Любовь и кровь

Я задыхаюсь от этой любви, Чувствую тебя в самой своей крови. Жажду хотя бы одного прикосновения, Я так боюсь отказаться от тебя. Måneskin — Valentine Мужчина мчался так, будто его преследовали все черти преисподней. Впрочем, будь у него выбор, он предпочел бы настоящих чертей, потому что те… люди, что гнали его сейчас сквозь загаженные трущобы ночного гетто, будто обезумевшую от ужаса крысу, были хуже даже самых жестоких демонов ада. Мужчина и сам не чурался жестокости: именно она позволила ему добиться четвертого ранга в крупной группировке, заправлявшей Икэбукуро. Но монстры, следовавшие за ним по пятам этой морозной февральской ночью, были на совершенно ином уровне. Они не торопились. Вели его неспешно, загоняя в нужное им место, будто он был безмозглым скотом. Играли с ним, как хищники играют с обреченной добычей перед тем, как вонзить когти и зубы в мягкую плоть, отрывая от нее кровавые куски. Мужчина хорошо знал их. Вернее, он знал о них. Знал, что если тебя выбрали жертвой эти кровожадные гончие — пощады не будет. Спасения — не будет. Эти шестеро не были людьми, ведь им было чуждо все человеческое. Он знал это. Не видел их, но чувствовал их присутствие: эту уверенную, давящую, уничтожающую ауру запредельной силы. С ужасом, иглами прошивавшим каждую вену в его теле, мужчина видел свою судьбу в отблеске тусклого фонаря на поверхности кастета, поднесенного к губам для предвкушающего, извращенного поцелуя; слышал свой приговор в тихом мелодичном смехе, серебрянными колокольчиками вплетавшемся в стальной перезвон телескопической дубинки по покрытым ржавчиной сточным трубам. Он мог поклясться, что чувствовал на кончике языка обещание небытия в фантомном запахе крови, разливавшемся по стылому февральскому воздуху. Парализованный почти сверхъестественным ужасом, мужчина был уверен, что ему не мерещился металлический запах крови — такой же красной, как и ткань униформы, облегавшей тела этих обретших плоть исчадий ада. Неутомимые, не знающие пощады церберы методично и целенаправленно загоняли свою жертву, направляя ее по тому единственному, заранее подготовленному ими пути, ведущему к жестокому концу. Первобытная паника леденила кровь в скованных страхом сосудах запыхавшегося от долгого бега мужчины, потому что он понимал: сегодня именно он — их добыча. Они выбрали его, и это значило, что восход солнца он уже не увидит. Ведь он хорошо знал, что поводки этих лютых церберов держал в своих руках кровавый дьявол Йокогамы. Мужчина увидел его внезапно, не ожидая того, что так скоро достигнет своего финального пункта назначения. Едва дыша, выхаркивая легкие с каждым новым загнанным хрипом, облачками пара вылетавшим из его рта вместо выдохов, мужчина остановился посреди загаженного темного переулка, оканчивавшегося тусклым, невротично мигающим фонарем. Там, в этом круге боязливо дрожавшего света, стоял он: высеченный из жестокости и ненависти кровавый идол, ожидающий подготовленного для него жертвоприношения. Алый плащ будто вобрал в себя полыхающий кармин всей пролитой им крови — цвет его казался болезненно насыщенным на контрасте с белоснежными волосами, спадавшими на смуглое лицо, полностью закрывая спрятанные в тени глаза. Натужно дыша, давясь ледяным зимним воздухом, мужчина вглядывался в неподвижно стоявшего перед ним человека. Он никогда прежде не видел в лицо главу Поднебесья, но сейчас чувствовал каждой дрожащей клеточкой своего тела, что перед ним стоит именно он. Совсем молодой — почти мальчишка — слишком молодой для того парализующего страха, что кровавыми следами тянулся за подошвами его белых ботинок. Разве может быть так, что именно он — этот зарвавшийся смазливый молокосос — держит в страхе и повиновении всю криминальную фауну Йокогамы? Сомнение закралось в прогнившую душу мужчины, но не успело прорасти цепкими корнями в его разуме. Потому что человек перед ним поднял голову. И мужчина понял сразу и безоговорочно, почему этот мальчишка внушал такой смертельный ужас всем, кто пересекался с ним. В его глазах, насыщенно-фиолетовых, с нездорово суженными зрачками — зияла ледяная тьма смертоносной черной дыры, засасывающей в себя весь свет, все надежды на спасение, саму жизнь. Изана Курокава стоял в круге лихорадочно мигающего света от неисправного фонаря — расслабленный, с обманчиво скучающим выражением на застывшем, непроницаемом лице. Его руки лениво покоились в карманах красного плаща: всем своим видом он дерзко показывал, что не считает стоящего напротив мужчину достойной его внимания угрозой. Медленным, едва ли не сонным движением он по-кошачьи склонил голову к плечу — белоснежные пряди волос свесились на его лоб, а длинная серьга в виде карты Ханафуда невесомо мазнула по красной ткани плаща. Эти ужасные неживые глаза, в глубине которых тускло тлели угли чего-то страшного, первобытного, безумного — хищно сузились, пригвождая мужчину к месту остро заточенным взглядом. — Ты заставил меня ждать, Йори Кинато, — тягуче, вязко промурлыкал Изана, расчетливо используя доведенный