Сломанная звезда.

Наён была словно маленький кораблик, потерявшийся в бескрайнем море. Ее детство, хрупкое и нежное, словно крылья бабочки, оборвалось слишком рано. Мама, ее самый близкий человек, ее лучик света, погасла, оставив в сердце маленькой девочки зияющую рану, которая с годами так и не зажила. Когда ей не исполнилось и десяти, мир Наён раскололся на части, и она осталась стоять на руинах, пытаясь понять, как жить дальше. Ее бабушка, заменившая ей мать, оказалась не самым надежным маяком. Она, конечно, не бросила девочку на произвол судьбы, но и теплом, заботой она ее не одарила. Она была словно тень — всегда рядом, но никогда не близко. Работа, деньги, бесконечные дела — все это занимало ее мысли и время, и маленькая Наён оставалась предоставлена самой себе, бродя по закоулкам огромного, холодного дома, как одинокий призрак. Бабушка скорее присутствовала в ее жизни, чем участвовала в ней, а это было куда тяжелее, чем полное отсутствие. И в этом одиночестве, в этом вакууме Наён постепенно училась выживать. Она научилась быть тихой, незаметной, она научилась не привлекать к себе лишнего внимания. Она стала замкнутой, подозрительной, не подпуская никого слишком близко. Доверие для нее было словом, лишенным смысла, чем-то таким, что казалось несбыточной сказкой. Она построила вокруг себя высокую стену, за которой прятала свою боль, свою уязвимость, свои страхи. Она боялась снова довериться, боялась снова открыться, боялась снова стать беззащитной. У нее была одна подруга, тонкая ниточка, которая связывала ее с внешним миром, но даже ей Наён не могла доверять полностью. Она боялась быть преданной, боялась, что подруга тоже оттолкнет ее, что и в ней она найдет очередное разочарование. Она ценила ее дружбу, но всегда держала ее на расстоянии, словно боясь, что если подпустит слишком близко, то снова станет уязвимой. И эта боль, это разочарование проникало в самую ее суть, убивая ее мечты. Ей всегда говорили, что она не добьется успеха, что ее мечты — это пустые фантазии, что она никогда не сможет стать кем-то значимым. Эти слова, словно острые осколки, вонзались в ее сердце, медленно убивая ту надежду, которая еще теплилась в ней. Она перестала мечтать, перестала строить планы на будущее, потому что верила, что все это — бессмысленно. Ее мечты сломались, превратившись в пепел, который она бережно хранила в глубине своей души, как напоминание о том, чего она никогда не сможет достичь. Наён была девочкой со сломленными крыльями, которая, в глубине души, все еще надеялась когда-нибудь взлететь. В глубине души Наён всегда хранила тайную надежду — найти того единственного, кто примет её целиком, со всеми её мечтами и страхами, кто станет её тихой гаванью, где она наконец сможет почувствовать себя в безопасности, по-настоящему счастливой и не бояться предательства. Единственным человеком, кто когда-либо дарил ей это чувство, была её покойная мать. Сейчас, когда матери уже не было рядом, чёрная рамка со свадебной фотографией мамы стояла на самом видном месте в квартире Наён. Иногда, в моменты сильнейшего отчаяния, девушка брала её в руки, словно ища утешения в холодном стекле и выцветших красках. Она шептала маме о своих переживаниях, о том, как одиноко ей, как будто фотография, заключенная в рамку, слушала и понимала. В эти минуты, глядя на улыбающееся лицо матери, Наён ощущала лишь обжигающую боль утраты, боль от невосполнимой пустоты, которая зияла в её сердце. Каждый день, словно прилив, накатывало чувство одиночества, безмерной тоски по теплоте и пониманию, которые дарила ей мать. Мир вокруг казался враждебным и холодным. Никто не понимал её, никто не разделял её стремлений. Её мечты, так легко и радостно озвученные когда-то матери, теперь казались смешными, наивными, недостижимыми. Все вокруг видели только оценки в её