Завтрак в большом зале

Утро. В большом зале довольно шумно, ученики обсуждали предстоящий учебный день, а призраки летали между столов факультетов. За преподавательским столом царила более сдержанная, но не менее деловая обстановка. Профессор Макгонагалл, восседая на своем привычном месте, с видом непоколебимой строгости просматривала утреннюю почту — несколько совиных перьев парили рядом, готовые записать её распоряжения. Её тёмно-зелёная мантия была безупречна, шляпа сидела под идеально выверенным углом, а пучок волос был собран так туго, что, казалось, ни одна прядь не осмелилась бы выбиться из него без приказа. Ничто не выдавало в ней женщину, которая всего несколько часов назад спала в своём кабинете от изнеможения. И всё же, если бы кто-то наблюдал за ней достаточно пристально, можно было бы заметить едва уловимые детали: чуть менее резкие движения, когда она подносила чашку чая к губам, и легкую, почти невидимую тень под глазами, которую не мог скрыть даже утренний свет. Именно этот взгляд, полный тихой обеспокоенности, и уловил Альбус Дамблдор, занявший своё место в центре стола. Он не смотрел на неё прямо, а наблюдал краем глаза, будто изучая древний манускрипт, полный тайных знаков. Его собственная утренняя почта лежала нетронутой рядом с тарелкой, уставленной вазочкой с мармеладом. Профессор Снейп, — раздался спокойный голос Дамблдора, заставивший худого преподавателя зельеварения резко повернуть голову. – Не могли бы вы передать мне графин с апельсиновым соком? Кажется, он застрял где-то посередине.» Снейп, скрыв раздражение под маской вежливости, выполнил просьбу. Длинными пальцами он переставил хрустальный графин прямо перед Дамблдором. Но Альбус, поблагодарив кивком, даже не притронулся к нему. Вместо этого он лёгким движением руки подтолкнул графин дальше, так, что он оказался прямо напротив чашки Минервы Макгонагалл. Она отвлеклась от пергамента и на секунду удивлённо посмотрела на внезапно появившийся перед ней сосуд, а затем её взгляд скользнул в сторону директора. Тот в этот момент был занят беседой с профессором Флитвик, но его глаза, яркие и пронзительные даже за полумесяцами очков, на мгновение встретились с её взглядом. В них не было ни насмешки, ни снисходительности. Лишь тихий, вопрошающий интерес и та же забота, что звучала в его голосе прошлой ночью. Он молча спрашивал: «Вы хорошо спали?» Минерва быстро отвела глаза, чувствуя, как по её щекам разливается лёгкий румянец. Она снова ощутила ту же смесь стыда и признательности, что и тогда, в кабинете. Чтобы скрыть смущение, она с необычной для себя резкостью налила себе сок и сделала большой глоток. Холодная, сладкая жидкость немного привела её в чувство. Внезапно из её сумки, стоявшей рядом с ножкой стула, послышался тихий, но настойчивый писк. Она нахмурилась и, достав маленькое складное зеркальце, заглянула в него. В отражении не было её лица — вместо этого в нём пульсировал мягкий зелёный свет, слабый, но неумолимый, как тиканье будильника. Это было её собственное заклинание — ненавязчивое, но упрямое напоминание, установленное ею самой себе прошлой ночью, после того как она осталась одна в своих покоях. Напоминание о том, что сегодня ровно в девять утра у неё запланирован... перерыв. Она с силой захлопнула зеркальце, сунув его обратно в сумку. Её пальцы на мгновение сжали ручку чашки так крепко, что костяшки побелели. Она ненавидела эту слабость, эту необходимость идти на уступки собственному телу. Но ещё сильнее она ненавидела мысль о том, чтобы снова оказаться в такой уязвимой позиции перед ним. – Всё в порядке, господин директор.. — Хмыкнула женщина, слегка задумавшись "а стоит ли?" Подняв голову, она встретила его взгляд снова. На этот раз в её глазах читалась уже не растерянность, а твёрдое, почти вызовом, решение. Она чуть заметно кивнула, давая ему понять, что помнит. Помнит и его слова, и своё обещание, данное самой себе. Дамблдор в ответ позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, скрытую в глубине его длинной седой бороды. Он снова повернулся к Флитвику, но на сей раз его ответ прозвучал куда более оживлённо и участливо. А Минерва Макгонагалл, отпив последний глоток чая, с привычной твёрдостью встала из-за стола. Её мантия развевалась за ней, как знамя, когда она направлялась к выходу из Зала. Но по пути она, вопреки всем привычным маршрутам, свернула не в сторону своего кабинета, а направилась в маленький внутренний дворик, где в это утреннее время обычно никого не бывало. Всего на пятнадцать минут. Только на пятнадцать. Чтобы посмотреть на солнце, а не на чернильные строчки. И наблюдая за её уходящей фигурой, Альбус Дамблдор с удовлетворением подумал, что утреннее солнце, отражающееся в стёклах Хогвартса, сегодня было куда прекраснее самой яркой луны.

