II

Всё тот же день, то же сбитое к ногам постельное после ночного кошмара, однако теперь он просыпается сам ещё до звонка будильника. Дыхание ровное, как и ритм сердца. Он всё равно ощущает себя разбитым — будто что-то в том сне дало дикую трещину, которая обещает непременно стать причиной краха, сломить до основания. И словно через ту трещину из его сознание утекло — утекает — что-то очень важное. Давид поворачивается на левый бок, подпирая голову рукой. Его взгляд находит Одри. Одри обращена лицом к нему — правая рука протянута к изголовью под подушкой, левая ладонь лежит рядом, а колено согнуто и отведено вбок. Он смотрит на неё и осознаёт, что понятия не имеет, привычна ли для неё такая поза. Будто видит её впервые — лицо расслаблено, пухлые губы чуть приоткрыты — над ними чёрной крохотной каплей виднеется родинка, а короткие пряди у лица прилипли к щеке. Давид может быть всё ещё потерян в собственном кошмаре и сомневаться в реальности происходящего. Но он точно уверен в неотвратимости и силе чувств к женщине, которая пребывает в блаженном неведении и погружена в глубокий сон. Настенные часы, выглядящие так, словно каждое движение стрелки должно быть слышно, на удивление тихим коротким щелчком обозначают ровно половину шестого утра. Давид слегка трясёт головой, пытаясь помочь обрести покой мечущимся мыслям. Решение принять душ едва ли не сводит с ума от настолько простой, но гениальной идеи — это определённо именно то, что нужно. Ноги сами ведут его к тёмной двери рядом с большим платяным шкафом на резных ножках. Холодный кафель заставляет вздрогнуть. Сняв бельё, он входит в стеклянную кабинку и, не думая долго, поворачивает вентиль с водой. Первые струи оказываются ледяными — Давид стоически выдерживает некомфортную температуру и даже несколько медлит, прежде чем открывает кран с горячей водой. Громкий плеск воды о кафель оглушает, и этот грохот помогает ему отвлечься. Давид смахивает распрямившиеся от тяжести воды волосы с лица и пошатывается, но находит равновесие, упёршись рукой в тёмную плитку на уровне глаз. Он настолько погружён в себя, что не замечает чужого присутствия, пока поясницы не касаются руки — обнимают его, скользя по напрягающимся мышцам живота. Ладони тёплые, гладкие; лоб упирается в лопатки, а на спине остаётся мягкий поцелуй. Каждая из хаотично блуждающих мыслей находит пристанище в его перегруженном сознании. Его это не настораживает — так и должно быть. Обернувшись, он обхватывает Одри и с лёгкостью ставит перед собой под душ. Длинные волосы мгновенно напитываются влагой — её руки теперь сцеплены за его спиной; он проводит пальцами от висков назад, а Одри прикрывает глаза и словно бессознательно тянется навстречу к его массирующим движениям. Её губы пухлые, гладкие. Капли воды собираются на длинных ресницах и скатываются по лицу. Давид наблюдает будто в замедленной съёмке, как веки поднимаются, открывая радужки тёмно-карего, глубокого цвета. Одри ничего не говорит, и её выражение лица могло бы показаться почти пустым, равнодушным. Ему же точно известно, что это не так. Едва заметная морщинка, скользящие по его лицу зрачки — она будто высматривает скрытые переживания, старается если не распутать, то отогнать. Одри лишь немного отстраняется от него. Мягкая ладонь движется по торсу от пресса к груди, мизинец задевает титановую штангу в соске, и от этого его охватывает дрожь. «Чего же ты ждёшь?» Да он и сам не знает. Давид кладёт ладонь на тыльную сторону её шеи и мягко подтягивает к себе, заставляя Одри приподняться на носочки. Она делает первое движение навстречу и прикасается своими губами к его. Ненастойчиво — невысказанным призывом, ненужным разрешением. Всего один взгляд, который они делят, чтобы любое закрадывающееся сомнение испарилось из головы. Их поцелуй не похож на столкновение — это медленное кипение, плавящее воздух над жерлом извергающегося вулкана. Горячая вода, льющаяся на них сверху, ощущается почти прохладной на раскалённой коже. Давид отвечает с такой уверенностью, будто самое важное наконец обретает форму. Его рука на затылке Одри сжимается чуть сильнее, а пальцы другой скользят по её спине вниз, отмечая, клеймя отпечатками подушечек пальцев каждый позвонок, и Давид со странным ликованием осознает: он знает каждый изгиб наизусть. Это важное знание. Отсутствие новизны — именно то, что сейчас необходимо. Знакомое успокаивает: запах её волос, повторяющиеся поцелуи на ключицах, движение языка по пирсингу в соске. Кровь в его голове перестаёт пульсировать — теперь её средоточие куда ниже: напряжение разливается, член становится тяжёлым, делая жажду женского тела напротив болезненной. Одри тихо всхлипывает в его губы — не от боли, а от напряжения, будто в груди лопнуло что-то сдерживающее. Её руки перемещаются от его плеч к шее, а потом — вверх, в волосы, сминая мокрые пряди. Они целуются медленно, будто стараясь продлить это состояние — между словом и действием, между контролем и нуждой. Давид снова понимает: так между ними и было всегда. Уже слишком долго. И в этом несомненно присутствует кажущаяся странной предсказуемость. И как же это прекрасно. Когда её бёдра соприкасаются с его, Давид чувствует, как в нём что-то окончательно щёлкает. Всё, что было до этого — сомнения, ночь, страх — стирается. Есть только она: настоящая, дышащая, горячая и упрямая в своём молчаливом понимании. Он берёт её за талию, приподнимает, и она позволяет это с полным доверием, ногами фиксирует его талию, обнимая, как будто так и должно быть. Как будто они были созданы, чтобы срастись именно в этой точке мира, в этой плотной, влажной темноте душа. Стена — холодная, гладкая — встречает её спину, но Одри не вздрагивает, только сильнее прижимается к нему. Он входит в неё медленно, зная, что никогда не сможет отступить. Её тесное тело с готовностью принимает в себя, нежно сокращается вокруг, выжимая из него всю жизнь. Одри зажмуривается, уткнувшись в его шею, прижимаясь к нему, будто хочет раствориться. Её дыхание срывается с губ вместе с тихим стоном — коротким, сдавленным, настоящим. Ритм сначала осторожный, будто они оба чувствуют, как сердце другого отзывается даже на самое тонкое движение. Но скоро, неизбежно, всё становится быстрее, жаднее. Их тела соединяются в одном темпе, будто давно выученном, будто следуют сложным знакам, выписанным на нотной партитуре. Давид чувствует, как в нём ломается последняя преграда, как её пальцы оставляют красные следы на его спине, как в груди вместо боли теперь пульсирует никакое не безымянное чувство — слишком сильное, чтобы назвать просто желанием. Она приоткрывает глаза, моргает, когда капли упрямо скатываются с ресниц, смотрит чётко в него, как будто говорит: «Я здесь. С тобой. Всегда была». Он дышит сквозь зубы, лоб прислонён к её лбу, и говорит хрипло: — Ты не понимаешь. — На грани признания, будто готов выдохнуть три слова, которые давят в горле. Но она уже улыбается уголком губ и шепчет: — Конечно понимаю. Финальный толчок, вздох, сбивчивый ритм, и — пауза. Как затишье после бури. Они стоят, слипшиеся, дрожащие, в кипятке, который им уже не вредит. Он не отпускает. Она не двигается. Только сердце у обоих будто замедляется и выравнивается — вместе. И Давид понимает — это было началом.