до совершенства, особенный тон голоса, который заставлял все тонкие волоски вставать дыбом над чужой кожей, а по позвоночникам прогонял волны болезненных мурашек. Он хорошо знал силу воздействия этого тона на других людей: давно уже сделал даже собственный голос еще одним эффективным оружием в своем арсенале. — А я, знаешь ли, очень нетерпеливый человек. Йори Кинато, все еще загнанно хватавший ртом стеклянный от холода воздух, сделал шаг назад, не отводя от Изаны настороженного взгляда, в котором беспокойными волнами плескалась нарастающая паника. — Какого черта происходит, Курокава? — прохрипел он срывающимся сдавленным голосом. — Что тебе от меня нужно? Жалкий отброс, он ведь даже не понимал, почему он здесь. Не понимал, почему верхушка Поднебесья гнала его через весь город, по приказу своего вожака ведя в этот уединенный темный переулок, будто скотину на убой. Или осужденного — на эшафот. — А ты не знаешь? — вкрадчиво-сладким голосом протянул Изана, цепко следя острым взглядом за любыми, даже самыми микроскопическими движениями стоявшего перед ним ничтожного ублюдка. Это подобие разговора, похоже, вселило в Кинато ложные надежды на то, что Изана выпустит его отсюда. На то, что у него есть шанс встретить новый день целым. Просто: встретить новый день. Изана упивался его наивным заблуждением. Специально подпитывал его — чтобы после пировать на ужасе осознания в глубине чужих радужек. Пил глазами это новое, теперь уже почти дерзкое выражение на лице своей жертвы. Сукин сын, должно быть, возомнил себя бессмертным. Уверился в том, что его казнь отменяется, откладывается, ошибочно приняв продуманное, расчетливое бездействие Изаны за милосердие. Ми-ло-сер-ди-е. Она любила это слово, сделала его девизом своей жизни и главным законом своего мира. В мире Изаны милосердию не было места. — Да откуда мне знать, щенок? — запальчиво гаркнул Кинато, окончательно убедив себя в том, что и в этот раз сможет выйти сухим из воды. Изане нравилась его смешная самоуверенность. Тем приятнее будет показать ему, как сильно он заблуждался. — Хм-м… А ты подумай, — проворковал Изана подчеркнуто дружелюбным голосом, пугающе не вязавшимся с беснующейся тьмой в его остекленевших глазах. — Я подожду. На это моего терпения хватит. Кинато сделал шаг к нему. Увидев, что противник не двигается, осмелел и подступил еще ближе. Эту новую решимость в его тусклых глазах с желтоватыми белками Изана увидел слишком отчетливо: решимость — и веру в то, что жалкий выродок, вроде него, сможет одержать верх над самопровозглашенным королем Йокогамы. И тем не менее, Изана не шевелился — спокойно наблюдал за тем, как приближается к нему это ничтожество, как искажается его обрюзгшая рожа отвратительным азартом, предвкушением своей победы. Хищная улыбка мимолетно тронула губы Изаны за миг до того, как кулак Йори Кинато столкнулся с его лицом — голова дернулась вбок от удара, нижняя губа лопнула, проливая кровь на подбородок. Этот ублюдок не смог даже ударить его как следует, а ведь Изана надеялся болью еще больше подпитать ярость нетерпеливо рычащего внутри него зверя, жаждущего чужой крови. Ничтожество, вроде этой возомнившей себя мужчиной твари, с успехом могло избивать только женщин. Кинато отскочил от него, поднимая руки: он ожидал ответного удара, ожидал агрессии и заранее подготовил блок. Но Изана продолжал стоять неподвижно. Он знал, как сильно нервирует и озадачивает его тактика этого безмозглого отброса, так смешно поверившего в себя. Лениво подняв голову, Изана одним плавным движением стряхнул упавшие на глаза волосы. Медленно лизнул разбитую губу, пробуя на вкус свою кровь. Его глаза застыли, вперив в растерянного мужчину перед ним тяжелый взгляд, острый, будто смертельно заточенный клинок. Изана неспешно вынул руки из карманов. Йори Кинато вздрогнул даже от этого безобидного движения, меняясь в лице — неожиданно побелевшем. — Ее ты бил так же? — прошептал Изана, но его шепот в этой морозной тишине февральской ночи внезапно прозвучал куда более оглушительным, чем любые крики и угрозы. — О чем ты… — заикнулся Кинато, но закончить свой вопрос уже не успел. Нога Изаны взметнулась в воздух с пугающей скоростью, чтобы уже через миг столкнуться с виском ослабившего внимание мужчины. Кинато с глухим хрипом рухнул на асфальт, покрытый едва взявшимися коркой льда вонючими лужами. Сделал жалкую попытку подняться, — но не смог: Изана уже оседлал его, обездвиживая коленями руки и пригвождая его к асфальту весом своего тела. Схватив мужчину за жидкие волосы, Изана потянул, вынуждая его заскулить от боли и послушно поднять голову. — Расскажи, как это было? — все тем же свистящим, пугающим шепотом потребовал он. В расширенных зрачках Кинато он почти мог различить свое отражение: дикое, необузданное, страшное. — Ты шел за ней от самой больницы, не так ли? — Я не понима… — попытался сдавленно провыть Кинато, но Изана выбил из его глотки весь воздух, с силой приложив головой об асфальт. — Раз ты не хочешь говорить, тогда расскажу я. Окей? — Он