дневнике, только успеваемость в школе. Бабушка, хотя и жила с ней под одной крышей, была полностью поглощена своими заботами, интересуясь лишь тем, чтобы внучка хорошо училась и не позорила семью. Никаких глубоких бесед, никаких тёплых объятий, никакого настоящего участия в её жизни. Только безразличное, холодное ожидание успехов. Сердце Наён сжималось от боли. Это была не просто грусть по матери; это была острая, пронзительная тоска по принятию, по пониманию, по тому чувству, что её ценят и любят не за достижения, а просто за то, что она есть. Мать была единственной, кто искренне интересовался её внутренним миром, её переживаниями, её тайными желаниями. Теперь же эта связь была разорвана, оставляя лишь пустоту, безмолвное эхо утраты. И эта пустота разъедала её изнутри, словно ржавчина, пожирающая механизм. Каждое ночное пролитие слёз, каждое неосознанное движение, каждая невысказанная боль — всё это лишь подтверждало, что она сломалась. Её механизм, когда-то отлаженный и точный, теперь был поломан, лишённый смазки, застывший в неподвижности. Эмоции, когда-то яркие и бурные, притупились, превратившись в тусклое, болезненное отражение былого. И Наён чувствовала, что лишилась не только матери, но и части самой себя, той беззащитной, но яркой, мечтательной части, которая так нуждалась в любви и понимании. Сейчас Наён двадцать три года. Она уже не тот хрупкий, испуганный ребенок, она выросла, оперилась, стала самостоятельной птицей, вырвавшейся из клетки одиночества. Она живет одна, в своем маленьком, но уютном мире, который она так тщательно оберегала от посторонних глаз. Но, несмотря на внешнюю независимость, внутри нее по-прежнему бушевала буря, рожденная из боли и разочарования. Бабушка, та самая бабушка, которая когда-то была для нее лишь тенью, теперь настойчиво просила ее приехать, навестить старую, больную женщину, у которой, как она жаловалась, безумно болели ноги. Наён слышала ее мольбы, слышала жалобный тон, но ее сердце оставалось холодно. Почему-то бабушка вдруг вспомнила о ней именно сейчас, когда Наён уже стала взрослой, когда она уже научилась справляться со всем сама. Где была бабушка, когда Наён отчаянно нуждалась в ее любви, в ее поддержке, когда она была маленьким, потерянным ребенком, ищущим тепла и защиты? Это запоздалое внимание, эта внезапная забота вызывали у Наён лишь раздражение и боль. Она не понимала, зачем бабушка пытается ее вернуть в свою жизнь, если когда-то она предпочла работу и свои интересы ее детским слезам. Бабушка не знала, что происходит в жизни Наён, не видела, как она, изо дня в день, боролась с одиночеством и отчаянием. Она не знала, что боль, словно острые осколки стекла, пронзила ее душу настолько глубоко, что она нашла утешение на дне бутылки. Алкоголь стал ее другом, ее союзником, ее убежищем. Он на время заглушал боль, притуплял остроту переживаний, давал ей иллюзию покоя, которого ей так не хватало. Она знала, что это неправильно, что это ведет ее в никуда, но она не могла остановиться. Словно птица, попавшая в капкан, она продолжала биться о невидимую стену, пытаясь найти выход, пытаясь заглушить эту боль, которая пожирала ее изнутри. Бабушка не знала о ее падениях, о ее ночных слезах, о той пропасти, которая разверзлась под ее ногами. Она не знала, что ее нелюбовь, ее равнодушие стало одной из причин ее падения. Она не понимала, что ее внучка, та самая девочка, которую она когда-то не разглядела, теперь балансирует на грани пропасти, и что ее опоздавшая забота — лишь пощечина на израненном сердце. Наён отдалилась, выстроила между собой и миром неприступную стену, и бабушка теперь стояла по другую сторону, не понимая, что мост уже сожжен, а путь к ней навсегда закрыт. В течение этого года Наён угасала, медленно и мучительно, словно звезда, затерявшаяся в бескрайней черноте