••• ━───── • • ─────━ •••

Люди глупы. Невежественны. Им незнакомы порядки Вселенной, ими игнорируется устройство мироздания — что с них взять? В любом случае их жалкие жизни, исчисляющиеся такими же жалкими десятками лет, не имеют глобального значения. Другое дело мы. Высшие создания. Неподвластные смерти, стойкие к любой болезни, способные на всё. Каждый из нас — даже самое низшее звено — исполняет свою роль. Каждое несогласованное действие обязательно приведёт к последствиям, разбирательства с которыми могут подтолкнуть мир к ужасным вещам, страшным. Славящиеся огромными людскими потерями войны никогда не происходят просто так. События контролируются. Всегда. И всё же некоторые вещи… Некоторые вещи людишки изменить способны. А может, всё дело в нас… В тех из нас, кто не столь силён. Тех, кто ещё подвержен влиянию самых низменных пороков… Страсть, например. Сколько проблем принесла эта зараза, и века перечислить не хватит. Но она подобна паразиту — проникает под кожу, оплетает рёбра, плотно присасывается к сердцу — а потом поглощает, пожирает часть органа и заменяет собой. Трансформируется. Остаётся с носителем до самой смерти и даже после. Влияет на мозг — точнее, полностью избавляет хозяина от него навсегда. Конечно, не в прямом смысле, а вы о чём подумали?

