё же грядёт, её не избежать, вот тогда уж Данковский забудет про эту траву, про настойки… Да и вряд ли менху поделится секретом своего варева. Тоже местное что-то, сакральное, небось, как и вскрытие тел. Готов ли город к эпидемии? Была ведь похожая вспышка не так давно, около пяти лет назад, люди не должны были ещё забыть санитарных норм и правил. Что делать с новым штаммом? Изучать поди, а как тут изучить, даже покрасить препарат нечем. В груди снова неприятно засвербело. Бакалавр развязал одной рукой незамысловатый галстук, как будто если он уберет узел у шеи, снимется, как по волшебству, напряжение в грудной клетке, да потушил окурок о маленькую тарелочку и сел на кровать, опершись локтями в колени. Опять возвращалась волнообразная эта боль непонятная. Бакалавр зарывается пальцами в свои черные как смоль волосы. Ну хоть в этот раз не такая сильная, всего-то тень предыдущей, где-то за грудиной корпела, не дай Бог, сейчас заново ударит. Сколько так будет? До конца его пребывания на Горхоне? Ежели так, то выйдет ли, что бакалавр, сталось, вот так и свалится где-нибудь в непонятном припадке? Может правда это всё твирь? Да точно степь его травит, степь чертова! Изжить из себя хочет приезжего. В опасении усиления припадка, бакалавр снова тянется к ампуле, наполняет шприц и колит в бедро, шумно выдыхая. Сантиграм всего, а боль ушла мгновенно. Нет у него времени лечиться нормально, да и от чего, в конце концов?

***

— Впервые вижу тебя не хмурым, — говорит Ева, уголками губ улыбаясь, — не хочешь ли со мной выпить? — добавляет тихо. — Нам бы не помешало... — Кому это «нам», Ева, я не пью, — отвечает той бакалавр, смотря на карманные часы, — я разве хмурый? — Ой, очень, — отвечает она, смеясь. — Ты что уже подшофе? Ну даёшь, конечно, и когда ты только всё успеваешь? — вопросы скорее были риторические, бакалавр нечасто спускался со своей новоиспечённой лаборатории. Одинокая Ева могла бы выпивать когда угодно, пока бакалавр сверху о том в ус не дует. — Мне, к слову, уходить пора уже. Колокол собора пронзает звоном воздух, наполняя пространство вокруг тяжёлым гулом. — Эх, что ж… хорошо. Тогда одна посижу, — она вздыхает, болтая ножкой с высокого стула. — Сама себе компанию составлю. — Ты бы лучше в одиночестве-то не пила, это считается одним из первых признаков алкоголизма, особенно если без повода. — А в компании своих любимых подруг? — Эпидемия, Ева, — шипит в ответ бакалавр, — дома сиди. Карантин. Громкий стук двери завершает собой печальную композицию их разговора, после кульминации на скрипе петель, и Даниил уже не слышит, как на его порицания Ева только тяжело вздохнула, вытаскивая из под стола бутылку. Вдыхая прохладный степной воздух, бакалавр проигрывает в голове возможные варианты событий. Гаруспик прислал ему письмо с просьбой встретиться у Станции. К чему бы? Говорит, дело есть, очень, мол, важное. Если у него есть идея, как раздобыть нормальную вакцину до приезда инквизитора, то бакалавр будет готов, при всем отвращении, расцеловать его прямо там. Ещё и под улюлюканье малолетних и не очень бандитов, раз он такое время выбрал. — Добрый вечер, Бурах. Пускай я и не слишком рад нарушать режим карантина, — бакалавр быстро пожимает коллеге руку, — ради обсуждения нашей общей проблемы можно позволить себе поступиться некоторыми правилами. Надеюсь, вы с хорошими новостями меня сюда вытащили? — Чего ж ты так официально, ойнон, ты, неужто, так со всеми друзьями своими здоровкаешься? — Может и со всеми, кажется это не ваше дело, как я с кем здороваюсь, когда у нас на глазах умирает ваш родной город. — Мы сюда не ругаться пришли, не скалься, — Бурах потирает