космоса. Она тускнела, как лампочка в старой ванной комнате, которая отжила свой век, как свеча, которую зажгли на миг и тут же задули, оставив после себя лишь горький запах воска и пустоту. Она перестала быть той Наён, которую когда-то знали, или, может, никогда и не знали вовсе. Она была лишь тенью прежней себя, призраком, блуждающим по лабиринтам собственного горя. Ночи стали ее самыми страшными врагами. В темноте, в тишине, когда отступали дневные маски и фальшивые улыбки, ее накрывала волна отчаяния. Слезы текли из глаз бесконечным потоком, словно реки, переполненные скорбью. Она часами смотрела в потолок, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, пытаясь понять, за что ее жизнь превратилась в такой бесконечный кошмар. Она лишилась эмоций, той радуги чувств, которая когда-то наполняла ее жизнь. Она стала пустым сосудом, лишенным всякой радости и надежды. Тело стало ее личным адом. Руки дрожали, словно в лихорадке, когда она тянулась за бутылкой, за своим единственным спасением, за единственным способом уйти от боли, хотя бы на время. Ее глаза были красными и опухшими от бесконечных слез, от истерик, в которых она билась, словно птица, угодившая в капкан. В эти моменты она была похожа на раненого зверя, ищущего утешения в самой себе, но не находящего ничего, кроме еще большего отчаяния. Она искала спасения в случайных объятиях, в бессмысленных связях, надеясь, что хоть на мгновение, хотя бы в чужих руках, она сможет забыть ту боль, что терзала ее изнутри. Но все это было лишь иллюзией, лишь кратким забытьем, за которым неизбежно следовало еще более острое чувство одиночества и безысходности. Она хотела заполнить пустоту внутри, но лишь еще больше опустошала себя. Каждое новое касание, каждое новое прикосновение лишь напоминало ей о том, чего она лишилась, что она сама себя лишила. Боль пронизывала ее насквозь, терзая ее грудь, ломая кости, словно хрупкие веточки. Что-то внутри умерло, сломалось, и никакие лекарства не могли залечить эту рану. Она чувствовала, как ее душа, как ее сердце превращается в пепел, как она сама растворяется в этой тьме, как она теряет саму себя. Но облик Наён был жив, он продолжал жить, но он был лишь пустой оболочкой, лишенной души и жизни, призраком прошлой Наён, которая ушла, оставив после себя лишь боль и страдания. Она никогда не представляла, что дойдет до такого отчаяния, что станет искать спасения в объятиях незнакомцев, что будет отдавать свое тело, словно трофей, лишь бы хоть на мгновение заглушить ту боль, что пожирала ее изнутри. Случайные связи в прокуренных клубах, быстрый, бессмысленный секс в квартирах чужих мужчин, где она была лишь объектом, лишь телом, которое они могли трогать и разглядывать с каким-то животным вожделением. Их руки… Эти мерзкие, липкие руки, скользящие по ее коже, исследующие каждый изгиб ее тела, оставляли на ней отвратительный отпечаток, который она потом часами пыталась смыть, но тщетно. Каждое их прикосновение вызывало у нее тошноту, желание закричать, убежать, исчезнуть. Она ненавидела их взгляды, эти похотливые, бесстыдные взгляды, которые словно раздевали ее догола, отнимая последнее достоинство. После этих встреч, словно вынырнув из кошмарного сна, она чувствовала себя раздавленной, опустошенной, испачканной какой-то грязью, от которой невозможно было отмыться. Она приходила домой, запиралась в ванной и часами стояла под горячим душем, словно пытаясь смыть с себя всю ту мерзость, которая въелась в ее кожу, в ее душу. Но вода не помогала, боль оставалась с ней, и вместе с болью приходило осознание того, как низко она пала. Некоторые из этих мужчин, эти звери, предлагали ей деньги за «отличный секс». Деньги, словно плата за ее унижение, словно подтверждение того, что она стала продажной шлюхой. И это осознание было еще одной раной, еще одним