••• ━───── • • ─────━ •••

— Я готова, можем ехать. Он наблюдает за тем, как Одри спускается по широкой винтовой лестнице, придерживаясь за перила. Наблюдает и не может оторваться. Ни от широкой улыбки, ни от удовлетворённого блеска в глазах — изгибы её бёдер соблазнительны, обтянутые плотной, почти кожаной тканью насыщенно бордового цвета. — Ты прекрасна, — резюмирует Давид, на ощупь и как-то отстранённо поправляя ворот кашемирового пальто, которое уже успел надеть. — Это платье… — Я помню, как сильно оно тебе нравится. — Она оказывается рядом, приобнимает его и оставляет лёгкий поцелуй в уголке губ. — Эффекта неожиданности ноль, конечно, но я привыкла, что тебя сложно удивить. Одри двигается в сторону двери по протянутому коридору, останавливается у напольной вешалки — он же подходит и снимает бежевое пальто, придерживая так, чтобы ей было легко его надеть. Действия совершенно привычны, даже ожидаемы. Он делает это часто — возможно, каждое утро, — и неизменно получает благодарную улыбку, растягивающую сладкие губы. Постепенно всё становится на свои места. Это осознание успокаивает хаос, господствующий в нём с самой глубокой ночи. Давид не припоминает, чтобы прежде ему снились настолько реалистичные сны. Закрывая за собой скрипучую дверь старого особняка, он решает оставить лишние мысли позади. Хотя бы на сегодняшний день. Каблуки стучат по брусчатке, отбивая размеренный ритм, — Одри достаёт из кармана ключи и снимает сигнализацию с машины, зажимая кнопку на брелоке, после чего та разрывается двумя повторяющимися писками, а Давид двигается к водительской двери, чтобы распахнуть её. Не для себя, разумеется. — Мне рулить? — удивляясь, спрашивает Одри. Давид замирает и переводит на неё взгляд. — Ключи были у тебя, я подумал… — Да, милый, вчера утром мы выехали вместе на нашей машине, и я вернулась домой уже после тебя, помнишь? — Её изогнутые брови вновь сходятся к переносице, делая выражение лица одновременно недоверчивым и озабоченным. — А сегодня мы идём в ресторан, и поэтому договорились, что за руль сядешь ты, забросишь меня по пути к клиенту и оставишь машину у своего офиса до завтра… «Помнишь?» Хотел бы он ответить на этот вопрос положительно, чёрт возьми. Он встряхивается и растягивает губы в пластиковой, совершенно неестественной улыбке, прежде чем подходит к Одри, кладёт ладонь на её шею, чтобы нежно помассировать большими пальцами напряжённые мышцы. — Я сегодня сам не свой, Ведьмочка. — Нежно прижимаясь губами к её, он чувствует улыбку. — Что такое? — Ведьмочка? — Одри хохочет, льнёт к нему сама, утыкаясь лбом в плечо и прижимая к груди ладонь с ключами, которые он тут же перехватывает, обходит машину и открывает дверь для себя. — У тебя абсолютно невероятная фантазия. Скажи ещё, что я тебя околдовала, и мне придётся упасть замертво прямо здесь. Она захлопывает дверь, не дожидаясь, пока это сделает он, и приступает рыться в своей сумке, всё ещё едва слышно посмеиваясь. Давид смотрит на неё сквозь лобовое стекло. Память всё ещё подводит, зато теперь он находит ещё несколько пунктов, которые так или иначе заставили влюбиться в неё до потери себя. У неё чудесный смех, она эмпатична, умна и дико красива. Этого должно быть достаточно, чтобы быть счастливым с ней. Давид садится за руль — руки будто работают сами по себе: вставляют ключ в зажигание, переводят рычаг в необходимое положение, а тепло обивки руля приветливо согревает ладони, когда те ложатся в положение три-девять. Он уже готов жать на педаль, но замечает, что ремень безопасности не зафиксирован. Одри всё что-то ищет в сумке, и он тянется рукой через неё, чтобы дёрнуть за металлическую застёжку и протянуть чёрную ленту по диагонали. — Я бы пристегнулась сама, милый, — бормочет Одри. Она достаёт помаду в блестящем футляре со вставкой из кожи и небольшим зеркальцем на крышке, но пользуется не им — тянется к откидному, а перед этим несколько секунд смотрит на бардачок. Обыденные движения: ярко-бордовый, кровавый цвет показывается из тюбика, заострённый край обводит пухлые губы сначала тонкой линией, а следом вся поверхность заполняется ярким цветом. Сон был таким же ярким, жутко красочным, и раскадровка сцены вновь всплывает перед глазами в ужасающем колоре. Теперь она дополняется странной предсмертной интерлюдией — звук двух сталкивающихся автомобилей, скрип стирающихся шин и не работающих тормозов, слишком поздно зажатых водителем. Хруст костей, и эта недавно вышедшая песня, надоедающая своим мотивом, звучащая ироничными словами из динамиков авто.