веки, видно, ночь для него была бессонной или день больно выматывающий. Выглядел он ведь действительно помято, хотя, вероятно, оба они так выглядели — как-никак за эту почти-неделю набегались так, что до конца жизни хватит. — Ты если не против, я бы хотел наш диалог в степи продолжить. — Это ещё зачем? За день не находился? — Так думается легче, там чумы нет. Что тогда движило бакалавром, что он всё же согласился на такое странное предложение, только Всевышнему известно. Впрочем, Данковский за своё короткое пребывание здесь, сделал много необдуманных решений — по инерции проследовать за местным врачом в бескрайние степи не казалось таким уж глупым, на фоне всего, что он успел натворить. — Ты извини, что не в тему, — Бурах чешет под носом, прерывая тишину, — но можно задать вопрос не по работе, а как другу? Бакалавр поднял на него взгляд выражающий много чего, от негодования, до заинтересованности, и на последок: «давай уже ближе к делу». — К чему тебе была попытка выписать с сорок грамм морфина в аптечном пункте? Сердце пропустило удар, но внешне бакалавр остался непоколебим, по крайней мере — очень старался. — А как я, простите, — он бросает неопределенный жест в сторону Города, что остался за их спинами, — буду больным песчанкой помогать? Только анальгетики и антибиотики в них сувать до отвала, лишь бы что помогло? Я же не один только морфин выписывал, вы слухам-то доверяйте, но проверяйте, Ворах! Слишком у вас тут любят уши погреть обо всякие небылицы, вот уж точно дикий народец. Бакалавр не врал. Ну, может отчасти. С граммовкой для выписки он намудрил, это правда, можно было подумать, он решил всю аптеку ограбить и городу не оставить ничего. Ему же для личного пользования нужно было не так много — всего-то 0,005 грамм. Он больше не мог спать без укола, не мог работать, но ведь это такая малая плата за победу над чумой. Тем более инъекция давала прояснение мыслей, это было ему на руку, это была необходимая мера. Он может бросить в любой момент, постепенно снижая дозу. Даниил прекрасно знает, как работает человеческий организм. Если понадобится, он сам себя вылечит. Не так уж он и зависим. — Ну что ты взъерепенился, верю я тебе, верю, ты человек далеко не глупый, и не жадный, сам отдашь — себе не оставишь, опытным путем выяснили. Это ж я так, из простого людского интереса. — Ты меня просто языками чесать позвал? По душам поговорить? Если так, то предлагаю расходится, час уже не ранний, а чума оборотов не сдает - нам бы отоспаться было бы неплохо. Не хочу быть слишком грубым, но вы выглядите как грязный мешок. — Нас всех чума изводит, почему бы, вот, не дать себе время вздохнуть полной грудью, пока есть возможность, ан? Скоро это всё кончится, уверяю. Помнишь, как я доставал тебе образцы? — Память мне пока что не отшибло, — вздыхает бакалавр, — помню конечно. Бурах говорит, что близок к разгадке, близок к панацее, как никогда раньше, но что-то в этих словах смущало. Если Бурах всё-таки сможет излечить город от Чумы, то это будет что-то немыслимое. Невероятное открытие, что звучит довольно-таки… сказочно. Не существует в мире препаратов сильнее, чем антибиотик. Его тинктуры — просто травки. С другой стороны, он много недоговаривает: то ли не хочет, то ли по своим степным законам не может. Если панацею ему всё же дадут потрогать, нужно будет срочно ее изучить всеми доступными способами. Щемило любопытство, из чего, из чего? Из чего он хочет ее сделать? Как же хочется ее поскорее потрогать, понюхать, залить под увеличительное стекло микроскопа… Чёртов степняк со своими чёртовыми традициями, никогда ведь не скажет, в чем там секрет. Увильнет, закрутит, «нельзя, — скажет, — по