осколком, вонзающимся в ее истерзанное сердце. Она чувствовала себя проституткой, отдающей свое тело за презренные бумажки, и эта мысль была невыносимой. Она отдавала им себя, продавала себя за иллюзию спасения, но вместо этого она лишь еще больше погружалась в пучину отчаяния. Ее тело, когда-то такое нежное и чистое, теперь стало лишь инструментом, которым она пыталась вылечить свою душу, и это было ужасно. Она раздавала себя, как вещь, и это понимание разрывало ее на части. Она хотела любви, тепла, понимания, но находила лишь похоть, алчность и унижение. И в этой безысходности, в этом аду она продолжала идти по кругу, раз за разом наступая на одни и те же грабли, словно обреченная на вечное страдание. Она не знала, как выбраться из этого лабиринта боли, и эта беспомощность пугала ее больше всего на свете. Давным-давно, в другом измерении, когда мир Наён еще не был окрашен в мрачные тона отчаяния, она любила. Любила до одури, до потери пульса, до полного растворения в другом человеке. Она отдавала себя без остатка, не требуя ничего взамен, она видела в любви свое спасение, свой смысл, свою причину существовать. Эта любовь была как вспышка молнии в темную ночь, как глоток свежего воздуха после долгого удушья, как долгожданный рассвет после самой темной ночи. Именно год назад, словно по злому умыслу судьбы, она встретила его. Она нашла его раненым, уязвимым, и ее сердце, такое доброе и отзывчивое, не смогло пройти мимо. Она приютила его, словно бездомного котенка, вылечила его раны, обогрела его своим теплом, и даже не подозревала, что этот, казалось бы, благородный поступок станет началом конца. Это была самая большая ошибка в ее жизни, отправная точка, после которой все пошло под откос. Именно после этого момента она начала терять себя, растворяясь в его присутствии, словно капля воды в море. Она верила ему, она любила его, она лелеяла себя надеждами, как хрупкий цветок, но он, тот, кто казался ей самым близким человеком, оказался тем, кто сломал ее, разбил ее сердце, растоптал ее чувства. Она помнила те редкие моменты, когда он был с ней ласков, когда его глаза горели любовью, когда его голос, такой низкий и бархатный, шептал ей: «Сияй, как звезда, моя драгоценная». Эти слова, словно талисман, она хранила в глубине души, как надежду на светлое будущее, как обещание того, что они смогут быть счастливы вместе. Она видела в нем своего героя, свою судьбу, того, кто вырвет ее из объятий одиночества и подарит ей мир, полный любви и света. Но судьба, как всегда, оказалась жестокой и ироничной, подбросив ей чертовски злую шутку. Именно он, тот, кто когда-то вдохнул в нее жизнь и свет, тот, кто заставил ее поверить в любовь, своими же руками, своими словами, своими действиями, превратил ее сияние в беззвездную, холодную ночь. Он потушил тот огонь, который когда-то сам и зажег. Он разбил ее сердце на миллионы осколков, отнял у нее способность любить, мечтать, надеяться. Он был тем, кто сломал ее, как хрупкую куклу, тем, кто стер с нее ту индивидуальность, что она так бережно хранила. И эта жестокая ирония жгла ее душу, словно раскаленное клеймо, напоминая ей о том, как сильно она ошиблась, как глупо она доверилась не тому человеку. Звезда, которую он сам же и заставил сиять, теперь была лишь угасающей тенью, а он был тем, кто, как жестокий палач, собственноручно сломал её. Чхве Су Бон, известный под псевдонимом Танос, был не просто музыкантом, он был явлением, покорявшим сердца и разбивавшим судьбы. Он был известным рэпером, чьи песни звучали отовсюду, чьи концерты собирали толпы поклонников, чья харизма притягивала, словно магнит. Наён, не просто фанатка, но и его девушка, присутствовала на его концертах, утопая в этой атмосфере всеобщего обожания и всё больше влюбляясь в него. Она видела его на сцене, сильного и уверенного, и ее сердце