Я бы хотел ненадолго обнять тебя

И умереть с улыбкой

— Сделай погромче, — вдруг говорит Одри. — Красивая песня. Наваждение рассеивается, и Давид с ужасом осознаёт, что мелодия разливается по салону машины. Его пробирает нервная дрожь, лопатки сводит в странной, непривычной боли, будто из-под кожи что-то стремится вырваться. Он прижимает спину к креслу, тянет руку и всё же делает громкость на несколько делений выше.

Куда бы ты ни пошла, я буду следовать за тобой.

Завтрашний день никому не гарантирован,

Так что я буду любить тебя каждую ночь, как будто она последняя,

Как будто это последняя ночь.

Дорога кажется слишком долгой, несмотря на мелодично напевающую Одри на соседнем сиденье. Машина движется чересчур медленно — он не решается даже приблизиться к допустимой скорости. И почему-то ему вовсе не нужен навигатор — перестраиваться на нужную полосу и входить в необходимый поворот помогает внутренний радар. Он паркуется у двухэтажного здания, огороженного воротами. Одри улыбается, отстёгивает ремень безопасности — Давид же как раз кстати начинает ровно дышать, — а после тянется через коробку передач к нему, чтобы легонько дотронуться своими губами его. — До вечера, милый. Дверь захлопывается с мягким звуком, и Одри удаляется к пропускному пункту, оглядываясь всего однажды, чтобы вновь широко улыбнуться и отправить воздушный поцелуй. Он тут же выключает зудящую музыку. Отвратительно холодные ладони проводят по лицу один раз, второй, третий. Пугающее ощущение всё не проходит, а грудь щемит не опознаваемыми спазмами. До здания суда остаётся проехать всего пару кварталов, но он делает это слишком медленно, пытаясь обрести необходимую уверенность в будущем — хотя бы на ближайшие двадцать четыре часа. Ему это необходимо. А завтра с утра всё вернётся на свои места. Он тянется к бардачку, и сам себе объясняет, что там лежат необходимые документы, однако внутренняя лампочка безошибочно указывает рассеянным светом на кое-что другое. Кое-что ужасно безвкусное. Спазм отпускает сердце, и Давид глупо усмехается, вытаскивая папку и то, что лежало на ней, а теперь своей дешёвой обшивкой под бархат колет ладонь. Ему точно придётся обратиться к коллегам своей девушки, раз волнение по такому поводу вызывает галлюцинации и настолько тревожные сны. Вместе с нахождением приемлемой причины для такого поведения становится значительно легче жить. Плечи расправляются, и какой-то дух решительности переполняет — Давид выходит из авто и поднимается в здание; не с главного входа, потому что вспоминает некоторые детали о запланированном на сегодняшний день. Заседание по делу о назначении залога не отличается яркими представлениями во время процесса, однако, как и всегда, имеют значение детали. Подозреваемый в деле об ограблении — сынок местного политика, который и обратился к Давиду. Для небольшого города и прессы этого достаточно, чтобы всколыхнуть каждое из редакций периодических изданий и облюбовать лестницу перед главным входом в попытке выцепить хоть пару слов от представителей сторон. Там не будет ничего сложного за одним исключением: судьёй назначен Синнер. Давида он до чёртиков раздражает, и, хоть так не скажешь на первый взгляд, это чувство совершенно взаимно. Между ними никогда не было открытого конфликта, однако такие отношения — результат тотальной разницы темпераментов. Во всём они разные. Но, разумеется, никогда оно не мешало Давиду делать свою работу без лишних язвительных фраз, а Синнеру — выносить те решения, что являются совершенно справедливыми. Без ругани, конечно, не обходилось… Но здесь Синнеру не за что будет зацепиться — Артур кристально чист. Ну, насколько могут быть чисты наследники богатых родителей, воображающих, что любую проблему можно решить деньгами: на бумаге чист, а ещё совсем недавно проходил лечение у психиатра. И это безобидно, и вполне достаточно, чтобы они быстро сошлись на цифре, скорее всего превышающую сотню тысяч долларов просто потому, что его семья может себе это позволить. Двигаясь по коридору, Давид одним взмахом пальца открывает бархатное нечто, всё ещё находящееся в его руке, после чего останавливается. Да, заседание — явно не самая большая заноза в заднице на сегодняшний день.