***

Воздух во внутреннем дворике, куда она вышла, был прохладен и свеж, словно его только что соткали из утренней росы и последних вздохов ночной прохлады. Плотные стены замка надежно укрывали это место от посторонних глаз и ушей, оставляя лишь шепот ветра, перебирающего листья плюща, да отдаленный плеск воды из небольшого каменного фонтана, затерявшегося в зарослях плакучей ивы. Минерва остановилась на каменной плитке, закрыв на мгновение глаза, и позволила этому миру без слов, без требований и без сочувственных взглядов обволакивать ее со всех сторон. Она нашла скамью под аркой, увитой диким виноградом, и опустилась на нее, ощутив под собой холод камня, просачивающийся сквозь ткань мантии. Сквозь кружево листвы пробивались солнечные лучи, отбрасывая на землю причудливый узор, похожий на древние магические символы. Она сняла очки, протерла их краем мантии и, откинув голову, подставила лицо слабому осеннему солнцу. Его тепло было тонким, едва уловимым, словно призрачное касание, но оно прожигало реальностью усталость, скопившуюся за бессонные ночи. Она дышала медленно и глубоко, вслушиваясь в тишину, которая звенела в ушах после постоянного гомона Большого зала. Именно в этой тишине она и поймала себя на мысли, что вовсе не одна. Шаг был бесшумным, но присутствие — слишком весомым, чтобы его не заметить. Она не открыла глаз, лишь пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались. «Я всегда находил, что этот дворик обладает замечательным свойством восстанавливать душевное равновесие, — раздался спокойный, бархатный голос, который она, казалось, слышала сквозь сон. - Хотя, должен признаться, феям-хлопотуньям, облюбовавшим фонтан, это, видимо, не по нраву. Они жаловались, что я нарушаю их утренние хороводы». Минерва открыла глаза. Альбус Дамблдор стоял в нескольких шагах, его руки были скрыты в складках роскошной темно-синей мантии, расшитой серебряными звездами. Он не смотрел на нее, а наблюдал за стрекозой, застывшей в воздухе, словно драгоценная брошь, приколотая к невидимому бархату. «Альбус, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала усталая покорность, а не раздражение. - Мой перерыв подошел к концу? Я, кажется, потеряла счет времени». «Напротив, дорогая — он мягко улыбнулся, подходя ближе. - Ваши пятнадцать минут только начали свой неспешный ход. Я же здесь в качестве незваного, но, надеюсь, не слишком обременительного гостя». Он указал взглядом на скамью словно спрашивая «Можно?» Она молча кивнула. Он опустился рядом, и пространство между ними наполнилось теплом его присутствия и сладковатым ароматом лимонных леденцов. Они сидели молча, глядя на играющие в фонтане солнечные зайчики. «Вы были правы, — наконец, нарушила тишину Минерва, и слова эти дались ей нелегко. - Я… не спала». «Я знаю, — просто ответил Дамблдор. - Замок шепчет о многом тем, кто умеет слушать. А о тяжелых шагах по каменным коридорам после полуночи он рассказывает особенно красноречиво». Он достал из складок мантии маленький флакон из темного стекла, в котором переливалась жидкость цвета лунного света. «Не зелье, — поспешил он добавить, заметив её настороженный взгляд. - Просто старый рецепт, который мне передала одна валлийская травница. Настой из корня сновидственного шалфея и лепестков лунной росеницы. Он не усыпляет насильно, а лишь… приглашает сон в гости, мягко уговаривая его остаться». Минерва колебалась, глядя на флакон. Принять его — значит снова признать свою слабость, свою потребность в опеке. Но в ее памяти всплыли образы: размытые строчки в учебных планах, дрожащая рука, не способная четко вывести заклинание на доске, и давящая тяжесть забот, которые она больше не могла нести в одиночку. Она медленно протянула руку и взяла флакон. Пальцы Дамблдора на мгновение коснулись ее ладони — сухие, теплые, полные скрытой силы. «Спасибо, Альбус», — прошептала она, сжимая гладкое стекло. «Благодарность — это та роскошь, которую мы редко позволяем себе в суете будней, — задумчиво произнес он. - Но я ее с благодарностью принимаю». Он поднялся со скамьи, и его тень легла на солнечные пятна. «Не торопитесь. Ваши обязанности подождут. А я, пожалуй, попробую извиниться перед феями. Кажется, мое любимое лимонное драже случайно упало в их фонтан, и теперь они устроили из этого целую драму». Он удалился тем же бесшумным шагом, оставив ее наедине с тишиной, флаконом в руке и неожиданно нахлынувшим чувством облегчения. Минерва снова закрыла глаза. На этот раз она не боролась с мыслями, не пыталась строить планы. Она просто слушала, как ветер играет в листве, как вода поет свою вечную песню в фонтане. И когда она через пятнадцать минут поднялась со скамьи, чтобы вернуться к своим обязанностям, ее шаг был тверже, а тень под глазами казалась чуть менее темной. Она несла в кармане не только тяжесть предстоящего дня, но и крошечную каплю лунного света, обещающую ночь без тревог. А где-то в высоких башнях Хогвартса директор, глядя в свое волшебное зеркало, в котором отражался весь замок, с тихой улыбкой наблюдал, как профессор Макгонагалл, пройдя по коридору, на мгновение остановилась у окна, чтобы посмотреть, как облако, похожее на спящего котенка, проплывает по бескрайнему голубому небу.