Часть 3

      Я сидела на мягких подушках в покоях Валиде Султан в окружении других наложниц, словно яркие цветы, распустившиеся в оранжерее. Тонкие ароматы благовоний и сладких шербетов смешивались в воздухе, создавая дурманящую, почти сонную атмосферу. Грациозные танцовщицы плавно двигались под музыку, их шёлковые наряды взмывали и кружились, словно волны. Я улыбалась, наблюдая за их изящными движениями, но в глубине души ощущала лёгкое беспокойство. Моё сердце всегда было начеку в этом дворце, где улыбки могли скрывать интриги, а комплименты — отравленные стрелы.       Внезапно двери покоев тихо приоткрылись, и в комнату, словно тень, скользнул Сюмбюль-ага. Его движения были плавными и бесшумными, как у змеи. Его присутствие всегда вызывало тревогу — он был предвестником перемен, не всегда приятных. Сюмбюль-ага низко поклонился перед возвышением, на котором восседала Валиде Султан, и его глаза, обычно скрытые за полуприкрытыми веками, казались особенно внимательными.       — Моя госпожа, — раздался его голос, мягкий, но с металлическим оттенком, как всегда.       — Что такое, Сюмбюль? Что-то срочное? — спросила Валиде, слегка нахмурив брови. Она не любила, когда ее покой нарушали без веской причины.       — Валиде Султан, наш Повелитель велел позвать Шахине Хатун. Он хочет немедленно ее видеть, — произнес евнух, бросив на меня мимолетный осторожный взгляд, словно пытаясь оценить мою реакцию.       В животе тут же похолодело. Что опять случилось? Последний подобный приказ Повелителя закончился для меня долгим заточением в собственных покоях, где я чувствовала себя словно птица в золотой клетке.       — Зачем это? Что случилось, Сюмбюль-ага? — Валиде Султан, казалось, уловила мое волнение, ее взгляд стал более пронзительным.       — Мне неведомо, госпожа. Я лишь выполняю приказ Повелителя, — ответил Сюмбюль-ага, сохраняя свое обычное невозмутимое выражение лица.       — Что ж, раз султан, то нужно идти, — Валиде Султан едва заметно кивнула головой, словно неохотно давая свое разрешение.       Мои колени слегка дрожали, когда я поклонилась Валиде. Под ее пристальным взглядом я вышла из покоев, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, но внутри меня бушевал вихрь тревожных мыслей. Я медленно направилась к главному коридору, но каждый шаг давался мне с трудом, словно на моих ногах висели свинцовые гири.       — Шахине-хатун, наш султан приказал вам подняться в Башню Справедливости, — проговорил Сюмбюль-ага, его голос звучал холодно и отстранённо. Он призывно махнул рукой, указывая на выход из гарема.       — Ты ведь знаешь причину, не так ли, Сюмбюль-ага? Скажи мне! — мой голос звучал отчаянно. Я не понимала, зачем меня вызывают, и это незнание пугало меня больше всего.       Евнух не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска. Он лишь слегка ускорил шаг, словно показывая, что время не ждёт.       Пока мы шли по длинным коридорам, моё беспокойство нарастало. Мои ладони вспотели, и я невольно сжимала подол платья в комок. Сердце колотилось, как пойманная в клетку птица, а дыхание стало сбивчивым и поверхностным.       Поднявшись на башню, слуга подвел меня к окну, огражденному тяжелой решеткой, и встал рядом, словно страж, не дающий мне никуда деться. Я уже была здесь однажды, в день, когда Султан отправлялся во второй поход. Тогда, вместе со всей султанской семьей, мы смотрели, как на главных воротах вывешивают бунчуки.       Я подошла чуть ближе к окну и стала рассматривать площадь, открывшуюся моему взору. Несколько стражников, казалось, застыли на своих постах. Ибрагим-паша стоял на небольшом помосте, рядом с ним был Малкочоглу — его лицо было напряжено, как натянутая струна. Я не могла понять, что происходит, пока не увидела у фонтана грузного мужчину, одетого во всё чёрное, с закрытым лицом и длинной зловеще поблёскивающей саблей в руке.                                                                                «Палач!» — эта мысль пронзила меня ледяным кинжалом.                                                                    Неужели он приказал мне смотреть на чью-то казнь? У меня перехватило дыхание от ужаса. Как только эта мысль сформировалась в моем сознании, на горизонте появились двое стражников, которые тащили за руки бледного, исхудавшего мужчину. Он был босым, одетым в грязный халат, и его хриплые крики о невиновности эхом разносились по площади. Внутренний холод сковал меня, и кровь застыла в жилах. Я не могла отвести взгляд от происходящего, словно зачарованная злой магией.                                                              