••• ━───── • • ─────━ •••

Я же говорил: серое вещество словно испаряется. Заражение происходит быстро. Отбрасываются выгравированные на рёбрах при рождении идеалы, рушатся стремления, забываются цели. Одри не кажется дурой, и её борьба, хоть и жалкая, забавляет. Для чего ещё нужны люди, если не для забавы? Наблюдать за ними, окунаться в их бессмысленное существование. Они смотрят на эти глупые живые картинки в экранах, а мы — на них. В попытке себя занять, развлечь хоть ненадолго. Поразглядывать и в очередной раз мысленно, но со всей искренностью поблагодарить создателя за то, что ты — не такой. Понимаете, от Одри я ничего и не ждал — её ничтожный мозг не предназначен для осознания всей важности. Давид с другой стороны… Он был настолько долго отлучён от дома и так невыносимо одинок, что даже в мире низших созданий, которых обязан был игнорировать, предпочитал их компанию. Это не так уж плохо, если принять во внимание маскировку, что была ему уготована, но это сближение несомненно возымело плохое влияние. Он всегда был чересчур дерзок не для своего же блага. Его качества ценятся, но в то же время и настораживают. За такими на небесах предпочитают приглядывать — они могут стать на редкость отъявленными смутьянами. Природная харизма привлекает людишек как маяк в бескрайнем море. Как обещание любви перед концом света. Как самый ценный подарок, о котором не можешь мечтать. Одри — звёздочка. Но звёзды слепы. А Давид просто идиот.

••• ━───── • • ─────━ •••

Он поглядывает на часы, обтягивающие левое запястье. У него в запасе всего сорок минут. За это время нужно совершить покупку, забрать Одри с работы и доехать до ресторана, чтобы бронь, которой они добивались долгое время, не слетела. — Предлагаю вам присесть, я прямо сейчас принесу из хранилища то, что ещё есть в наличии. Мужчина уходит из комнаты с приглушённым освещением. Менеджер ювелирного становится необычайно вежлив, когда настаиваешь, что знаком с владельцем, а после это подтверждается звонком. Ему повезло, что Рафаил оказался не занят и поучаствовал в маленьком представлении — он человек совершенно не тщеславный и никогда не стал бы отказывать в услуге. Особенно по такому поводу. Его телефон сигналит в кармане брюк. Не глядя на экран Давид отвечает: — Слушаю. — Серьёзный, как всегда, — хмыкает в трубку знакомый голос. — Ну что ж, сегодня тот самый день? Давид ненадолго притормаживает и выдыхает: — Да, Майкл, верно. — Она купилась? — Да, нашла то, что было в машине. Майкл хохочет в трубку. Давид улыбается, замечая, что менеджер вносит чёрный чемодан и ставит его на невысокий столик перед диваном, на котором сидит гость. — Как прошло заседание? Давид кивает работнику салона, и тот открывает многоярусный чемодан, так ярко сияющий торчащими из держателей кольцами, что это едва не становится причиной кратковременной слепоты. — Как мы и рассчитывали, — размеренно сообщает он, вглядываясь в представленные образцы, после чего сообщает необходимый размер, чтобы можно было оттолкнуться от тех, что будут в наличии. — Залог назначили приемлемым, хоть обвинение и пыталось настаивать на куда более высокой сумме. Это было легко. Из-за присутствия на заседании поручителей его клиента отпустили прямо из зала суда. Ни в коем случае не победа, однако на сегодня этого достаточно. Его внимание приковывает к себе камень с необычной огранкой — он переливается интереснее остальных. Выглядит дорого, вычурно на грани с вульгарностью, тяжёлый и такой огромный, что смотрится почти безвкусно. Однако это именно оно. Он чувствует и легко представляет себе, как Одри вберёт в себя чрезмерную яркость камня и сгладит своими переливами. — Это, — указывает он. — Нужна только коробка.