традициям разглашать нельзя, закон такой». — Зря ты сомневаешься, по лицу же вижу, — говорит Бурах, и голос его сквозит такой нежностью, с какой к ребенку можно обращаться, но никак не к бакалавру медицины. — Только потому что степь тебе не отвечает, не значит что её советы нас не спасают из года в год — ты пока чужой, таких тонкостей не понимаешь. Я же не осуждаю тебя за твои, столичные методы? Вот и ты попробуй мне на слово поверить, что степь-мать поможет мне всех спасти. — Ты, может, и не осуждаешь, но я же знаю, как весь город мне за глаза то удавиться, то уехать поскорее желает. Не принимает твой варварский народ нормального лечения, а степь мне никогда не ответит, Ворах, она не живая. Трава под ногами покачнулась от ветра, будто бы отвечая что-то по-своему. — Вы можете говорить про степь свою что угодно, — продолжает бакалавр, — учитывая вашу, если можно так выразиться, религию, всё же я стараюсь со своим уставом в чужой монастырь не лезть. Но, не буду, конечно, говорить за всех, а мое высшее образование не допускает веру в сказки про волшебную траву и живые равнины, которые советом помогут в трудную минуту. — Ты, ойнон, баран невозможный, — вздыхает Бурах и снова трёт лицо, — тут не головой понимать надо, а сердцем. — Мне это ни к чему, — качает головой, — я уеду отсюда при первой же возможности. Да и сердцем не думают, увы. — Эта, как ты выразился, равнина, она для нас сродни корове… — Какой ещё корове? — Та не перебивай ты. Корова — мать и кормилица, она рождена, чтобы стать матерью, она проходит через нелегкие испытания, чтобы называться коровой. Это животное — то есть родитель, друг и пища. Вот и степь для нас так же. Мать Бодхо — мать земля, по которой мы все ходим. Как и корове, мы отдаем ей, и она отдает нам в ответ. Бакалавр на эти россказни только тяжело вздыхает. Качает головой. — Это всё, что ты хотел обсудить? То есть, за этим ты меня в степь вывел, чтобы мифологию местную мне пересказывать? Ты сам сказал, что осталось немного, так вот ещё немного и я уеду и больше никогда сюда не вернусь. Так что черт бы побрал и вас, и эту твирь, и этот Город и степь, — говорил бакалавр спокойно, хотя в голосе его явно было слышно раздражение. Он поправляет одной рукой галстук и скользит по вороту плаща. — Не понимаю, что у тебя за идея-фикс проснулась, меня в чем-то переубеждать. Как только я сяду на поезд до столицы, так забуду это всё, как страшный сон. — Шабнак тя дери, Даниил, ну что ж ты злой такой. — Я злой такой из-за вашей вонючей травы, будь она неладна, из-за чумы, которая мне покою уже сколько не даёт, которая мне все планы испортила, всех действительно важных людей подкосила, не дала отсюда уехать, как я шанс выкроил, из-за которой теперь дело всей моей жизни рушится, как карточный домик, а я даже не смогу увидеть это и помешать, потому что застрял здесь ещё черт пойми на сколько, — Данковский выпаливает в каком-то порыве свои откровения, выворачивает перед гаруспиком душу, то ли потому, что накопилось, то ли потому, что Бурах сам этот разговор начал «как друзья». В любом случае, так же быстро, как он сорвался, он снова собрал себя, встрепенувшись как гордая птица. — Благодарю за беседу, до свидания. Их линии ещё не один раз должны сойтись, только у бакалавра они будто тончиться стали. Они повязаны, тонкой ниточкой повязаны, как только судьбою самой ведомые прибыли в один город. Родной для Бураха, чужой для Данковского. Вечно сравнивая его со столицей, Даниил только плохое видел, не помогало и то, что того немногого хорошего, что он мог бы тут приметить, значительно поубавилось после начала эпидемии. Сейчас