оскалился, обнажая зубы. Знал, что походил в этот момент на лютого, разъяренного зверя — видел этот почти первобытный ужас в глазах Кинато и смаковал его. — Ты знал, кто ее брат? Ее отец? Именно поэтому следил за ней, в надежде, что при ней будет достаточно денег, чтобы обогатить тебя на ближайший жалкий месяц? Осознание в слегка косящих от удара глазах Кинато быстро смешивалось с ужасом, разбавленным непониманием. — Так это из-за нее, из-за той девки? — проскулил он, изнемогая от боли и страха. — Да какое дело тебе до этой маленькой потаскуш… Кулак Изаны вогнал грязные слова назад в его глотку, обдирая костяшки о кривые зубы мужчины. Кинато завыл от боли, но быстро заткнулся, испугавшись адского пламени, пожаром разгоравшегося в фиолетовых глазах удерживавшего его дьявола. — Ты шел за ней до самого парка. — Окровавленные пальцы Изаны вновь собрались в тугой кулак и понеслись вниз, с влажным, тошнотворным хрустом врезались в нос Кинато. Хлынула кровь, потекла в рот мужчины, заглушая новый вой, брызнула алой росой на лицо Изаны. — На безлюдной аллее ты нагнал ее и схватил. — Новый удар, на сей раз в скулу, задевая глаз. — Попытался отобрать у нее сумку. — Изана вновь ухватил свою жертву за волосы и с силой приложил его голову об асфальт, следом тут же пробивая кулаком уже покрытый кровоподтеками висок. — Вот только она сопротивлялась. Держалась за свою дурацкую, ебучую сумку, которую так не хотела тебе отдавать. Потому что она всегда была такой пиздецки упрямой — упрямой и слишком гордой, до такой степени, что когда-то должна была пострадать от этого. Изана надеялся, что она избежит подобной участи, но все же он слишком хорошо ее знал. Гордость дороже жизни — она всегда была такой, даже с ним. В первую очередь с ним. Ведь именно эти ее дурацкие упрямство и гордость не дали ей попросить его о помощи полтора года назад, когда ее едва не изнасиловали в загаженном переулке. Она вечно пыталась искать хорошее в людях. Пыталась искать хорошее в нем. Не попросила его о помощи тогда, веря, что он сам выберет помочь ей. И он выбрал, конечно же — он выбрал, разве мог он поступить иначе, когда дело касалось ее? Вот только она всегда забывала, насколько прогнил окружающий ее мир. Изана пытался ей это показать — на своем примере, в основном. Не получилось. Она по-прежнему жила в этом прогнившем мире по своим законам и правилам, которые совершенно ее не защищали, наоборот: лишь подвергали опасности. Ведь в ее чертовой сумке, которую она так рьяно защищала от напавшего на нее грабителя, скорее всего даже не было ничего ценного — настолько ценного, чтобы рисковать своей жизнью ради этого. Но в этом была вся она. Перестала бы быть собой в тот же миг, когда прекратила бы бороться за то, что было ей дорого — даже если это не имело никакой ценности. И это тоже он выяснил о ней на своем примере. Потому что она так упрямо боролась за него, не понимая, что он того не стоит. Кровь закипала в венах Изаны бурлящей лавой от одной лишь мысли, что этот ублюдок посмел коснуться ее. Посмел поднять на нее руку. Он зарычал, вновь занося измазанный чужой и его собственной кровью кулак. — Она не отдавала чертову сумку, и поэтому ты избил ее. Ты бил ее, бил, и продолжал бить, даже когда она уже упала на землю. Не так ли, сука? Теперь ты все вспомнил? Кинато не отвечал ему. Лицо его давно уже превратилось в кровавую кашу, разорванные губы ошметками облепляли измазанные красным зубы, нос почти сравнялся со щеками — кровь похабно чавкала и пузырилась с каждым новым ударом. Изана бил это расквашенное месиво снова и снова, отдавшись безумию, что прорвало дамбу его самоконтроля — и выло, бесновалось, все еще голодное до крови, все еще требующее отобрать у этого ублюдка его гнилую жизнь, всю, до последней капли. Его костяшки были разодраны до живого мяса, но Изана не останавливался. Зрение затянуло багровой пеленой, а неутолимая жажда насилия бесновалась в нем осатанелым демоном. Какая-то темная, первобытная часть его существа, в которой хранилась эфемерная память об огромных кострах под открытым небом, диких плясках, звериных шкурах и враждебности неизведанного мира, с угрюмой торжественностью чтила закон крови, пролитой в отместку за женщину, что принадлежала ему. — Изана, — будто через плотный слой воды донесся до него смутно знакомый голос, который он все никак не мог узнать, полностью утонув в затопившем его кровавом море. — Этого достаточно. — Но он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Кулак его вновь поднялся, прицеливаясь для удара, который, скорее всего, стал бы последним для лежащего под ним человека. Но этот раздражающий голос, зудящий, будто надоедливая пчела над ухом, отчеканил тяжелое: — Она бы не простила тебе этого. Слова были едва различимыми — и, тем не менее, все равно занозами впились в барабанные перепонки, иглами просочились в помутившееся сознание. Обагренный кровью кулак неуверенно завис в воздухе. В этот момент Изана почти ненавидел его. Какуче. Ведь это именно он говорил с ним сейчас: теперь