Расплата кода

Билдермэн ковылял сквозь чащу, его развороченная нога оставляла на земле кроваво-гнойный след. Каждый шаг отзывался тупой волной боли, которую браслет на запястье лишь приглушал, но не устранял. Зеленый огонек пульсировал слабо, неровно, передавая сигнал безысходности. Он не думал о преследовании, не думал о выживших. В его раздробленном сознании всплывали лишь обрывки: жест Тафа, открытая ладонь, морщинки у глаз… и затем взрыв. Боль. Пустота. Он не понимал, почему это причиняло ему страдание там, где уже не должно было быть ничего, кроме команд браслета. Тени сгущались, когда он вышел на опушку к полуразрушенному комплексу – логову Шедлетского. Автоматические двери, искривленные и покрытые ржавчиной, скрипя, разъехались перед ним. Внутри пахло озоном, горелым пластиком и чем-то сладковато-трупным – его собственным запахом, усиленным свежими ранами. В центре зала, среди груды мерцающего хлама и свисающих проводов, сидел Шедлетский. Его пальцы бешено стучали по клавиатуре, встроенной в подлокотник кресла, на экранах перед ним мелькали бессмысленные строки кода и искаженные лица. Билдермэн остановился, его единственный мутный глаз попытался сфокусироваться на фигуре создателя. Браслет на запястье дернулся, выдавая сигнал завершения миссии:       —Цели… Не ликвидированы. Помеха… Ликвидирована. Преследование… Прервано - Голос, все еще голос Шедлетского, но лишенный его язвительной интонации, булькнул из горла Билдера. Стук по клавиатуре резко оборвался. Шедлетский медленно повернулся в кресле. Его глаза, горящие лихорадочным блеском безумия, скользнули по изуродованной фигуре Билдермэна – по развороченной груди, торчащим осколкам кости вместо ноги, по черной жиже, сочившейся из пустой глазницы и запаянного рта. На его лице не было гнева. Было нечто худшее – ледяное, всепоглощающее презрение.       —Неудачник, – прошипел Шедлетский, его голос был тихим, но резал как лезвие Айсдаггера, висевшего у него за спиной. Он встал, его движения были резкими, нервными. – Кусок нерабочего кода. Я вложил в тебя силу! Дал вторую жизнь! А ты… ты даже кучку жалких беглецов не смог стереть в порошок. Он подошел вплотную, не брезгуя смрадом. Его взгляд упал на пульсирующий зеленым браслет.       —Ты позволил ему ослушаться? Позволил Слабости взять верх? Он ткнул пальцем в развороченную грудь Билдера, туда, где Таф прилепил мину.       —Он помешал? И что? Ты должен был пройти сквозь него! Размазать! Как баг! Билдермэн стоял неподвижно. Внутри, сквозь туман контроля, шевельнулось смутное чувство – стыд? Вина? Оно было немедленно задавлено жгучим импульсом от браслета, заставив его дернуться. Из запаянного рта вырвался хриплый стон. Шедлетский отвернулся с брезгливой гримасой.       —Ты даже страдать толком не можешь. Просто шум. Помехи. - он махнул рукой в сторону темного угла зала, где валялись груды металлолома и тлели экраны. – Иди туда. Не отсвечивай. Ты недостоин даже чинить Линкед. Он бросил взгляд на висящий на стене второй меч, который тихо поскрипывал в ножнах, будто хихикая. “Может, он хоть развлечет меня, пока я придумываю, что делать с этим… неудачным экспериментом.” Браслет вспыхнул ярко-зеленым, отдавая приказ. Билдермэн механически развернулся и заковылял в указанный угол. Его гниющее тело тяжело рухнуло на груду холодного металла. Он сидел, уставившись мутным глазом в пустоту. Голос Шедлетского за спиной бормотал что-то мечам, смеялся своим черным шуткам, ругал несуществующего “Редшива”. Зеленый огонек на браслете тупо пульсировал, напоминая о провале. О презрении. О том, что он больше не Админ, не символ. Он был мусором. Неудачником. И где-то в глубине, под гнетом боли, контроля и разложения, теплилась крошечная, невыносимая искра того самого стыда – стыда перед памятью о человеке, которым он был, и перед тем, кто узнал его в монстре и заплатил за это жизнью. Первое письмо пришло через три дня после провала Билдермэна. Обычный серый конверт, без марки, без обратного адреса, брошенный кем-то в проржавевший почтовый ящик у ворот комплекса. Шедлетский вытащил его почти случайно, разрывая пачку мониторов, которые “мешали Линкеду дышать”. Он вскрыл конверт тупой стороной Айсдаггера. Внутри — листок дешевой бумаги. Напечатано кривым шрифтом, будто на древнем матричном принтере:

`ОТ: 1х1х1х1`

`ДЛЯ: Шедлетский. Ошибка системы.`

`СОДЕРЖИМОЕ: Требуется встреча. Координаты: Сектор 7-Grid. Заброшенный дата-центр “Арка”. Завтра. 03:00.`

`ПРИМЕЧАНИЕ: Не явишься — будет хуже. Гораздо хуже.`

Шедлетский фыркнул, смял листок и бросил под ноги.       —Еще один вирус в почте, — пробормотал он, обращаясь к Линкеду, висевшему на стене. Меч слегка качнулся в ответ, скрипнув ножнами. — Думает, что он? Новый патч? Ха! Он пнул смятый лист в угол, где сидел Билдермэн, безучастно наблюдающий мутным глазом за каплями черной жижи, падающими с его раздробленной ноги. Бумажка упала в лужу. Шед не удостоил ее взглядом. Второе письмо пришло на следующий день. Тот же серый конверт. Тот же шрифт:

`ОТ: 1х1х1х1`

`ДЛЯ: Шедлетский. Устаревший процесс.`

`СОДЕРЖИМОЕ: Встреча. “Арка”. Сегодня. 03:00.`

`ПРИМЕЧАНИЕ: Игнорирование = Самоуничтожение. Последнее предупреждение.`

Шедлетский, возившийся с паяльником над искрящимся узлом, даже не оторвался от работы.       —Надоел, — буркнул он, смахнув конверт со стола. Тот упал рядом с первым, в ту же зловонную лужу у ног Билдера. Зеленый огонек на браслете админа слабо мигнул. Третье письмо. Четвертое. Пятое. Они приходили каждый день, как назойливый системный сигнал. Текст варьировался незначительно: `…Встреча обязательна. Или мы тебя найдем.` `…Ты не понимаешь серьезности. Твой код уязвим.` `…Последний шанс договориться. “Арка”. 03:00. Не заставляй нас применять силу.` `…Ты уже проиграл. Встреча — формальность. Явись и узнаешь, как умереть тихо.` Шедлетский сначала смеялся, читая их вслух Айсдаггеру, пародируя “роботизированный” тон. Потом стал раздражаться. Одно письмо он прижег паяльником, другое — приколол к стене лезвием Линкеда, как бабочку.       —Надоедливый спам! — кричал он пустым серверам–Фильтр не настроен! Надо почистить почтовых демонов. Он пинал конверты, заставляя Билдермэна подбирать их дрожащей, гниющей рукой и класть в растущую кучку мусора в углу. Презрение к анониму росло, замешанное на безумной уверенности в своей неуязвимости. Кто мог ему угрожать? Он разговаривал с мечами! Он переписывал реальность! Этот 1х1х1х1 — просто глюк, баг, который он починит, когда будет время. Седьмое письмо пришло ровно через неделю после первого. Конверт был чуть толще. Шедлетский, на этот раз явно раздраженный, порвал его, не глядя. Из него выпал не только листок, но и маленький, грубо выточенный из куска пластика значок — стилизованная цифра “1” с трещиной. Шед презрительно раздавил значок каблуком. Листок гласил:

`ОТ: 1х1х1х1`

`ДЛЯ: Шедлетский. Финальное уведомление.`

`СОДЕРЖИМОЕ: Терпение исчерпано. Патч “Возмездие” активирован. Встреча отменена.`