он думает, что лучше бы таких городов действительно в стране не осталось. Это какой-то тихий ужас. Бакалавр не считал Город особенно привлекательным, тут не было ярких памятников архитектуры, кроме собора и театра. Не было столичного эпатажа, к которому он так привык, и который вечно вспоминал, прохаживаясь в очередной раз по улицам. Всё для него казалось каким-то грязным. В столице-то всё было для людей — не было грязи, никто не харкал на тротуар, местные не вели себя как невоспитанные свиньи. Здесь же не было ничего, ну то есть — совсем ничего. Кроме театра тут не было ничего. Даже больницы нормальной нет. Это большая деревня, вымощенная камнем. Не хватает только ходящих по улицам коров. Хотя стоит отметить, что «совсем ничего» — это некоторое преувеличение, ведь глазу действительно было на что упасть, при первом взгляде на окрестности Города, и так взор не цепляло ничто, как единственный и воистину неповторимый — Многогранник. Чудо, сделанное человеком, победа разума над законами мироздания. Даже под морфием в освежающем сне он бакалавру снился. Многогранник он к Городу не относил, этот прекрасный плод человеческого упорства существует сам по себе, возвышаясь над всеми чертовыми зданиями, возвышаясь над термитником и бойнями. Возвышаясь даже над людскими умами. Единственное, что хотелось бы здесь, в конце концов, сохранить, если выбор встанет. Если выбор встанет, бакалавр не задумываясь ответит.

***

Ночь тогда была тяжёлая, чувствовалось что-то в воздухе, витала, завывая свои песни чумка, а может и степнячьи травы пели песни. Конец совсем близок, вот уже завтра будут решаться судьбы, будет поставлен последний акт этой жуткой пьесы и что самое главное — Даниил Данковский наконец-то уедет домой. Четыре дня назад с крыши Собора скинулась глупая Ева. Решила, что её судьба — вдохнуть в это здание жизнь, отдав свою, чтобы дух её там поселился, так же, как по словам многих поселился Симон в Многограннике. Бакалавр в ту ночь курил, лёжа у Евы Ян в кровати, на её шелковом белье, которое пропахло ее дешёвыми духами. Он тогда принял около 0,015 грамм и был в состоянии краткого всплеска эйфории, вперемешку с непонятным тяжелым чувством тоски. Одно другое перекрывало, и одно с другим танцевало в непонятном танце. Зато его мысли были как никогда свежи. Свежи и разнообразны. За последним днём последует последний шприц, а там и старая жизнь вернется, со старыми правилами. Он не болен, это просто временная мера — так работать легче. Да и отдохнуть во сне эти мизерные часы и просыпаться бодрым и свежим получалось только под инъекцией. Он не болен, он не зависим. С детства проявлявший признаки волевого характера, Даниил Данковский не может оказаться одним из тех, кто так просто сел бы на иглу, это больше вынужденная мера — степь его травила, насылала боли, пыталась выжить приезжего со своих законных территорий. По крайней мере, именно так он трактовал слова Бураха. Степь бакалавра распарывала по швам, заставляла вылезать его нежную пуховую набивку, потому что он ей не нравился. У них это, впрочем, было взаимно. Бакалавр зачесывает волосы и шумно выдыхает, растирая кожу на бедре через штаны. Стоило бы позаботиться о том, чтобы колоть аккуратнее, а то он уже начинает пренебрегать банальными правилами гигиены. Как будто он уже в шаге от того, чтобы не обрабатывать иглу. По загривку прошло тепло, мягкое прикосновение, как будто от рук почившей хозяйки Омута, ощущение разлилось по шее, пошло вниз по позвоночнику. Затем пришел холодок под ложечкой и то самое желанное прояснение мыслей — теперь они не казались тягучим засахаренным медом с подстоличных пасек. Они были сравни