его голос вновь обрел ту форму и тональность, что позволила исказившемуся сознанию Изаны наконец-то узнать его. Какуче всегда был единственным хранителем его уязвимых точек, но именно поэтому он и был тем, кто мог больнее всего на них надавить. И сейчас он без зазрения совести пользовался этим своим преимуществом, зная, что его слова достигнут цели, пробьются через кровавый заслон ярости, окруживший сознание его хозяина. Потому что она действительно его не простила бы. И еще потому, что свой первый раз в лишении своей оскверненной души этой хрупкой, поруганной невинности Изана хранил для другого человека — для него, для того, чью жизнь он хотел забрать самостоятельно и сделать ее своим первородным грехом. Когда придет время. С трудом переводя сбившееся дыхание, Изана, покачиваясь, поднялся на нетвердые ноги. Ловя ртом морозный воздух, он смотрел на кровавое мясо, гнившее теперь на том месте, где полагалось быть лицу ублюдка, посмевшего навредить ей. Ведь Кинато на самом деле почти отобрал ее у него — навсегда. Зрение прояснялось все больше, но разум заполнял вязкий туман. — Уберите тут, — хрипло приказал Изана чужим, скрипящим голосом. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать: они стоят здесь, позади него, будто голодные псы, выжидающие, когда смогут отгрызть кровавый кусок от кормящей их руки — рассредоточились и слились с тенями этого переулка, ставшего свидетелем настоящей тьмы. На Какуче он не смотрел — Изана не хотел видеть выражение его лица сейчас. — А я бы добил уебка, — запальчиво вбросил из тени сиплый голос. — Ебальник завали, Шион, — тут же прикрикнул на него Какуче. — Если бы Изана убил Кинато, его банда объявила бы нам войну. — Можно подумать, они ее нам не объявят после такого, — обиженно буркнул Мадараме, рассеянно поглаживая мозолистыми пальцами надетый на костяшки кастет. Возможные проблемы с бандой Кинато мало заботили Изану. Поднебесье сотрет их в порошок, если он того пожелает. К тому же он знал, что Какуче остановил его вовсе не потому, что опасался проблем с бандой из Икэбукуро. Он просто не хотел, чтобы Изана убивал. Хитто не моргнув глазом смотрел на любую жестокость и насилие, в которых его хозяин, все еще остававшийся ему другом, достиг небывалого мастерства, но он сделал бы все, чтобы не дать Изане повесить на себя убийство. Придет день, когда Хитто не останется ничего, кроме как смотреть на то, как его друг окончательно погрузится в созданную им самим тьму. Придет день… но не сегодня. — Четко сработал, босс, — похвалил Риндо Хайтани, подходя к нему и оценивающе приглядываясь сквозь круглые очки к окровавленному месиву на месте лица отрубившегося Йори Кинато. — Ему все кости в черепушке нужно будет по кусочкам собирать. — Придется закинуть гниду в больничку, — сладким голосом пропел старший Хайтани. Ран неторопливо подошел к брату и оперся локтем на его плечо, изящным движением накручивая одну из косичек на телескопическую дубинку. Со скучающим видом разглядывая свои девственно-чистые, белые перчатки, он как бы между прочим поинтересовался: — Так и не расскажешь нам, из-за чего весь переполох? В чем этот несчастный сукин сын провинился? Изана перешагнул через лежащего на земле Кинато и молча развернулся спиной к обоим братьям. Не удостоив Хайтани ответом, он двинулся к выходу из переулка, чеканя каждый грузный шаг. Тело отяжелело, налившись тянувшим к земле свинцом: адреналин испарялся из еще минуту назад кипевшей крови, оставляя ее холодной и вязкой, будто застывающий кисель. Краем глаза Изана заметил стоявших в тени Муто и Мочидзуки — они ни разу не обозначили свое присутствие и почти не участвовали в этом кровавом забеге. Просто наблюдали за ним, оценивающе и настороженно. Плевать на них. Сейчас у Изаны на уме было совсем другое. Он чувствовал себя старым. Изношенным. Как никогда отчетливо ощущал голодную дыру внутри своего существа, бывшую его черным, мертвым центром. Он чрезмерно поддался эмоциям и завтра будет ненавидеть себя за это, но сегодня… Только сегодня он собирался простить себе эту слабость. — Изана, — тихо окликнул его стоящий сзади Какуче. — Ты же не собираешься идти туда сейчас? Проницательный сукин сын, все-то он понимает. Вот только он не имел права голоса в этом вопросе. Остановившись, Изана помедлил пару секунд, а затем повернул голову — едва-едва, лишь намек на движение. — Знай свое место, Какуче, — с опасным предупреждением в голосе обронил Изана через плечо, так и не повернувшись к нему, а затем возобновил движение. Каждый шаг уносил его прочь от искупанного в крови переулка. И приближал к неминуемому разрушению. Но сегодня, и только сегодня Изана готов был разрушить себя из-за нее в последний раз. *** Проникнуть в больницу незамеченным было совсем не сложно: Изане не составило труда заплатить жадному до наживы медбрату, чтобы тот провел его через вход для персонала и увел из отделения ночных медсестер под выдуманным предлогом. Нет, попасть в больницу было вовсе не сложно. Зайти в ее палату — вот, что оказалось самым сложным