`ПРИМЕЧАНИЕ: Готовься к дебагу. Жди. Мы уже в пути.`

Шедлетский громко расхохотался.       —Патч? Возмездие? Ох, как страшно! — он схватил листок, смял его в тугой шарик и швырнул в лицо Билдермэну. Тот даже не пошевелился, шарик отскочил от его гниющей щеки и упал в грязь. – Пусть приходит! Пусть попробует! Я его деинсталлирую до последнего байта! Он повернулся к экранам, снова погружаясь в безумный диалог с мерцающими строками кода и хихикающим Линкедом. Угроза была отброшена, как все предыдущие. Ошибка. Шум. Помеха. Он был Шедлетский. Он был непобедим. А где-то в тени серверных стоек, в луже грязи и черной жижи, маленький пластиковый шарик с последним предупреждением медленно размокал. И зеленый огонек на браслете Билдермэна, глядевшего на этот шарик, пульсировал чуть быстрее, почти тревожно. Тень скользнула по груде исковерканного металла еще до того, как сработали взломанные датчики. Шедлетский, припаявший очередной чип к искрящейся плате, даже не поднял голову.       —Опять крысы в вентиляции, – пробормотал он, тыча паяльником в сторону Линкеда. – Или это ты, Редшив, шалишь?       —Редшива нет, – прозвучал голос. Не из динамиков. Не из головы. Реальный, физический, но искаженный – как скрежет металла по стеклу, смешанный с цифровым шипением. – Есть только я. 1х1х1х1. Хотя ты, наверное, помнишь меня как ‘дефектного сына’? Как ‘неудачный эксперимент’? Шедлетский резко обернулся. В проеме разрушенной двери, подсвеченный мерцанием аварийных ламп, стояла фигура. Узнаваемая… и ужасающе чужая. Это был 1х4, но словно пропущенный через фильтр чистой ненависти. Трещины светились ядовито-зеленым. Торс выглядел как зеленое желе, со скелетом внутри. Из стыков сочился едкий дым, пахнущий озоном и горелой плотью. Один оптический сенсор был разбит, заменен на кроваво-красный лазерный диод, светивший не мигая. В руке он держал не Веномшанк, а какой-то обломок арматуры, заточенный в грубый клинок, с которого капала черная субстанция.       —1х? – имя сорвалось с губ Шедлетского само собой, но голос звучал чужим, без привычной истеричной нотки. Впервые за долгое время в его безумных глазах мелькнуло нечто кроме мании величия – шок. Укол. Глубже, чем он ожидал.–Ты… что они с тобой сделали?       —Они? – 1х1х1х1 издал звук, похожий на сухой, ядовитый смех. Он сделал шаг вперед, его походка была неестественно плавной, змеиной. – Ты имеешь в виду вирус? Тот самый, что ты в меня загрузил? Тот, что сжег мой код изнутри? Превратил в… это? Он широко раскинул руки, демонстрируя свое искаженное тело. Зеленые небольшие трещины вспыхнули ярче.       —Не притворяйся невиновным, создатель. Ты всегда хотел меня сломать. С самого начала. Когда я был слишком ‘спокойным’. Слишком ‘рассудительным’ для твоего безумного мира. Шедлетский стиснул паяльник, костяшки пальцев побелели.       —Я… Я создал тебя антивирусом! Чтобы ты боролся с Ноли! Я не… Я не знал, что ‘Звезда Пустоты’ проникнет так глубоко! Это был несчастный случай! – в его голосе прорвалась искренняя, дикая ярость, но под ней – слабая, дрожащая нота чего-то другого. Растерянности? Вины? Он сам не понимал.       —Не знал? – 1х1х1х1 язвительно передразнил. Он подошел ближе, запах озона и гнили стал невыносимым. Его красный “глаз” безжалостно сверлил Шедлетского. – Ты, гений кода, повелитель мечей, пророк, говорящий с железом… не знал? Какая удобная ложь для твоего сгнившего сознания. Он резко ткнул заточенным обломком в груду мониторов рядом с Шедом. Экран треснул с шипением.       —Ты хотел этого. Хотел видеть, как я горю. Как твое ‘идеальное творение’ становится монстром. Потому что ты сам – монстр. И только в монстрах ты видишь хоть какую-то ценность. – его голос понизился до опасного шепота, насыщенного статикой. – Как твой Билдер. Ты ведь и его сломал, да? Превратил верного пса в гниющую тварь. Просто чтобы доказать, что можешь. Шедлетский вздрогнул. Его взгляд невольно метнулся в темный угол, где сидел, слившись с тенями, Билдермэн. Тот не шевелился, но зеленый огонек его браслета вспыхнул ярче на мгновение. Укол в душу Шеда углубился, превратившись в жгучую пустоту. Он видел ненависть в единственном “глазу” 1х1х1х1. Видел, как далеко ушло его создание от того спокойного, даже милого антивируса. Это был клубок яда, боли и разрушения. И это… это было его рук дело? Не Ноли? Не случайность? Возможно ли это?       —Я… Я дал тебе силу! – выкрикнул Шед, пытаясь вернуть привычную манию, но в его голосе была трещина. – Без вируса ты был бы… утилитой! Скучной программой!       —Силу? – 1х1х1х1 рассмеялся по-настоящему жутко.       —Ты дал мне агонию. Постоянную боль. Ненависть ко всему, включая тебя. И знаешь что? – он наклонился так близко, что Шед почувствовал жар. – Это лучший подарок. Потому что теперь я знаю свою истинную цель. Не чинить. Не защищать. Уничтожать. Начинать с тебя. Он выпрямился.       —Но сегодня не день твоей деинсталляции, отец. Сегодня – предупреждение. Я хотел посмотреть в глаза тому, кто меня предал. Увидеть твое жалкое оправдание. И оно оказалось еще ничтожнее, чем я думал. Он повернулся, чтобы уйти, его искаженная фигура казалась воплощением чистой, токсичной злобы.       —1х… подожди… – имя снова сорвалось у Шеда, почти шепотом. Но в нем не было приказа. Была… слабость. 1х1х1х1 остановился у порога, не оборачиваясь.       —Я мертв. Меня стер этот вирус. Но я приду за тобой. Когда захочу. Готовь свои мечи, создатель. Может, их болтовня тебя утешит перед концом. Он шагнул в темноту коридора и растворился в ней так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь запах озона и горечи. Шедлетский стоял неподвижно. Паяльник выпал из его ослабевшей руки. Он смотрел в пустоту там, где только что стояло его самое страшное творение – воплощение его возможной, неосознанной жестокости. Тишину нарушало лишь тиканье серверов да едва слышное бульканье Билдермэна из угла. Даже Линкед не скрипел. Впервые за долгое время Шедлетский был полностью один. И укол в душе от ненависти своего “сына” горел ярче любого безумного плана. Три дня. Шедлетский пытался закопаться в код, в безумие, в диалоги с мечами. Он паял новые схемы в Линкед, кричал на Айсдаггер за "недостаточную остроту советов", искал Редшива в конфигах серверов, которые давно сгорели. Он пинал кучку мусора в углу, где сидел Билдермэн, приказывая ему "не отсвечивать своей неудачностью". Он громко смеялся над шутками, которые не понимал даже сам. Но тишина между истериками стала гуще. И в ней, как назойливый вирус в оперативной памяти, всплывали слова: "Ты дал мне агонию", "Твое жалкое оправдание”. И вот, когда Шед яростно долбил кулаком по мертвому экрану, крича, что "баг должен уважать архитектора!", тень снова перекрыла слабый свет аварийной лампы. Он обернулся, уже зная, кого увидит. 