геометрически разложенной на столе канцелярии, библиотеке, где всё по алфавиту, по категориям, по полочкам… На лестнице послышались шаги и резкая волна адреналина пошла по крови. Час поздний, Евы уже несколько дней, как нет, так кому он сейчас так резко понадобился? Бакалавр берет в руки револьвер и направляет на дверь, в надежде выиграть время и нанести удар первым. Наконец из-за лестницы показался Бурах, и Данковский расслабился, опуская огнестрел. — Ты чего так поздно шастаешь тут, не боишься что тебя так могут подстрелить от ужаса? — спрашивает бакалавр, затем, немного мягче, продолжает. - Опять пришел кровать мою облеживать? — Не совсем, — отвечает Бурах, мотая головой. — Неужели попрощаться? — Вроде того. Ты уже принял решение? — Я уже давно принял решение, Бурах, — Данковский напоминает неоднократно повторявшийся между ними диалог, и вздыхает, втягивая вечерний промозглый воздух, — и мало что может его изменить. Артемий окинул его взглядом изучающим. Действительно права была Ева — что-то там читалось от мясника, как будто прямо сейчас разбирает Даниила глазами на мясные вырезки и суповые наборы. Есть в этом что-то дикое, степное. Не зря всё-таки бытует мнение, что вытащить можно человека из деревни, но не деревню из человека. Здесь так же — вытащи младшего Бураха из степи, но ты никогда не вытащишь из него степной уклад, который уже едва ли не по венам его течет, вместе с тинктурами и твирьевой пыльцой. — По твоей просьбе, — звучал Бурах немного поникше, словно расстроился тому, что Даниил не решился идти ему навстречу и менять свое решение, но он старался усердно эту тягость скрыть за непринужденным тоном, — я вылечил твоих приближенных. Кого мог, тех вылечил. — Не думал, что ты так серьезно к этому отнесешься, честно. Угрозу писал сгоряча, каюсь. — Нда-а, — протягивает на выдохе, — в этом весь ты, ойнон. Больно часто ты «сгоряча» на рожон лезешь. Артемий садится на кресло у письменного стола, на который некогда бакалавр установил микроскоп. Сейчас, конечно, он там уже не стоял — он был упакован и бережно уложен в саквояж. Omnia mea mecum porto. Ощущение, будто в этом портфельчике вся его былая жизнь столичная. Или её остатки. — Только не надо сейчас обсуждать ретроспективу… — Останься здесь, — Бурах обрывает его на полуслове, пользуясь последней попыткой переубедить. — И не посмею, — прыснул, покачав головой в ответ Данковский. И слово своё он сдержал. Взрыв Многогранника ощущался как убийство их общего с утопистами ребенка, слишком глубоко ударил по сердцу. Уклад считал Многогранник преступлением, самым страшным преступлением, нарушением воли матери Бодхо. Данковский же верил, что это был новый виток в эволюции Города, в эволюции человеческой мысли, эдакая победа холодного разума над неукротимым укладским пылом и вот всё снова откатилось в своё прежнее устройство. Бакалавр был сокрушен этим событием, совершенно сбит с ног, и как будто совершенно сбит со своего истинного пути. Эту Башню он из головы никак выкинуть не мог, даже по прошествии многих месяцев. И свой грандиозный провал тоже. Своё слово он сдержал, уехал вместе с армией, вместе с Блоком на поезде ранним утром без предупреждения. Хотя, как — без предупреждения? Это было очевидно, что столичный пижон вернется обратно в цивилизацию. Гаруспик всё-таки приходил попрощаться, значится тоже был уверен в том, что скоро и ноги бакалавра в этом Городе не будет. Смысла спасать Город бакалавр не видел, смысла в Городе бакалавр не видел. Он ненавидел эту степь. И степь ненавидела его. «Ты дождешься, когда тут вырастет новая Башня, это я тебе говорю как… друг», — нет уж, Артемий, не дождусь.