из всего, чем он занимался за последний год, а занимался Изана множеством очень непростых вещей. Но переступить порог сейчас казалось ему почти невыполнимой задачей. И поэтому он стоял перед слегка приоткрытой дверью, слушая свое сердце, которое так размеренно отсчитывало удары еще полчаса назад, когда он избивал до полусмерти другого человека, — но сейчас готово было лопнуть ко всем чертям, разгоняясь до пугающих скоростей в ставшей слишком тесной грудной клетке. Изана не видел ее без малого полтора года. Семнадцать ебучих месяцев. Все это время он малодушно убеждал себя в том, что поступил правильно, оставив ее в покое. Заставил себя поверить, что если уйдет из ее жизни, — то жизнь эта станет для нее более безопасной. И вот к чему это привело. Он уже в десятый раз пробегал глазами по строчкам диагнозов, расписанных в информационном листе на двери ее палаты. Черепно-мозговая травма, переломы ребер и ключицы, множественные внутренние гематомы и кровоизлияния. Поверхностная кома. Она не приходила в сознание с момента нападения — вот уже три дня. Изана так крепко стиснул зубы, что почти почувствовал, как стирается на них зубная эмаль от этого яростного давления. Его пальцы болезненно сжались на стеблях цветов, которые он принес ей: декоративных мини-подсолнухов, в поисках которых посреди зимы заставил буквально сбиться с ног всех шестерок Поднебесья. Боль, которую должна была испытывать она, грызла каждый сантиметр его тела, ощущалась, как своя собственная. Если бы только он мог забрать всю эту боль себе — полностью, без остатка. Что было бы, останься он тогда? Что было бы, сделай он ее своей королевой для всех этих жестоких и опасных отбросов, которыми правил? Неприкосновенной. Изменило бы это хоть что-то? Уберегло бы ее? Осталась бы она с ним? Вот вопрос, который он на самом деле должен был себе задать. Изана знал, что ей нельзя было находиться рядом с ним. Не желал осквернять ее своей грязью и кровью, лившейся реками вокруг него. Ведь даже сюда он пришел, не обеспокоившись своим внешним видом: все еще покрытый пóтом и чужой кровью, измазавшей его руки, одежду, лицо. Он испачкал этой кровью даже принесенные цветы. Но это было, пожалуй, вполне символично — ведь именно подсолнухи были свидетелями самого страшного его падения полтора года назад, смертоносного внутреннего катаклизма, о котором не знал никто, кроме него. И нее, возможно, тоже. Усилием воли заставив себя расслабить сжавшиеся на цветах пальцы, Изана еще раз — последний — скользнул взглядом по строчкам диагнозов, которые будут с этих пор преследовать его неотрывно, въевшись в саму подкорку страшным напоминанием. От одной мысли о том, сколько боли и вреда причинил ей ублюдок Кинато, Изану подмывало вернуться в ту вонючую подворотню и закончить начатое. Действительно стать убийцей: карающим Возмездием, а не прóклятым Каином, в которого он превратится, когда придет момент для встречи с ним. Времени было не так уж много, он больше не мог позволять себе медлить. С глубоким вдохом, беспомощно застрявшим где-то в глотке, Изана толкнул дверь и сделал этот такой тяжелый шаг за порог. Замер. Перестал дышать. Все его существо наполнилось двумя противоборствующими эмоциями: запрещенной, недозволенной радостью от того, что вновь видел ее перед глазами — настоящую, а не плод своих ночных видений, — и ужасом, лютой яростью от того, в каком она была состоянии по вине ублюдка, слишком легко отделавшегося раскрошенным в труху черепом. Она вся была опутана трубками, тянувшимися к ее телу от нависших над нею капельниц. Просторная больничная рубаха не скрывала обилие бинтов, а там, где была видна открытая кожа — расцветали багровые ликорисы кровоподтеков. На ее лбу белела повязка, скрывавшая темные волосы. Под закрытыми глазами налились почти черные мешки, переходящие в синяки на ее висках. Разбитые губы слегка приоткрыты — наверное, если бы он склонился к ней, то смог бы почувствовать на коже ее слабое дыхание. Изана смотрел на нее, неотрывно, с болезненным трепетом. Впитывал глазами каждую черточку лица — такого знакомого и нужного, оскверненного сейчас этой сине-красной росписью гематом и свежих ссадин. Он смотрел на нее и вспоминал, как она улыбалась — для него. Вспоминал, как она злилась — на него. Но больше всего воспоминаний в его памяти сохранилось о том, как она плакала. Из-за него. Всегда — из-за него. Его выбор тогда, полтора года назад, был правильным. Изана знал это. Вот только от этого знания не становилось менее больно. И сейчас он мог лишь смотреть на нее: издалека, из тени, не имея права на место в ее жизни. Лишив себя этого места собственными руками. Все, что ему оставалось — смотреть на нее, не смея прикоснуться. Но Изана готов был взять даже это. Пускай это были всего несколько коротких минут подле нее — он не попросил бы большего. На столике у кровати примостилась ваза с цветами. Сама ваза простенькая, а вот букет явно дорогой, собранный на заказ из изысканных белых роз, обернутых качественной крафтовой бумагой. Должно быть, ее