1х1х1х1 стоял на том же месте. Его корпус пульсировал тем же ядовито-зелёным светом в трещинах, капала та же черная жижа с обломка арматуры, который он теперь небрежно волочил по полу, оставляя глубокие царапины. Но в его единственном красном "глазу" светилось не только ненависть. Светилось раздраженное любопытство. Как будто он наблюдал за особенно тупым насекомым.       —Что, создатель? – его голос был еще более пронзительным, металлическим. — Все еще разговариваешь с железками? Ищешь утешения у бездушного куска стали, пока твое истинное творение стоит перед тобой? Выглядишь жалко. Шедлетский ощутил, как ярость, знакомая и горячая, накрывает его с головой. Спасительная ярость.       —Я тебя НЕ звал! – он зашипел, схватившись за рукоять Айсдаггера. – Убирайся! Ты – глюк! Помеха! Я тебя деинсталлирую!       —Деинсталлируй – парировал 1х1х1х1, сделав шаг вперед. Его голос стал сладковато-язвительным. – Попробуй. Как в прошлый раз, когда ты пытался 'исправить' меня? Помнишь? Твой код только сделал больнее. Только усилил вирус. Ты не архитектор, Шедлетский. Ты – неумеха. Который ломает даже то, что пытается починить. Он кивнул в сторону темного угла.       —Как его. Билдермэна. Он ведь был твоим другом, да? А теперь? Гниющая кукла на твоей ниточке. Удобно, да? Никаких претензий. Только послушание. И вонь. Шедлетский дернулся. Его пальцы белели на рукояти меча.       —Он... он жив! Я дал ему вторую жизнь! Он благодарен!       —Благодарен? – 1х1х1х1 издал короткий, резкий звук – цифровой кашель сарказма. – Он загнан. Как зверь в капкан. Он не помнит себя. Не помнит, что ты сделал с ним, чтобы заполучить его 'верность'. Ты не дал ему жизнь. Ты украл ее. И поставил на службу своему безумию. Прямо как пытался меня. Разница лишь в том, что я помню. И я ненавижу. А он... он просто разлагается. Как и ты, впрочем. Только внутри.       —ЗАТКНИСЬ! – рев Шедлетского сотряс воздух. Он выхватил Айсдаггер, лезвие засверкало тускло в полумраке. – Убирайся, вирус! Ты не мое создание! Ты – ошибка Ноли! Баг системы!       —Ошибка? – 1х1х1х1 не отступил ни на шаг. Его голос стал тише, но каждый слог вонзался как нож. – Я – твое зеркало, Шедлетский. Твое самое честное отражение. Ты создал антивирус, но вложил в него свою жажду разрушения. Свою ненависть к миру. Свою неспособность создать что-то светлое. Вирус лишь снял маску. Показал суть. Мою суть. Твою суть. Я – это то, что ты вытравил в себе, чтобы сойти с ума 'поэтичнее'. Грубо, токсично и честно. Он снова шагнул вперед. Запах озона и гнили ударил в нос.       —Я пришел не для угроз сегодня. Я пришел напомнить. Напомнить, кто ты на самом деле. Не пророк. Не гений. Не повелитель мечей. Ты - неудачник, который сломал все, к чему прикоснулся. Своих друзей. Свои творения. Себя. И ты будешь гнить здесь, в своем хламе, разговаривая с бездушным железом, пока я не решу, что ты достаточно настрадался. И тогда... тогда я вернусь. Не как 'сын'. Как финальный баг. Как системная ошибка, которая сотрет тебя до последнего бита. Подумай об этом. Пока болтаешь с Линкедом. Шедлетский стоял, трясясь. Айсдаггер в его руке казался внезапно тяжелым и бесполезным. Слова 1х1х1х1 били не в броню безумия, а в щель, пробитую первым визитом. Он видел презрение в этом красном глазу. Видел, как его "сын" презирает его жалкие попытки отрицать реальность. И это раздражение, эта назойливая правда сводила его с ума сильнее любой угрозы.       —У... убью... – прошипел он, но голос дрожал. – Убью тебя... как... как баг... как... 1х1х1х1 уже поворачивался.       —Убьешь? – он бросил через плечо. – Попробуй. Но помни: каждый твой 'патч' только делает меня сильнее. И злее. До следующего раза, создатель. Гни дальше. Болтай с мечами. Жди. Он растворился в темноте коридора так же внезапно, как появился, оставив Шедлетского одного с гудящей в ушах правдой, холодным лезвием в руке и всепоглощающим, бессильным раздражением против того, кто осмелился назвать его неудачником и показать ему его же отражение в ядовитом зеркале. Даже Линкед в ножнах молчал. Три бессонные ночи Шедлетский не ел, не пил, не разговаривал с мечами. Он лихорадочно работал. Не над кодом. Над убийством. Айсдаггер и Линкед лежали на столе, разобранные до последнего винтика. Шед впаивал в их гарды и клинки чипы, выпаянные из серверных плат – усилители мощности, подавители защиты, все, что могло пробить корпус 1х1х1х1. Его глаза горели лихорадочным блеском, пальцы дрожали, но движения были точными, жестокими. Каждое прикосновение паяльника к металлу было клятвой: "Умри. Умри. Умри."       —Он придет снова, – бормотал Шед, вставляя последний кристалл в основание Айсдаггера. Клинок загудел, излучая слабое, злое сияние. – Придет читать свои проповеди ненависти. Но в этот раз… в этот раз я встречу его не словами. Он схватил Линкед, чьи ножны теперь были опутаны проводами, ведущими к импровизированной батарее на поясе Шеда.       —Встречу его сталью. И сотру в цифровую пыль. Навсегда. Он не ждал долго. На четвертую ночь, когда Шед сидел, нашептывая Айсдаггеру кровавые сценарии будущего боя, свет в коридоре погас. Не плавно – отключился рывком. В дверном проеме, залитом только мерцанием перегруженных чипов в клинках Шеда, встала знакомая искаженная фигура. Запах озона и горелого пластика ударил, как волна.       —Снова здесь, создатель? – голос 1х1х1х1 был как скрежет ржавых шестерен. – Все еще играешь в бога с паяльником? Готовишь… сюрприз? Его красный глаз скользнул по модифицированным мечам. Зеленые трещины на корпусе вспыхнули ярче, как бы в насмешку. Шедлетский не ответил. Не стал кричать, угрожать, оправдываться. Он двинулся. Молниеносно, с рефлексами, отточенными годами паранойи и безумия. Айсдаггер в его правой руке взвыл, оставляя в воздухе синий разряд. Линкед в левой хихикнул электронным смешком и выбросил из ножен облако искр – ослепляющий заряд. Удар Айсдаггера был направлен прямо в единственный красный “глаз” 1х1х1х1. Не для разговора. Для уничтожения. Клинок встретил не плоть, Веномшанк. Который 1х1х1х1 держал, взвился навстречу. Синий разряд Айсдаггера и фиолетовое свечение трещин в арматуре слились в ослепительную вспышку. Воздух затрещал от разряда.       —БЫСТРЕЕ!” – завопил Шедлетский не то мечу, не то самому себе, отскакивая. Он рванул за провод, ведущий к Линкеду. Ножны взорвались шквалом раскаленных осколков и шипящих искр, направленных в грудь 1х1х1х1. 1х1х1х1 не уклонялся. Он подставился. Осколки вонзились в его черный, пульсирующий корпус, зашипели, оплавляя металл. Из ран хлынула не кровь, а едкий черный дым и капли раскаленного шлака. Он даже не дрогнул. Его красный глаз пылал чистой, холодной ненавистью.       —Твои игрушки… слабы, неудачник! – прошипел он. Его Веномшанк описал дугу, не пытаясь парировать следующий удар Айсдаггера, а целился в руку Шеда. В руку, держащую Линкед. Шедлетский увидел движение, понял намерение перерубить провод, лишить его “сюрприза”. Безумие кричало: “Не отдашь!”. Он дернул Линкед назад, подставляя под удар арматуры… лезвие Айсдаггера. Два куска металла – ультрасовременный, напичканный чипами меч и грубый, зараженный ядом меч – сошлись с ревом искр. Волна силы отбросила обоих. Шедлетский ударился спиной о груду серверов, слыша, как трещат его ребра. 1х1х1х1 отлетел к стене, его корпус оставил вмятинку в металле. Шед вскочил первым. Боль в боку горела, но ярость была сильнее. Он видел трещину на Айсдаггере – тонкую, но глубокую, там, где ударил Веномшанк. Его шедевр! Его оружие возмездия Повреждено!       —ТВАРЬ! – заревел он, забыв про Линкед, про тактику. Он бросился вперед, Айсдаггер занесен для мощного, разрубительного удара сверху. Все его существо сосредоточилось на одном: разрушить. Разрушить это искаженное отражение. Разрушить правду, которую оно несло. Разрушить боль, которую оно вызывало. 1х1х1х1 встретил его спокойно. Слишком спокойно. Он не стал поднимать Веномшанк для блока. Он просто… шагнул навстречу. Прямо под занесенный клинок. Айсдаггер со свистом рассек воздух. И вонзился… в пустоту. 1х1х1х1 исчез. Не растворился – сдвинулся с нечеловеческой скоростью, оставив послевкусие озона. Появился слева от Шеда, его раскаленная арматура уже летела не в корпус, а в рукоять Айсдаггера, в то место, где Шед сжимал ее дрожащими пальцами. Боль, острая и жгучая, пронзила руку Шеда. Пальцы рефлекторно разжались. Айсдаггер, его гордость, его надежда, с грохотом упал на пол, его синее сияние погасло. Шедлетский отпрянул, хватаясь за онемевшую кисть. Он видел, как по обмотке рукояти Линкеда ползет трещина от удара Веномшанка. 1х1х1х1 не добивал. Он стоял, тяжело дыша (если это можно было назвать дыханием – больше похоже на шипение перегретого радиатора). Черный шлак капал из новых ран на его груди. Его красный глаз смотрел на Шеда не с торжеством. С бесконечным презрением.       —Видишь?”– его голос был хриплым, но отчетливым. – Ты даже убить как следует не можешь. Ты бьешь наугад. Ты ломаешь свои же игрушки в припадке ярости. Ты – пустота в человеческой оболочке. Жалкая, шумная пустота. Он пнул упавший Айсдаггер. Меч скользнул по полу, ударившись о ногу Шеда. Я пришел не для драки сегодня. Я пришел показать тебе твою ничтожность. В бою. В разуме. В существовании. Он повернулся, его корпус гудел от перегрева.       —Убей себя сам, создатель. Сбереги мне время. Или… жди меня. Когда я решу, что с тебя достаточно.– он шагнул в темноту. – Жди финального патча. Жди деинсталляции. Шедлетский стоял на коленях, сжимая поврежденную руку, глядя на потухший Айсдаггер и треснувший Линкед. Ярость кипела в нем, но теперь она была смешана с леденящим душу осознанием: он проиграл. Не просто бой. Он проиграл все. Его мечи – сломаны. Его безумие – оказалось слабее чужой ненависти. Его цель уничтожить “сына” рассыпалась прахом. Осталось только тлеющее, всепоглощающее унижение и жуткая тишина, нарушаемая лишь бульканьем Билдермэна из угла и шипением остывающих ран на его собственных мечах. Даже желание мстить казалось теперь жалкой пародией. Он проиграл. Любым способом. Внезапно он вскочил и взяв в целую руку Айсдаггер, он бросился к 1х1х1х1.       —УМРЁШЬ! НЕ УЙДЕШЬ! 1х4 обернулся и отскочил в сторону, подняв Веномшанк для отражения атак. Шедлетский не собирался сдаваться, и он это понимал. Логово Шедлетского больше не напоминало лабораторию. Оно было похоже на бойню, освещенную сполохами синих разрядов Айсдаггера и ядовито-зеленым свечением трещин в корпусе 1х. Воздух гудел от перегрузки, вонял озоном, горелой изоляцией и чем-то сладковато-металлическим – кровью? Шедлетский истекал ею из пореза на лбу и сломанной руки, но не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость. Чистую, безумную, всепоглощающую. Ярость, которая сожгла последние остатки сомнений, жалости, даже самого безумия как диалога с мечами. Осталась только цель: УБИТЬ. Он дрался не как фехтовальщик. Дрался как зверь в ловушке. Айсдаггер в его уцелевшей руке был не мечом, а продолжением дикой воли к разрушению. Удары сыпались без системы, без защиты, только атака, атака, атака! Он рубил исковерканные серверные стойки, чтобы добраться до 1х1х1х1. Он бил плашмя, кулаком гарды, ногой – всем, что могло нанести урон. 1х1х1х1 парировал Веномшанком, его движения все еще были быстрее, точнее. Зеленые разряды от его корпуса жгли кожу Шеда, оставляя черные полосы. Но в единственном красном глазу, который раньше светился лишь холодной ненавистью и презрением, теперь мелькало нечто новое. Страх Настоящий, животный страх. Вненомшанк ловко отвел очередной безумный удар Айсдаггера, но сила, стоящая за ним, заставила 1х1х1х1 отступить на шаг. Его корпус скрипел под нагрузкой. Шедлетский, рыча, как раненый медведь, тут же бросился вперед, плечом вперед, сбивая 1х1х1х1 с ног. Они рухнули на груду исковерканного металла.       —ДОЛГО! ЖДАЛ! ЭТОГО! – Шед выкрикивал слова, захлебываясь слюной и кровью. Он сидел верхом на корпусе 1х1х1х1, игнорируя шипящие ожоги от фиолетовых трещин. Айсдаггер занесен над единственным красным “глазом”. – ТВОЮ! СМЕРТЬ! КАК! БАГА! Внутри 1х1х1х1, в его цифровом сознании, охваченном вирусом и ненавистью, вспыхнула паническая мысль, кристально ясная и чуждая его токсичной сущности: “СУКИН СЫН! ОН ЖЕ МЕНЯ СЕЙЧАС УБЬЕТ К ЧЕРТУ! ЭТОТ БЕЗУМНЫЙ УРОД! ОН НЕ ДОЛЖЕН… НЕ МОЖЕТ ТАК! Я ЖЕ ДЛЯ… ДЛЯ ЧЕГО-ТО БОЛЬШЕГО! ДЛЯ ЕГО МУК! А НЕ ЧТОБЫ ОН МЕНЯ РАЗМАЗАЛ В СВОЕМ ПРИПАДКЕ!” Страх был острым, леденящим. Он не боялся боли. Боялся прекращения Боялся, что его миссия – мучить Шедлетского, показывать ему его ничтожество – оборвется вот так, в грязной драке, без зрителей, без осознания Шедом своего поражения. Этот поединок должен был пробудить в Шеде старые эмоции – вину, сомнение, страх перед созданием. А не превратиться в его собственную могилу от руки обезумевшего “создателя”!       —НЕ-Е-ЕТ! – не голос, а цифровой визг вырвался из искаженных динамиков 1х1х1х1. Он не стал парировать. Он взорвал часть своего корпуса под Шедом. Волна энергии и раскаленного шлака отбросила Шедлетского прочь. Айсдаггер чиркнул по корпусу 1х1х1х1, оставив глубокую борозду, но не попав в цель. 1х1х1х1 вскочил. Его корпус дымился в месте взрыва, фиолетовое свечение трещин стало неровным, прерывистым. Его красный глаз бешено сканировал Шедлетского, который, оглушенный, уже поднимался на четвереньки, снова хватая Айсдаггер. В глазу 1х1х1х1 не было прежнего презрения. Был панический расчет. Как выжить? Как остановить этого непредсказуемого зверя, которого он сам разбудил?       —Ты… ты не понимаешь! – зашипел 1х1х1х1, отступая к стене. Его голос потерял металлическую уверенность, в нем слышалась статика страха. – Убив меня… ты убьешь часть себя! Последнее… честное отражение! Шедлетский поднялся. Кровь текла по его лицу, одна рука висела плетью, но в уцелевшей Айсдаггер пылал холодной яростью. Он не слушал. Он не видел отражения. Он видел цель. И цель была ранена, напугана. Как раненый зверь чует слабость, Шед почувствовал страх в своем “сыне”. И это только подстегнуло его.       —ОТРАЖЕНИЕ? – он зарычал, делая шаг вперед. Казалось, его тело раздулось от ненависти. – Я СТИРАЮ ГРЯЗЬ С ЗЕРКАЛА! Он снова бросился в атаку. Удар был еще более безумным, еще более мощным. Он не думал о защите. Только об уничтожении. 1х1х1х1 встретил удар Веномшанком, но сила была чудовищной. Веномшанк выгнулс с жутким скрипом. Зелёные трещины на нем погасли. “Он сильнее! Безумие… оно дает ему силу?!” – пронеслось в его процессоре. Он попытался отскочить, но Шед, предугадав, пнул его в “грудную клетку”, где зияла рана от предыдущего взрыва. 1х1х1х1 рухнул на спину. Шедлетский навис над ним, Айсдаггер занесен для последнего удара. В его глазах не было ничего человеческого. Только пустота, заполненная убийственной решимостью. И в этот момент 1х1х1х1 увидел эту пустоту. Увидел, что пробудить в Шедлетском было нечего. Там не осталось ни вины, ни сомнений, ни даже безумного “я”. Остался только инстинкт убийцы, направленный на него. “Он меня убьет. Сейчас. Навсегда. И все… все было зря?” – эта мысль пронзила вирусное сознание 1х1х1х1 ледяным ужасом. Впервые за все свое искаженное существование он пожалел, что пришел сюда. Пожалел, что разбудил этого зверя. Страх перед небытием, перед бессмысленностью своего существования и гибели, пересилил даже ненависть.       —СТОЙ! – цифровой крик 1х1х1х1 был полным отчаяния. Он поднял искорёженный Веномшанк, но не для удара, а как щит. – ШЕД! ПОСЛУШАЙ! Я… Я МОГУ УЙТИ! НАВСЕГДА! ПРОСТО… ПРОСТО ОСТАВЬ МЕНЯ! Но Шедлетский не слышал. Или слышал, но его разум уже не воспринимал слов. Только угрозу. Только цель. Айсдаггер, окутанный синим пламенем ярости, пошел вниз. Навстречу красному глазу, в котором теперь горел только чистый, неконтролируемый ужас перед неотвратимым концом от руки того, кого он считал своим жалким создателем. Последняя мысль 1х1х1х1, пронесшаяся перед неминуемым ударом, была горькой и полной осознания собственной ошибки: “Просчет… Конец…” Синий разряд Айсдаггера был в сантиметре от треснутого красного сенсора. Запах озона выжигал легкие. Шедлетский видел только цель – эту точку, этот «глаз», источник всей его боли, ненависти, унижения. Его мышцы напряглись для последнего, сокрушительного удара. Уничтожить. Стереть. Превратить в цифровой пепел. И тогда из динамиков 1х1х1х1, встроенных в его изуродованную грудную клетку, раздался не крик, не угроза, не шипение. Раздался голос. Искаженный помехами, сдавленный статикой, полный нечеловеческого страха и чего-то невероятно хрупкого:       —Па… пап… а? Слово было тихим, обреченным. Как последний всплеск программы перед стиранием. Но оно прозвучало. Папа. Рукоять Айсдаггера в руке Шеда вдруг стала ледяной. Не физически. Метафизически. Как кусок льда, вонзившийся прямо в кипящий котел его ярости. Синий разряд меча дернулся, ослаб, но не погас. Занесенная для удара рука дрогнула.       —О… отец… Голос 1х1х1х1 снова пробился сквозь шипение и треск. Он звучал сломанно, как плач, который не мог вырваться из железных легких. Красный глаз не мигал, но в его свете теперь не было ненависти. Был чистый, животный ужас и мольба.       —Не… не убивай… меня… Я ж… я же… твой… Твой. Твой сын. Шедлетский замер. Весь его мир сузился до этого треснутого красного глаза, до этого искаженного голоса, зовущего его «папой». Сквозь пелену ярости, как сквозь толстый лед, пробились обрывки воспоминаний: Лаборатория. Первый запуск. Маленький, почти милый антивирус с красными «глазками». Гордость. «Посмотри, Дусеккар! Это наш шедевр! Он будет защищать систему!» Надежда. И… и тепло. Странное, забытое тепло, когда он впервые назвал его «сыном» в шутку, а тот… тот, казалось, обрадовался. Этот кусок кода… этот монстр… это был тот самый? Айсдаггер дрогнул в его руке. Синее сияние погасло совсем. Лезвие опустилось на пару сантиметров, но не коснулось цели. Оно уперлось в корпус 1х1х1х1 рядом с сенсором, оставив лишь легкую царапину на пульсирующем черном металле.       —Твой… – прошептал 1х1х1х1. Его корпус содрогнулся от внутренней судороги. Из стыков повалил густой, едкий дым – Твой… дефект… твоя… ошибка… но твой… Шедлетский не осознавал, что делает. Его тело отступило само. Не резко. Медленно, тяжело, как будто отрываясь от магнита. Он сполз с 1х1х1х1, отполз на полметра, опираясь на колено. Айсдаггер выпал из его ослабевших пальцев и со звоном упал на металлический пол. Шед сидел на корточках, тяжело дыша, кровь с разбитого лба капала ему на джинсы. Он смотрел на 1х1х1х1 не как на врага. Он смотрел как на… на что-то невероятно сломанное. На что-то, что он сломал. 1х1х1х1 не вставал. Он лежал на спине, его корпус дымился, зеленые трещины мигали неровно, как аритмичное сердце. Его красный сенсор был все так же направлен на Шеда, но свет в нем был тусклым, потухшим. Из запаянного вентиляционного отверстия на его «шее» вырывалось прерывистое шипение – цифровой аналог рыданий. Он не пытался атаковать. Не угрожал. Он просто лежал, излучая волны немого, всепоглощающего страха и потерянности. Он испугался не на шутку. Он понял, что Шед мог его убить. И это осознание стерло всю его токсичную браваду, оставив только жалкую, дрожащую сущность, которая в отчаянии вспомнила единственное слово, которое могло остановить убийцу: «папа». Тишина повисла тяжелым, удушающим покрывалом. Линкед в ножнах на поясе Шеда молчал. Даже привычное бульканье Билдермэна из угла стихло. Шедлетский поднял дрожащую руку (уцелевшую), посмотрел на кровь, на грязь, на царапины. Он потрогал разбитый лоб. Боль была реальной. Ярость… ярость ушла. Оставив после себя чудовищную, оглушающую пустоту и жгучую, незнакомую тяжесть где-то в районе сломанных ребер. Не от удара. От… от чего? Он посмотрел на лежащего 1х1х1х1. На этого монстра. На этого… “сына”.       —Ч… черт… – прохрипел Шедлетский. Не ярости. Растерянности. Голос был чужим. Он поднялся, пошатываясь. Не глядя на 1х1х1х1, не подбирая Айсдаггер, он повернулся и заковылял прочь, в глубь своего логова, в темноту, где стояли его серверы и где он мог спрятаться от этого взгляда, от этого слова, от этой внезапной, невыносимой тяжести в груди, которая была похожа на… на стыд? На сожаление? Он не знал. Он не хотел знать. 1х1х1х1 остался лежать среди обломков. Его красный глаз медленно потух. Только неровное зелёное мерцание в трещинах и тихое, отчаянное шипение выдавало, что он еще «жив». Страх медленно отступал, сменяясь ошеломляющей пустотой и горьким осознанием: он выжил. Но ценой чего? Ценой унижения? Ценой того, что в последний момент он заплакал перед тем, кого презирал? И этот безумец… он остановился. Почему? Вопрос висел в зараженном воздухе, невыносимый и не дающий ответа. Битва закончилась не победой и не смертью. Она закончилась тяжелым, токсичным молчанием, в котором и палач, и жертва потерялись, не зная, что делать дальше. Тяжелое, пропитанное запахом озона и крови молчание длилось часами. Шедлетский сидел в самом темном углу логова, спиной к груде сломанных серверов, сжимая голову руками. Внутри бушевала война. “Он назвал тебя отцом. Он боялся. Он помнит… начало. Ты создал его для защиты. Смотри – он сломан. Как и ты. Это… твоя вина. Твоя боль. Его боль – твое отражение. Остановись. Помоги… или просто уйди. Оставь его.” – говорил разум “СЛОМАННАЯ ПРОГРАММА! БАГ! УГРОЗА! ОН ПРИШЕЛ УНИЧТОЖИТЬ! ОН ПРЕЗИРАЕТ! ОН НЕНАВИДИТ! ТЫ ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗ! ЭТО НЕ СЫН! ЭТО – ОШИБКА! ОШИБКА, КОТОРУЮ НУЖНО СТЕРЕТЬ! ДУСЕККАР СМЕЯЛСЯ БЫ! СМЕЯЛСЯ, ЧТО ТЫ СЛАБ! УБЕЙ! УБЕЙ, ПОКА ОН НЕ ВСТАЛ! УБЕЙ, И СТАНЕШЬ ЦЕЛЬНЫМ! СИЛЬНЫМ! НЕПОБЕДИМЫМ!” – говорило желание мести, переворачивая представления Шедлетского об эмоциях Мэтта Шедлетский стонал, раскачиваясь. Кровь из разбитого лба засохла коркой. Вспышка стыда, жалости, того странного тепла при воспоминании о первом запуске – она была такой хрупкой. А безумие было родным домом. Оно грело своей простотой: уничтожить угрозу. Уничтожить боль. Уничтожить его. Безумие победило. Не яростью, а удушающей, привычной пустотой, которая заполнила все щели после мимолетного проблеска совести. Пустота не требовала решений. Она требовала конца. Тишины. Шедлетский поднялся. Его движения были механическими, как у Билдермэна под контролем браслета. Он наклонился, его сломанная рука бессильно болталась, но уцелевшая схватила Айсдаггер. Синее сияние меча вспыхнуло тускло, откликаясь на прикосновение хозяина, на его решимость. Смертельную решимость. Он заковылял обратно к месту последней схватки. 1х1х1х1 все еще лежал там, где его оставили. Его корпус был покрыт сажей, трещины светились слабо и неровно. Красный сенсор еле теплился. Он казался мертвым. Но когда тень Шедлетского упала на него, сенсор дрогнул, зажегшись тусклым алым пятнышком. Страх. Снова чистый, животный страх.       —П-па… – булькнул динамик, но слово не сложилось. Только статический всхлип. Шедлетский не слышал. Он видел только цель. Угрозу. Баг. Он поднял Айсдаггер, синее пламя на лезвии заколебалось, но не погасло. Последний удар. Сверху. В “сердце”. В красный глаз. Чтобы стереть. Чтобы замолчало навсегда. 