таяло от любви, словно лед на солнце. Она смотрела на него, и каждое его движение, каждый жест, каждое слово лишь усиливали ее чувства, затмевая разум, лишая ее способности мыслить здраво. Она видела в нем своего героя, своего принца, не замечая его темной стороны, тех чудовищ, что скрывались за его обаятельной улыбкой. Она отказывалась признавать, что он был наркоманом, что он постоянно употреблял наркотики, пытаясь сбежать от своей реальности, укрыться в иллюзорном мире спокойствия и наслаждения. Она игнорировала факты, которые так отчаянно кричали ей об опасности, она слепо верила в то, что он сможет измениться, что он сможет стать лучше ради нее. Су Бон… она так хотела верить в то, что он тоже ее любит, что она не просто одна из толпы его поклонниц, что она особенная, что она занимает особое место в его сердце. Когда она смотрела в его глаза, она видела там отражение своей любви, видела нежность и заботу. Она принимала его редкие проявления ласки за чистую монету, не понимая, что его чувства, возможно, были лишь иллюзией, созданной под влиянием наркотиков, или, что еще хуже, что их и вовсе не было. Она так жаждала любви, что была готова обманывать себя, лишь бы не признавать горькую правду. Сейчас, когда прошло время, и пелена спала с ее глаз, Наён понимала, как сильно она заблуждалась. Она доверилась человеку, которого совсем не знала, она открыла свое сердце тому, кто оказался недостойным ее любви. Она отдала ему все, что у нее было, и он словно хищник, разорвал ее на части, оставив после себя лишь боль, разочарование и ощущение полной опустошенности. Она с горечью осознавала, что плохо разбирается в людях, что она была слепа, доверчива и что именно эта слепота привела к тому, что ее жизнь пошла под откос. Боль разрывала ее изнутри, напоминая ей о том, как глупо она ошиблась, как сильно она потеряла саму себя. Он стал ее проклятием, человеком, который разрушил ее мир, и от этого осознания ей было еще больнее. Наён всегда была яркой, как летнее солнце. У нее был свой неповторимый блеск, озорной огонек в глазах, который притягивал, как магнит. Но все это потухло в тот самый момент, когда Танос вошел в ее жизнь, словно темный вихрь, заслонивший собой все светлое. Он стал ее миром, ее вселенной, тем центром, вокруг которого вращалась вся ее жизнь. Она отдавала ему себя без остатка, растворялась в нем, словно капля росы в океане. Она любила его до дрожи в коленях, до мурашек на коже, до боли в сердце. Она была готова отдать ему все, всю свою душу, все свои мечты, все свое будущее. И что же она получила взамен? Раздавленную, разбитую на осколки душу. Танос, ее Танос, человек, которому она так беззаветно доверяла, стал ее палачом. Его предательство стало ножом, пронзившим ее сердце. Измена на вечеринке, словно грязное пятно, навсегда запачкала их общую историю. Ей казалось, что она задыхается, словно ее окунули в ледяную воду, лишив воздуха. Его признание, эти слова, звучавшие так буднично, с жестокой откровенностью, разбили ее на тысячи осколков. Она чувствовала, как что-то внутри нее ломается, трещит, и рассыпается в пыль. Именно в тот момент в ней что-то надломилось. Она перестала быть той Наён, которую знали и любили. Она стала тенью, бледной копией себя прежней. В попытке убежать от боли, от этого жгучего чувства, которое не давало ей дышать, она нырнула в омут бессмысленных связей, пытаясь заглушить боль алкоголем и мимолетными объятиями в темных углах клубов. Она меняла партнеров как перчатки, цепляясь за них, как за спасательный круг, но каждый раз, просыпаясь утром в чужой постели, она чувствовала только опустошение и отвращение к самой себе. Она ненавидела себя за то, что позволила ему так растоптать себя, за то, что стала такой жалкой, такой пустой. Она ненавидела себя за то, что не могла просто вырвать его из