драгоценный братец расстарался, потряс своим бездонным карманом. Цветы были не от возможного ухажера: Изана знал, что она не состоит сейчас в отношениях. В Токио у него было достаточно «глаз», время от времени тайно докладывавших ему о происходящем с ней. Изана презирал себя за то, что никак не мог отпустить ее, избавить от своего молчаливого наблюдения, но и перестать это делать тоже не находил в себе сил. Небрежным жестом вынув дорогой букет из вазы, он с презрением швырнул его в мусорное ведро и поставил на его место принесенные подсолнухи. Поймет ли она? Изана сильно рисковал, принеся для нее цветы, которые имели особое значение для них обоих. Но в этом был весь он: оставить ей подсказку, использовав цветы, которые им обоим напоминали не о приятных и счастливых событиях, а о принесших боль и вспоровших душу. Минуты агонизировали, истекали слишком быстро, отсчитывая оставшееся ему время рядом с ней. Почти физически ощущая мучительное, испепеляющее жжение в груди, Изана подошел вплотную к больничной кровати и замер, болезненно вглядываясь в ее бледное, избитое лицо. Ее темные ресницы невесомым веером опоясывали прочерченные голубыми сосудами веки — неподвижные, застывшие. У спящего человека всегда можно было разглядеть движение глазных яблок под закрытыми веками, трепет опущенных ресниц. И это только лишний раз цементировало пугающую правду: она не спала. В груди все покрывалось коркой арктического льда от мысли, что она может не проснуться. Поддавшись неконтролируемому, импульсивному порыву, Изана протянул руку, желая осторожно коснуться ее лица, нуждаясь в этом прикосновении кожи к коже, ощущая это почти невыносимой, первобытной потребностью. Но, стоило ему протянуть руку, как взгляд упал на его ладонь. Костяшки, разбитые до мяса в процессе так и не доведенной до конца казни напавшего на нее ублюдка. Испачканные чужой и его собственной кровью пальцы. Покрытая засохшими пятнами крови рука зависла в воздухе, слегка подрагивая. В горле пересохло, а через миг гортань сдавило болезненным спазмом. Он не мог. Не мог касаться ее обмытыми в крови руками, обожженными клеймом насилия и жестокости. Они были слишком грязными — его руки. А она оставалась слишком чистой. И он не имел права осквернить своим прикосновением эту чистоту, ради сохранения которой безжалостно вырезал себя из ее жизни. Поэтому Изана лишь медленно очертил кончиками пальцев воздух по контуру ее лица, сохраняя это мучительное расстояние, не касаясь кожи. Под подушечками пальцев свербело, зудело издевательское обещание прикосновения, которому он не позволил случиться. Изана убрал руку, собрал пальцы в тугой кулак, ощущая, как впиваются в ладонь ногти. Затем медленно, очень осторожно наклонился к ее лицу, ниже, и еще ниже — пока его щека едва не коснулась ее щеки. Его волосы скользнули по бинтам на ее виске. От нее всегда пахло лекарствами — запах будто впитался в поры ее кожи, становясь неотъемлемой частью ее, как и выбранная, с боем вырванная у судьбы профессия. Призвание. Она всегда называла свой выбор призванием, не так ли? У него тоже было призвание в этой жизни. Он нес разрушение всем, кто рисковал приблизиться к нему, а самому себе — в первую очередь. Оставить ее тогда действительно было правильным решением. Изана ушел, не позволив ей попрощаться с ним полтора года назад, однако сейчас его мучительное, эгоистичное желание вырвалось из его рта хриплым шепотом в самое ее ухо: — Вернись, принцесса. Ты должна вернуться, слышишь? Без тебя у этого мира нет шансов, — и затем, с трепетом, будто секретное заклинание, он прошептал ее имя, которое запрещал себе произносить даже мысленно все это время: — Мичиру. Она любила, когда он называл ее по имени. Раздался стук в дверь: два быстрых — пауза — и еще три. Условный сигнал от медбрата, которому он дал взятку: время истекло, пора уходить. Чувствуя сопротивление в каждом мускуле, Изана медленно выпрямился. В последний раз огладил взглядом ее отрешенное лицо, вырезая в памяти каждую черточку. Несколько минут назад, стоя перед дверью палаты, он думал, что самое сложное — войти внутрь. Он ошибался. Самое сложное — заставить себя уйти от нее. Не прощаясь — снова. Во рту растекся металлический привкус крови: Изана даже не заметил, что прокусил и без того разбитую губу, пытаясь справиться с вышедшими из-под контроля эмоциями. Но время для эмоций и слабости истекло — он больше не имел на них права. Резко развернувшись, Изана стремительно прошел к двери и вышел из палаты, ни разу не обернувшись. Первый, слабый трепет ресниц лежавшей на кровати девушки он уже не увидел. *** Ей снился прекрасный сон. В этом сне не было ярких красок и сказочных видений, — но в нем был голос. Его голос. И он звал ее. Он позвал ее по имени, будто знал, что если произнесет его — то сделает его звучание спасительным маяком, освещавшим для нее путь из зябкой тьмы и тумана, в котором она блуждала, потеряв себя. Должно было быть больно: после всего случившегося все тело просто обязано было превратиться в пылающий сгусток