••• ━───── • • ─────━ •••

Я не могу не улыбнуться, глядя на него. Что-то точно есть в этой людской идее с кольцами. И это то немногое, что мы решили у них перенять. Символизм у нас ценится. Это глупости, конечно, но знак хороший. Принадлежность, преданность. Обещание. Кто Давиду только вбил в голову, что он имеет право их раздавать?

••• ━───── • • ─────━ •••

Они входят в ресторан вовремя. Хостес, ярко улыбаясь, проводит их к столику — сегодня здесь слишком многолюдно, как могло бы показаться некоторым, но для них всё идеально. Звуки в самой комфортной громкости, чужие разговоры не утомляют общим шумом, лязганье ножей о вилки не заставляет веки дёргаться. Давид не чувствует себя чужим в людском хаосе, а Одри и вовсе сияет ярче солнца. Всё-таки что-то в себе она поменяла. Незначительные детали, но теперь выглядит ещё лучше, чем утром, — волосы приглажены, в мочки ушей вдеты бриллиантовые серьги-капельки, дублирующие сияние звёзд в её глазах. Просматривая свою версию меню без цен, Одри кусает покрытые едва переливающейся помадой губы. А он не может оторвать от неё взгляд. Краем глаза замечает канделябры на стенах, делающие освещение интимным; шёлковые нити обивки стен, звонко прозрачный хрусталь. Никакого перебора с украшениями в День святого Валентина — тихая роскошь со множеством продуманных деталей. Заказанное красное вино появляется на столе почти сразу в комплекте с двумя бокалами, и Давид, делая глоток, снова чувствует то странное ощущение в лопатках — щекочущий трепет, который принимается им за волнение. Увесистая коробка с кольцом кажется слишком заметной несмотря на то, что свободно висит в кармане не застёгнутого пиджака и никоим образом не видна для окружающих. Официант принимает заказ и оставляет их наедине. Давид ловит момент тишины прямо перед тем, как в помещении начинает играть живая музыка — и едва не заходится в смехе, когда осознаёт, что это уже до жути осточертевший современный мотив в классическом исполнении, который преследует его с самой ночи.