сердца, словно занозу, за то, что эта боль не утихала ни на минуту, а наоборот, разгоралась с новой силой. Она стала похожа на всех тех девушек, которых раньше презирала за их легкомысленность, за их пустые глаза. Она потеряла свою индивидуальность, свою изюминку, свою искру. Ее сердце, некогда полное любви и света, превратилось в ледяную пустыню, где не было места ничему, кроме боли. Каждая вечеринка, каждый новый незнакомый мужчина становились пыточной камерой для ее души. Каждое случайное прикосновение вызывало тошноту и отвращение. Она чувствовала себя грязной, использованной, словно старая, никому не нужная вещь. В ее глазах, где раньше горел огонек, теперь плескалась тоска и отчаяние. Она не видела выхода, не видела просвета. Казалось, что ее жизнь превратилась в замкнутый круг боли, из которого нет спасения. Она тонула в этом темном омуте, словно человек, попавший в зыбучие пески, каждый новый шаг только еще сильнее затягивал ее на дно, где ее поджидали лишь муки и разочарования. Маленькая Наён, с заплетенными в косички каштановыми волосами, часто забиралась на старый дуб во дворе своего дома. Там, среди шелестящих листьев, она чувствовала себя королевой мира, а небо над головой казалось бескрайним полотном, на котором она рисовала свои мечты. Она представляла себя взрослой, прекрасной, словно принцесса из сказок, с ослепительной улыбкой, которая могла растопить любой лед, и глазами, в которых отражался весь мир. Она мечтала о любви, такой же чистой и искренней, как в фильмах, о доме, наполненном детским смехом, о маленьких ручках, обвивающих ее шею. Она видела себя матерью, заботливой и любящей, которая будет дарить своему ребенку всю теплоту своего сердца. Она верила, что ее жизнь будет похожа на волшебную сказку, где добро всегда побеждает зло, а счастье длится вечно. Но сказка, которую она так старательно рисовала в своем воображении, обернулась жестокой реальностью. Мечты, словно хрустальные замки, рухнули под тяжестью предательства, оставив после себя лишь руины и боль. Су Бон, этот темный силуэт в ее жизни, уничтожил не только ее любовь, но и ее веру в себя, в будущее, в саму возможность счастья. Она перестала быть той яркой и неповторимой девушкой, которой мечтала стать. Ее улыбка стала кривой гримасой, а блеск в глазах сменился мутной пеленой равнодушия. Она затерялась в толпе, став одной из многих, безликой тенью, блуждающей по темным углам своей жизни. Она больше не видела смысла в будущем, не верила в любовь, не желала ничего, кроме забвения. Ее сердце, некогда полное тепла и нежности, превратилось в холодный осколок льда, а душа, раньше трепетавшая от счастья, теперь была разбита на миллионы осколков, которые невозможно собрать воедино. Эмоции, как яркие бабочки, когда-то порхавшие в ее груди, улетели прочь, оставив после себя лишь ледяную пустоту. Иногда, в минуты мучительной бессонницы, она представляла, как бы отреагировала маленькая Наён на нее нынешнюю. Она видела, как детские глаза, полные невинности и надежды, наполняются разочарованием и ужасом. Она видела, как маленькая Наён отворачивается от нее, не желая иметь ничего общего с этой сломленной, несчастной женщиной. Она слышала тихий шепот детского голоса, произносящего слова презрения, слова, которые ранили ее больнее любого удара. И эта мысль, эта картина собственной ничтожности, терзала ее сердце с невыносимой жестокостью. Она презирала себя, за то, что так низко пала, за то, что позволила сломать себя, за то, что потеряла все то, что когда-то делало ее особенной. Она чувствовала, как ее детские мечты увядают, как прекрасные цветы, лишенные солнечного света, как ее душа превращается в бесчувственную оболочку. Она словно застряла в кошмарном сне, не имея сил проснуться, не видя надежды на исцеление. Она была разбита, сломлена, лишена эмоций, лишь