агонии. Но боли не было, а значит, ее так накачали обезболивающим, что она не почувствовала бы, даже отруби ей кто-нибудь ногу сейчас. Мысли окутывал вязкий туман, но Мичиру помнила, что с ней случилось, пусть и очень смутно. Она то возвращалась в сознание, то уплывала назад в липкий кисель беспамятства. Каждый раз, когда она пыталась открыть глаза, видела лишь расплывчатые лица суетящихся над ней врачей и медсестер, ее коллег: они меняли растворы в капельницах, щелкали пальцами перед ее глазами, вызывая раздражение и желание зажмуриться, но Мичиру знала, что они просто хотят определить уровень ее осознанности. С каждым новым разом просыпаться становилось все легче. Сейчас, окончательно придя в себя, Мичиру не стала открывать глаза. Хотела просто полежать хотя бы пару минут наедине с собой, пытаясь разложить по полочкам хаотичные воспоминания. Она помнила, что на нее напали в парке. Мужчина хотел отобрать ее сумку. Она всеми силами пыталась удержать ее, потому что внутри было нечто слишком ценное для нее, незаменимое, нечто, чего она просто не могла лишиться. Должна была сохранить — любой ценой. Похоже, для нее все закончилось плачевно: судя по тому, что она в больнице и почти не чувствует свое тело из-за обилия болеутоляющих. И этот сон… Насколько же безнадежной она была, если даже на пороге небытия ее сознание выбрало именно его той единственной причиной, которая могла заставила ее продолжать бороться? Впрочем… какая разница. Даже если тем, что помогло ей вернуться, была всего лишь бредовая галлюцинация — она сделала свое дело. Большего и не требовалось. Собрав наконец достаточно сил, Мичиру медленно, на пробу разлепила налившиеся свинцовой тяжестью веки. Перед глазами все плыло и двоилось, зрение застилали противно мельтешащие черные мошки. Пытаясь заземлить себя, вернуть ощущение собственного тела, чтобы перестать чувствовать себя бесплотным духом, Мичиру несколько раз моргнула, с силой смыкая веки. — Мичиру? Знакомый с детства голос толкнулся в барабанные перепонки, прорезая себе путь через глушащий все звуки шум крови. Над ней возникло смазанное лицо, в котором Мичиру сейчас могла различить лишь пятна, обозначающие глаза и рот, но даже так она узнала его. — М… — попробовала позвать она, но голос отказал: горло пересохло, вызывая болезненную резь, а язык отказывался шевелиться, распластавшись пыльным, иссушенным булыжником во рту. — Боги мои, Мичиру, что-то болит? Надо позвать врача? Я сейчас… — Не мельтеши, Мако, — оборвал испуганный лепет ее брата другой родной голос. — Ей просто нужна вода. Не паникуй, все в порядке. Она несколько дней пролежала в отключке, дай ей время очухаться. Через миг пересохших губ Мичиру коснулась мягкая трубка, и она жадно потянула из нее чистую воду, в наслаждении прикрывая глаза. — Не торопись, Ми, потихоньку. Вот так, — успокаивающе приговаривала девушка, и Мичиру с трудом заставила себя послушаться. Понемногу вода утоляла эту мучительную жажду, и к тому моменту, когда трубку с живительной влагой отвели от ее губ, Мичиру уже чувствовала себя намного лучше. Контуры цветных пятен возле ее кровати все больше принимали свою настоящую форму, становились четче, пока наконец не превратились окончательно в ее брата и лучшую подругу. — Ты как, тюлька? — взволнованно спросил Макото, наклоняясь к ней. Круглые очки сидели криво на его переносице: у него с детства была дурная привычка нервно дергать их, когда сильно переживал. Мичиру хотела ободряюще улыбнуться ему, но смогла лишь неопределенно дернуть уголками губ. — Херово, — честно прохрипела она, не с первой попытки сумев растормошить забывшие свое назначение голосовые связки. — Не сомневаюсь, — ворчливо буркнула Кируко, но ладонь Мичиру взяла в свои руки очень бережно, осторожно поглаживая пальцем кожу вокруг приклеенной медицинским скотчем иглы капельницы. — Ты нас до усрачки напугала, подруга. Помнишь, что с тобой случилось? — Смутно, — просипела Мичиру, сонно моргая. Прикосновение Кируко было теплым и успокаивающим. Ей очень хотелось сжать ее пальцы в ответ, но тело еще слишком плохо слушалось. — На меня напал мужчина в парке. Хотел… хотел украсть мою сумку. — Эта чертова сумка! — неожиданно взорвался Макото, весь покраснев. Мичиру с открытым ртом уставилась на него, растерянно моргая. Глаза брата подозрительно блестели, и он раздраженно сорвал с переносицы очки, чтобы досадливо протереть их стиснутыми в кулак пальцами, с силой надавливая на веки. Кируко укоризненно толкнула его локтем, но Макото уже и сам неловко поник, смущенный своей эмоциональной вспышкой. — Прости, — прошептал он. — Просто того урода спугнули свидетели: так и выяснилось, что ты до последнего держалась за эту проклятую сумку, потому он и так сильно… — Макото сглотнул, на миг побледнев, и скользнул мрачным взглядом по бинтам и синякам, покрывавшим тело его сестры. Мичиру поджала разбитые губы, осторожно коснулась языком рассечения на нижней. Она помнила это на удивление хорошо: как тот мужчина схватился за сумку, тянул ее на себя, пытаясь