Lady Gaga, Bruno Mars — Die With a Smile

Он медленно осматривает зал, чтобы найти установленный на небольшом возвышении рояль. Музыкант сидит спиной к ним — он чрезмерно худой и высокий, волосы до ужаса длинные и цветом таким, будто вобрали седину со всех присутствующих даже ту, что ещё не появилась. Странный. Белая рубашка с дикими воланами, ровная спина. За его игрой не хочется наблюдать — мелодия, хоть и пугающая, вовсе не является такой бездушной и холодной, как похоронный марш, выходящий из-под пальцев пианиста. — Похоже, это наша песня, — улыбается Одри; она держит бокал, но лишь медленно крутит его, заставляя бордовую жидкость плавно прокатываться по стеклу. У него перехватывает дыхание от этой фразы, но он делает глоток из своего бокала так спокойно, будто эта фраза не заставила кровь похолодеть и застыть отравляющей ртутью. — Мне нужно… — Я хочу… Взгляд глаза в глаза, странно смущённые улыбки, дрожащие руки. — Сначала ты, — Одри мелко кивает, побуждая его продолжать. И Давид уже готов, но их прерывают. — Добрый вечер, Одри и… Давид? У их стола останавливается женщина в ярко-красном платье. Стрижка каре, чёрные волосы, такие же чёрные раскосые глаза. Давид едва улавливает их разговор в начале, но быстро включается, когда Одри берётся представлять свою знакомую: — Это Фелония, я тебе рассказывала о ней, — названная сдержанно улыбается в его сторону, — она занимается поиском дома для нас. Не думала, что встречу тебя здесь. Фелония кивает, складывая руки на груди: — В последний момент освободилась бронь, вот мы и решили выбрать именно это заведение. Кухня здесь отличная. Одри смотрит за её спину, чуть щурит глаза, будто пытается кого-то разглядеть. — Ты говорила, что будешь с мужем… Риэлтор каменеет, щёлкает челюстью. Она теперь, наверное, жалеет, что вообще подошла. — Он не смог вырваться с работы, так что я выдернула друга. — Она оборачивается через плечо, и Одри с Давидом оба следят за её взглядом. — У него тоже редко бывают свободные вечера, вот и решили не терять время даром. У Давида сводит челюсть. Он и представить не мог, что такие люди могут быть чьими-то друзьями. — Судья Синнер? Обе женщины взирают на него с диаметрально противоположными эмоциями: Одри демонстрирует непонимание, а вот Фелония впервые действительно обращает на него внимание. Вышеупомянутый судья Синнер не оборачивается и не смотрит на них. Оно и к лучшему, пришлось бы ещё следовать правилам хорошего тона и обмениваться парой неискренних любезностей. — Да, — подтверждает Фелония. — Он, кстати, настоятельно попросил посоветовать вам филе питона от шефа. Хоть и деликатес, но здесь действительно чудесно его готовят. В любом случае, не буду вас отвлекать. Завтра в течение дня попробую составить список, ребята, и сможем вскоре назначить встречу. С праздником и хорошего вечера. Она уходит и садится за столик, пока Давид пытается справиться с приступом смеха. — Что такое? — Одри снова удивляется. — Ничего важного, — отмахивается он, делая глоток вина. Допустим, Давид понял, что мистер Синнер вполне осведомлён о своей репутации в кругу адвокатов. Странно, но эта язвительность вновь приходится вовремя и успокаивает его волнение. Музыка затихает, и он оглядывается, чтобы увидеть, как музыкант поднимается с банкетки и удаляется к длинной барной стойке, где его поджидает крепкий афроамериканец с обилием пирсинга на лице. В последний момент пианист оборачивается и находит их столик болезненным, но острым взглядом. Есть в нём что-то знакомое…

••• ━───── • • ─────━ •••

— Ладно, быть может, не такой и идиот. Фурий оглядывается, выгибая бровь. Он не верит — ещё куда скептичнее меня, — и я не могу его в этом винить. Такова динамика между нами — чаще спорим по мелочам, зато совершенно солидарны в более глобальных вопросах. Это секрет успеха, если угодно. Часы, вложенные в карман брюк, принимаются вибрировать. Обратный отсчёт пошёл.

••• ━───── • • ─────━ •••

Звуки вокруг становятся совершенно не слышимыми. Время пришло. И почему-то именно сейчас никаких лишних ощущений нет. Тело совершенно свободно, кислород беспрепятственно поступает в лёгкие — будто абсолютно всё в мире готово к этому моменту. Такому чрезвычайно важному для них, такому ничего не значащему в масштабах мира. Её ладони в его руках, тёмно-карие глаза ловят пламя свечей радужками, светятся невыносимо ярко. Она всё понимает. Всегда была такой. Когда Давид достаёт коробочку с кольцом из кармана, Одри всё же удивляется. — Ты ведь не думала, что у меня настолько плохой вкус. — Я бы обрадовалась чему угодно и какой угодно стоимости, милый. — Кристально чистая, ангельская слеза чертит неровную линию на её щеке. — Дело только в том, что это ты. — Я ведь даже не задал вопрос, Ведьмочка. Одри снова смеётся — звук нежный, как звон колокольчика, как капли от таяния льда весной. — Знаешь, а мне даже нравится. Ведьмочка.

Три…

У Артура почти получилось всех обмануть. Ограбление, как же. Это было только для отвлечения внимания. Залог — это временное. А время так вообще слишком непостоянная единица. Когда-то давно она всё испортила. Обидела его. Сделала изгоем. Он и не надеялся, что когда-нибудь сможет отомстить. Даже не знал, что когда-нибудь её увидит снова. Вероятность такого была крайне мала. Что она окажется в этом городе, врачом в той же клинике, где и он лечился. Она стала ещё красивее. Сука. И теперь сидит, проблем не зная, перед этим хлыщом. Хлыщ — тот ещё мудак. Сам того не зная подписал подружке приговор — нужно тише разговаривать по телефону в коридорах. Ресторан открылся не так давно, и поток гостей не успел схлынуть. Хорошо, что пара сотен баксов, снятых со счёта, предоставляют допуск к практически любой информации. Металл в его руке ощущается тяжёлым. А решение, которое он принял давным-давно, — лёгким.