пустая оболочка того, кем когда-то могла стать. Ее внутренний мир был выжжен дотла, и на пепелище не оставалось ничего, кроме боли и отчаяния. *** Ночь, словно черная мантия, окутала город, скрывая под своей тьмой все его изъяны. Наён шла по мосту, как тень, скользящая по асфальту. На ней было все то же черное платье, которое стало ее униформой, ее траурной одеждой после каждой бессмысленной ночи. Это было платье, в котором она чувствовала себя одновременно и соблазнительной, и уязвимой, но чаще всего просто грязной. Сейчас она возвращалась от очередного мужчины, который, как и многие другие, видел в ней лишь тело, способное удовлетворить его мимолетные желания. Она чувствовала себя использованной, пустой, словно сосуд, который опустошили до самого дна. В руках она держала бутылку вина, которое уже давно перестало быть просто напитком, а превратилось в ее единственного спутника, ее спасение от реальности. Алкоголь пьянил ее, затуманивая сознание, позволяя на время забыть о той боли, которая разрывала ее на части. Но даже под действием спиртного она не могла заглушить жгучую обиду на саму себя. Она знала, что сама виновата в том, что с ней происходит, что сама выбирает этот путь саморазрушения. Она чувствовала себя грязной, мерзкой, недостойной всего хорошего, что есть в этом мире. Слезы, горячие и горькие, текли по ее щекам, оставляя за собой мокрые дорожки на бледной коже. Она чувствовала, как тяжесть этого мира давит на нее, словно бетонная плита, не давая дышать. Она не знала, куда идти, что делать, как выбраться из этой бездны отчаяния. Остановившись у самого края моста, она облокотилась на перила, пытаясь отдышаться. Холодный ветер трепал ее волосы, словно пытаясь сдуть с нее всю ту боль, которую она носила в себе. Сделав еще один жадный глоток вина, она с силой выкинула бутылку в реку. Звон разбивающегося стекла был похож на крик, крик души, полный отчаяния и ненависти к себе и этому миру, который казался таким чужим и жестоким. В этот момент ей ужасно захотелось увидеть свою маму, обнять ее, попросить прощения за то, что она стала такой. Она хотела рассказать ей обо всей боли, которую пережила, о том, как сбилась с пути, как потеряла себя. Она знала, что никогда не сможет стать той дочерью, которой ее мама хотела бы гордиться на том свете, и эта мысль причиняла ей еще больше страданий. Под влиянием алкоголя, который полностью завладел ее сознанием, она, казалось, приняла решение. Она залезла на перила моста, словно сомнамбула, подчиняясь какому-то темному, импульсивному желанию. Она была готова прыгнуть в эту бездну, чтобы наконец-то избавиться от страданий, чтобы уснуть и больше не просыпаться. И когда она уже собиралась сделать последний шаг, сильные, мужские руки схватили ее за запястья, вернув ее с края пропасти. Ее прижали к поручням моста, не давая упасть, не давая ей уйти. Она не понимала, что происходит, она была слишком пьяна и растеряна, чтобы сопротивляться. Она чувствовала себя беспомощной, словно кукла, которой играют чужие руки. Сквозь пелену слез, застилающих ее глаза, Наён увидела размытый силуэт, возникший словно из ниоткуда. Ее пьяное сознание пыталось зацепиться за знакомые черты, и вдруг, словно вспышка молнии, она узнала его. Фиолетовые волосы, темные, почти черные, карие глаза, полные брови, и губы, которые она когда-то так страстно целовала. Это был Су Бон. Танос. Тот самый человек, который стал причиной всех ее страданий, тот, кто разбил ее сердце и втоптал ее мечты в грязь. И почему он здесь? Почему он спас ее? Разве ему недостаточно того, что он сделал с ней в прошлый раз? Неужели он вернулся, чтобы вновь сломать ее, заставить ее страдать еще сильнее? Она не понимала, чего он добивается, она просто хотела, чтобы он исчез из ее жизни навсегда. — Ты совсем из ума выжила, flower? — его