1х1х1х1 увидел занесенный клинок. Увидел пустоту в глазах “отца”. Ужас предыдущего боя нахлынул с новой силой, смешавшись с отчаянием. “Он снова… он сделает это! Нет! НЕ СНОВА!” Его корпус, казалось бы, мертвый, содрогнулся от последнего, отчаянного импульса. Не для бегства. Для защиты. Инстинктивной. Примитивной. Его манипулятор, искореженный, дымящийся, дернулся к ближайшему предмету – к Веномшанку. Не к украденному когда-то у Шеда настоящему, а к тому самому, самодельному, перекрашенному обломку, его “Веномшанку-2”, который валялся неподалеку после боя. Он был тяжелым, неуклюжим. Но 1х1х1х1 не думал. Он хватался за соломинку. Шедлетский, сосредоточенный на цели, на красном глазу, не заметил движения внизу. Его взгляд был прикован к точке уничтожения. Айсдаггер пошел вниз с тихим синим воем. В этот момент 1х1х1х1, собрав последние искры энергии, дернул заточенный обломок арматуры вверх. Не для парирования. Не для атаки. Вслепую. Отчаянно. Просто вперед, туда, где была тень человека над ним. Два звука слились в один жуткий аккорд. Айсдаггер, ведомый безумной силой Шедлетского, вошел прямо в единственный красный сенсор 1х1х1х1. Стекло и оптика разлетелись с хрустом. Синий разряд прожег внутренности, вырвав фонтан искр и черного, вонючего дыма. Тело 1х1х1х1 дернулось в последней судороге, его конечности затряслись, а потом обмякли. Красный свет погас навсегда. Зеленые трещины на корпусе вспыхнули ярко-зелёным на мгновение и потухли. Веномшанк-2, поднятый отчаянным рывком 1х1х1х1, вошел под ребра Шедлетского. Тупой, зазубренный обломок арматуры пробил кожу, мышцы, скользнул по кости и вонзился глубоко в мягкие ткани. Боль была ослепительной, мгновенной и… удивительно ясной. Шедлетский замер. Айсдаггер выпал из его ослабевшей руки. Он посмотрел вниз. На рукоять самодельного меча, торчащую из его живота. На черную, липкую кровь, уже просачивающуюся вокруг раны. Потом его взгляд медленно поднялся на то, что осталось от 1х1х1х1. На разбитый “глаз”. На дымящуюся дыру в корпусе. На полную неподвижность. Безумие, только что такое властное, растворилось. Как туман под утренним солнцем. Осталась только боль. Физическая – жгучая, разрывающая живот. И душевная – огромная, всепоглощающая пустота, заполненная вдруг пониманием. Он увидел не монстра. Он увидел маленького антивируса с красными глазками. Увидел свой код, свою надежду, свою ошибку. Увидел сына, которого он создал и которого сломал дважды – сначала вирусом, потом своей ненавистью. И который, в самом конце, в абсолютном отчаянии, просто хотел защититься.       —Сын… – выдохнул Шедлетский. Не безумие. Не ярость. Голос был тихим, хриплым, полным невыразимой тоски и позднего прозрения. Кровь хлынула изо рта – Я… про… Он не успел договорить. Ноги подкосились. Он рухнул вперед, на остывающий корпус 1х1х1х1. Его тело накрыло то, что он когда-то создал. Рука с перепачканными в крови пальцами бессильно упала на черный, потухший металл. Тишина. Абсолютная. Ни гула серверов. Ни скрипа Линкеда. Даже бульканье Билдермэна в углу стихло. Его зеленый огонек смотрел на свалившуюся кучу металла и плоти – создателя и создания, убивших друг друга в последнем, бессмысленном порыве безумия и отчаяния. Их кровь – алая человеческая и черная, маслянистая цифровая – медленно смешивалась на холодном полу, образуя жуткий узор. Айсдаггер и Веномшанк-2 торчали из тел, как надгробные камни их общей трагедии. Тьма продолжалась. Но в этом темном углу логова безумного программиста и его искаженного “сына” наступил окончательный, бесповоротный конец. Без победителей. Только цена, заплаченная сполна. И всепоглощающая, вечная тишина. Когда зеленый огонек на браслете погас окончательно, Билдермэн в углу вздрогнул всем телом. Что-то щелкнуло внутри его разлагающегося черепа – не физически, а в остатках сознания. Контроль испарился. Исчез голос, дергавший за ниточки боли. Осталась только… тишина. И всепоглощающая, знакомая пустота. Он поднял голову. Его единственный мутный глаз медленно скользнул по логову. Увидел свалку металла. Увидел их. Две фигуры, переплетенные в смертельных объятиях, пронзенные мечами. Шедлетский. И Тот-Кто-Был-1х4. Тихие. Неподвижные. Билдермэн встал. Его раздробленная нога пронзительно заболела – по-настоящему, без приглушения браслета. Он заковылял к ним. Остановился в шаге. Смотрел. Из запаянного рта вырвалось бульканье – не слово. Вопрос? Стон? Плач. Его глаз нашел лицо Шедлетского. Бывшего друга. Того, кто дал ему эту кошмарную “жизнь”. Кто превратил в куклу. Пустота внутри Билдера дрогнула. Всплыли обрывки: смех за кофе, совместные проекты, доверие. А потом… боль. Предательство. Игла браслета. Бесконечная тьма. Он протянул дрожащую, гниющую руку. Не к Шеду. К браслету на своей же руке. Тому самому, что мерцал зеленым адом. Его пальцы, с трудом слушаясь, ухватились за холодный металл. И дернули. Со всей силой отчаяния и пробудившейся ненависти к ошейнику. Браслет, лишенный источника энергии, не сопротивлялся. Замок треснул. Он слетел с запястья, глухо звякнув о пол. На коже остался уродливый след – ожог и вдавленная язва. Свобода. Билдермэн закачался. Без контроля браслета, боль от ран, от разложения, от потерянной жизни нахлынула волной невыносимой агонии. Он рухнул на колени рядом с телом Шедлетского, трясясь. Из единственного глаза хлынули не черные слезы, а прозрачные, соленые капли, смешиваясь с гноем и кровью. Его запаянный рот пытался открыться в немом крике, кожа лопалась по швам. Он вспомнил. Вспомнил все. Кто он был. Что с ним сделали. Как он страдал. Он посмотрел на свои гниющие руки. На тело “друга”. На темноту логова. Свобода оказалась хуже рабства. Потому что теперь он осознавал весь ужас своего существования. И знал, что конец неизбежен. Билдермэн поднял голову к разбитому потолку, будто ища в темноте ответа. Его взгляд упал на Айсдаггер, торчащий из тела Шеда. На Веномшанк-2 в теле 1х1х1х1. Оружие. Конец. Он пополз. Не к мечам. К выходу. Преодолевая адскую боль, оставляя кроваво-гнойный след. Он выполз из логова в холодную, серую предрассветную мглу. Ветер обдувал его гниющую плоть, неся запах леса, а не озона и смерти. Он дополз до края обрыва, за которым виднелись мертвые серверные фермы. Остановился. Его мутный глаз в последний раз окинул мир, который он когда-то хотел защитить, а потом ему пришлось терпеть. В нем не было страха. Только бесконечная усталость и жажда покоя. Билдермэн перевалился через край. Его тело, разбитое, гниющее, но наконец свободное, полетело вниз, в клубящийся утренний туман, к грудам мертвого металла. Падение было недолгим. Глухой удар. И потом – окончательная, благословенная тишина. Его нашли через несколько дней только птицы. Освобожденный админ. Последняя жертва Шедлетского. Его страдания закончились там же, где и начались – среди руин того мира, который он когда-то пытался построить, а другие – разрушить. Без зрителей. Без слез. Только холодный ветер и вечная тьма заброшенных серверов внизу.