вырвать из ее рук. А она вцепилась в нее изо всех сил, потому что просто не могла позволить отобрать ее. — Где она? Моя сумка? — спросила Мичиру, переводя взгляд с расстроенного брата на притихшую подругу. — Да здесь же, в палате. Лежит вместе с твоими вещами. Полиция почти сразу ее нам отдала, — цокнул языком Макото. Смерил сестру хмурым взглядом и прошептал раздосадованно: — Почему ты просто не отдала ее, Мичиру? Она отвела глаза, опуская взгляд на свои руки. Как же много синяков и бинтов, но, по крайней мере, нет гипса — значит, кости не сломаны. Это обнадеживало — ведь руки были ее главным и самым важным инструментом в операционной. — Я не… Там было кое-что ценное для меня, — уклончиво отозвалась Мичиру. — Да что может быть ценнее твоей жизни и здоровья? — не выдержала Кируко. — Это личное, — сдержанно проговорила Мичиру. Слишком личное — настолько, что она не могла рассказать об этом ни брату, ни подруге. В потайном кармане ее сумки хранилась фотография, о которой Макото и Кируко не должны были узнать. На этом фото широкой, светлой улыбкой заразительно сверкал светловолосый смуглый мальчик с пронзительно-фиолетовыми глазами. Эта улыбка освещала собой фотографию, стирала горечь от видневшейся позади мальчика таблички на стене здания, равнодушно сообщавшей безликое название детского приюта. Мичиру никогда не видела у него такой улыбки. Когда она познакомилась с ним, он давно уже разучился улыбаться вот так: наивно, бесхитростно, искренне. Эту фотографию она выпросила у тетушки Акимару и сохранила у себя. Зачем — и сама не знала. Она просто хотела… хотела сберечь хоть какую-то ниточку, связывавшую ее с ним, каким бы глупым и неправильным ни было это желание. И поэтому Мичиру не могла отдать сумку. Она просто не могла потерять последнюю память о нем. — Ох, Ми, серьезно, ты меня убиваешь, — простонала Кируко и устало потерла ладонью лоб. — Пожалуйста, перестань быть такой безрассудной. — Да, и еще… — начал было Макото, но осекся, с неодобрением уставившись куда-то в сторону. — Что за дела? Откуда здесь эти цветы, и почему наш с Киру букет валяется в мусорном ведре? Мичиру с трудом повернула голову — шея отозвалась протестующим скрипом — и замерла, вперившись взглядом в стоявший на тумбочке букет. Подсолнухи. Сердце кувыркнулось в груди, болезненно толкнувшись в сломанные ребра. Там стояли подсолнухи. Маленькие, изящные — мало похожие на своих вольных собратьев, застилавших собою горизонт, будто вышколенная армия, повинующаяся своему генералу-солнцу. С подсолнухами были неразрывно связаны ее самые болезненные и, в то же время, самые драгоценные воспоминания. О нем. — Кто их принес, не пойму. Выбрасывать чужой букет было не обязательно… — между тем продолжал ворчать Макото, пока Кируко не шикнула на него. Он тут же послушно умолк. — Того мужчину, кстати, нашли, — осторожно сообщила Киру. — Но в зале суда он не скоро появится: кто-то избил его до состояния овоща. Полиция сообщила нам с Мако об этом сегодня утром. Его доставили в другую больницу, в соображениях безопасности. Мичиру все еще смотрела на цветы, молчаливо повесившие свои тяжелые головки в наполненной водой вазе. С ними было что-то не так. Прищурившись, чтобы навести резкость все еще плывущего зрения, Мичиру поняла, что некоторые лепестки были измазаны чем-то красным — более темный цвет ярко выделялся на желтом. Это было похоже на… …кровь. Губы Мичиру приоткрылись в потрясенном осознании. Туман вытекал из мыслей, становившихся все более четкими: они раскручивались в ее голове безумной каруселью догадок и выводов. Напавшего на нее мужчину кто-то избил едва не до смерти. В ее палате неизвестно откуда появились измазанные кровью подсолнухи. «Вечно ты в крови, Изана». «Мне идет красный». Ей снился его голос. Ей снился… — Какой сегодня день? — выпалила Мичиру, перебивая говорившего Макото, чьих слов она сейчас даже не могла разобрать. Кируко посмотрела на нее с опаской, будто подозревала, что травма головы спровоцировала у нее психическое расстройство, но все же осторожно ответила: — Среда. — Сверившись с экраном телефона, Киру уточнила: — Четырнадцатое февраля. Четырнадцатое февраля. День святого Валентина. Вспышкой в голове Мичиру промелькнула мысль о том, что, попав больницу, она сбила все планы брата и подруги на день влюбленных, но мысль эта тут же растаяла, вытесненная оглушительной уверенностью, осознанием, от которого было одновременно и невыносимо больно, и тепло в груди. Потому что ей не послышалось. Это был не сон и не слуховая галлюцинация. — Все-таки это был он, — не громче выдоха прошептала Мичиру, с волнением глядя на стоявшие в вазе подсолнухи через мокрую пелену, неожиданно затянувшую глаза. Брат с подругой озадаченно переглянулись, после чего Кируко непонимающе уточнила: — Кто? Мичиру улыбнулась одними уголками губ, взглянула в последний раз на разукрашенные алым подсолнухи — и закрыла глаза, пряча под веками несговорчивые слезы. Она знала, что не ошиблась. Он действительно приходил к ней. — Мой кровавый Валентин.