Когда его подвели к грубо обтёсанному пню и грубо усадили на колени, Ибрагим-паша, стоявший на помосте, разразился громкой, звенящей речью. Его голос, усиленный эхом площади, казался металлическим и беспощадным.                   — Пауло де Колье приговаривается к смертной казни через отрубание головы за совершённое преступление. Он пошёл против законов Аллаха, Корана, шариата и повелителя — султана Сулеймана Хана и посмел оскорбить его жену! — каждое слово Ибрагима было словно удар кнута, от которого всё внутри содрогалось.                                «Художник!» — это слово, словно удар грома, пронеслось в моей голове. Это был тот самый художник, который когда-то, словно по глупой прихоти, нарисовал мой портрет. Тот самый портрет, из-за которого разразился скандал и который был выставлен в доме посла, словно охотничий трофей. Я надеялась, что с этой грязной историей покончено, но, видимо, ошибалась. Теперь всё обернулось ужасной трагедией, и это событие, как змея, снова поползёт по гарему, принося новую пищу для сплетен и пересудов. В последнее время моё положение во дворце и так было шатким. Начиная с Валиде Султан, чьи глаза сверкали недобрым огнём, и заканчивая рабынями в ташлыке, которые смотрели на меня с презрительной ненавистью, — казалось, все винили меня в этой отвратительной ситуации. Я чувствовала себя так, будто на меня смотрят, будто я единственная, кто виноват во всём, что произошло.                                            Сердце бешено колотилось в моей груди, а дыхание перехватило, когда верхнюю часть тела художника грубо уложили на пень. Ибрагим-паша, словно зловещий дирижёр оркестра смерти, поднял руку. Миг! Его рука резко опустилась, и в тот же миг палач, сверкнув на солнце, опустил меч.              Я крепко зажмурила глаза, словно надеясь, что если не буду видеть, то этого и не случится. Я отвернулась от окна, чтобы не видеть этот кошмар. Все мое тело сковал холод, пальцы рук заледенели, в голове зазвенело, а дыхание и вовсе перехватило. Я чувствовала себя так, словно меня погрузили в ледяную воду, и все внутри окаменело.              Прошло несколько мучительных, тянущихся словно вечность, минут, прежде чем я смогла заставить себя снова открыть глаза. Мой взгляд невольно зацепился за фигуру у двери.              Сулейман стоял, словно высеченная из камня статуя, возле входа в башню. Его руки были гордо сложены за спиной, а взгляд был прикован ко мне. Он смотрел, словно наблюдатель, равнодушно созерцая спектакль, который сам и срежиссировал. В эту секунду я ощутила себя беспомощной куклой в руках жестокого кукольника. Мне даже не пришло в голову поклониться или отпустить глаза. Все мое тело охватила крупная дрожь, а глаза невольно наполнились слезами. Я, словно зачарованная, стояла и смотрела на него, ожидая дальнейших действий, не понимая, чего ожидать. Может, сейчас он прикажет спустить меня вниз и повторить судьбу художника, а может, призовет Сюмбюля-агу, чтобы тот задушил меня прямо здесь?              Но он ничего не сделал. Его лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым, словно маска, скрывающая его истинные мысли. Его холодные, как лёд, глаза окинули меня суровым, обжигающим взглядом, и, слегка прищурившись, он словно запечатлел меня в своей памяти навсегда. Затем он резко развернулся и, взмахнув полами своего алого кафтана, ушёл, оставив меня наедине со своими страхами.              Я не знала, сколько ещё простояла в этой комнате, словно оцепенев, может быть, минуту, а может быть, и целый час. Время потеряло для меня всякий смысл. Сюмбюль-ага, словно тень, возник из ниоткуда, аккуратно взял меня за руку и бесшумно повёл в сторону гарема. А я, словно безвольная кукла, послушно шла за ним, не в силах сопротивляться.              Когда я, словно привидение, вошла в покои Валиде Султан, то рефлекторно присела в поклоне, а затем замерла перед помостом, слыша невыносимый свист в ушах. Все вокруг словно расплывалось, а звуки искажались, как будто я находилась в подводном мире.              — Зачем Сулейман звал тебя? — голос матери наследника прозвучал холодно и отстраненно. Ее взгляд был пронзительным, а губы сжались в тонкую линию.              Я слушала ее, но не слышала. Мое тело словно окаменело, отказываясь двигаться.                                                                    — Шахине? — повторила Валиде, ее голос звучал настойчиво. Она ждала ответа. А я…       У меня помутилось в глазах, и мир вокруг меня начал вращаться. Я почувствовала, как предательски подогнулись колени, и я, словно безвольная марионетка, повалилась на бок. Затем меня поглотила густая, непроглядная темнота.