Два…

Обруч с огромного размера камнем холодит кожу, приятно сдавливая основание пальца. Давид улыбается, смотрит на неё, подносит ладонь к своим губам и целует костяшки. У неё всё сводит внутри. — За нас? — Он поднимает бокал свободной рукой, другой всё ещё сжимая её. Она хватает стекло за тонкую ножку, едва не выскальзывающую от влажности кожи. Подносит бокал к его. Звонкое «дзынь» оглушает, вырубая все остальные возможности видеть и чувствовать. Поэтому Одри пропускает чересчур громкое появление незваного гостя в тихом зале ресторана. Бокал остаётся нетронутым — точнее вино в нём. Давид пристально смотрит на это бездействие. И он всё понимает. Всегда был таким. Такой улыбки у него она ещё не видела. Столько счастья ещё никогда не наполняло воздух между ними. Этот момент ничего не способно испортить.

Один…

••• ━───── • • ─────━ •••

Я только что очнулся ото сна,

В котором нам с тобой пришлось попрощаться,

И я не знаю, что всё это значит…

Он сидит в кресле перед камином. Даже жар огня — родного, привычного, знакомого с самого рождения — не способен осушить океаны солёных слёз, застывших в его глазах. Боль от потери настоящая, реальная, живая. И такая сильная. Где-то в соседних комнатах снуют жители этого дома — бессмертные, неуязвимые. В отличие от неё. — И как тебе? Понравилось? В соседнее кресло садится Сомнус. Он же музыкант. И он же — случайный свидетель преступления, которого Давид видел в суде. Темперамент Давида и его невозможность заткнуться в нужный момент — самые главные его проблемы. Но сейчас их будто не существует. Он молчит. — Это лишь парочка из миллионов вероятностей, — голос Сомнуса завораживающий, жуткий, отвратительный; он режет шёлком, душит воздухом, избивает перьями. Давид молчит. А что он скажет? — Раз уж ты так противишься нашим приказам, я попрошу иначе, — со всей серьёзностью продолжает Сомнус; Давиду хочется схватить ладонями его чёртовы волосы и обмотать длинную шею. — Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, демон. И Давид слушается — переводит свой взгляд вправо. Там всё те же болезненно яркие глаза. Только в них нет и капли надменности — лишь инородная мягкость, только всепоглощающее понимание. — Вероятность — вещь неподконтрольная никому. Ты можешь полагаться на случайность и надеяться, что вам повезёт. Что каким-то невероятным образом нити мироздания сплетутся в необходимую картину. Но это всё, что ты можешь. Готов столкнуться с последствиями? — Я смогу спасти её. — А вот и нет. Более того, ты можешь поспособствовать смерти нашей чудесной звёздочки. Прямо как там. Совпадение ведь — ты мог отказаться от Артура и его дела, не помогать с освобождением из-под стражи, тогда Одри осталась бы жива. Или нет. — И это даже не звучит как попытка переспорить. Холодная правда. Факт. — Нет, ты не сможешь. В сохранении её жизни ты бессилен. — Но вероятность есть. А если ты уже сдался, это не мои проблемы. Он отпивает горький виски, который стал отвратительно тёплым. За секунду до того, как дверь в гостиную приоткрывается, слышится шелест хлопка крыльями. Сомнус ушёл. — Идём? Звук её голоса привычно помогает справиться и откинуть каждую из тревожных мыслей. Хотя бы на несколько часов. Давид поднимается, оставляет бокал на журнальном столике и оборачивается к двери. Одри улыбается, держит на сгибе руки пиджак. Глаза горят предвкушением свидания, и серьги-капли бликуют в такт. — Нашла в шкафу платье. — Она делает оборот вокруг, демонстрируя наряд. — Как тебе? Приближаясь к ней, он старается улыбаться как можно естественнее. Судя по отсутствию на её лице сомнений, у него недурно получается. Его рука скользит по кожаной бордовой ткани, останавливается на пояснице. — Оно прекрасно. Как и ты. — Я сомневалась, что тебе понравится, — признаётся она, прикусывая губу. — Но всё-таки решила, что вероя… Поцелуй заглушает это слово. Всё равно оно не имеет значения. Давид точно сможет её спасти. Плевать он хотел на эти вероятности.