голос, обычно такой мягкий и завораживающий, сейчас звучал взволнованно и даже резко. — А если бы я не успел, то что? Водолазы бы тебя искали в этой холодной воде? В его словах не было крика, но в них чувствовалось напряжение, тревога, как будто он был потрясен тем, что она решилась на такой отчаянный шаг. Но все эти эмоции казались ей лицемерными. Как он мог так говорить, как будто ему действительно не все равно? Ведь это он превратил ее жизнь в ад, это он довел ее до края пропасти. — Какая тебе разница? — ее голос дрожал, был надломленным, полным боли и горечи. Слезы продолжали течь по ее щекам, обжигая кожу. Она не могла понять, почему он здесь, почему он спас ее. — зачем ты меня спас? — Она задыхалась от этих слов, от этого тяжелого чувства, которое разрывало ее грудь. — Может быть, я хотела умереть, зачем ты это сделал?! Она била его по груди кулачками, пытаясь выплеснуть всю свою боль, всю свою ненависть. Она хотела, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что она пережила, чтобы понял, как сильно он ее ранил. Но ее удары были слабыми и неуверенными, как у раненой птицы, которая пытается защититься от хищника. Она знала, что не сможет причинить ему боль, он был слишком сильным, а она слишком сломленной. И это сознание причиняло ей еще больше страданий. Он был здесь, прямо перед ней, тот, кого она так когда-то любила. И она не понимала, что ей делать, она боялась его, она ненавидела его, но в то же время в глубине ее сердца еще оставалась надежда на что-то, надежда, которую она не могла убить. Она была сломлена, раздавлена, но все еще продолжала любить этого человека, который причинил ей столько боли. И эта любовь была ее самым большим проклятием. Она хотела исчезнуть, чтобы не видеть его, чтобы не чувствовать эту боль, чтобы наконец-то обрести покой. Но он здесь, он держит ее, и она вновь попадает в его темную паутину, откуда нет выхода. — Наён, успокойся, — его голос звучал уже более спокойно, но в нем все еще чувствовалась тревога. Он резко перехватил ее руки, сжимая ее запястья, чтобы она не могла больше бить его. Его ладони были горячими, а ее кожа холодной от ветра и слез. Он держал ее крепко, но не грубо, словно боясь, что она вновь попытается вырваться и прыгнуть в эту бездну. Он смотрел в ее глаза, и она чувствовала, что тонет в их глубине. Но это были уже не те глаза, которые она помнила, они были полны боли и сожаления, чего раньше она не видела. Он изучал ее лицо, словно пытаясь разгадать какую-то тайну. Она и вправду сильно изменилась с тех пор, как они расстались. Ее лицо осунулось, глаза потускнели, а на щеках отпечаталась печать страданий. Она была лишь бледной тенью той девушки, которую он когда-то любил, той, которая светилась изнутри, чья улыбка могла озарить любой день. Теперь вместо улыбки была лишь кривая гримаса, а вместо блеска в глазах — пустота и отчаяние. Он никогда не думал, что расставание может так повлиять на нее. Он думал, что она быстро оправится, что найдет кого-то другого, что забудет о нем. Но видя ее сейчас, он понимал, что ошибся. Он чувствовал вину за то, что причинил ей такую боль, за то, что сломал ее жизнь. Но в тоже время он понимал, что это расставание не обошло стороной и его самого. Он тоже изменился, стал более угрюмым, более замкнутым. Он потерял ту легкость, ту беззаботность, которая была присуща ему раньше. Он тоже страдал, но его страдания были скрыты под маской хладнокровия и равнодушия. Глядя в ее глаза, он понимал, что сделал что-то ужасное, что он погубил не только ее жизнь, но и часть себя. Он видел в ней свое отражение, отражение того, что он сам превратил в руины. Он не знал, как исправить то, что натворил, он не знал, как вернуть ее к жизни, как вернуть себе самого себя. Но Танос понимал, что должен что-то сделать, что он не может просто так отпустить ее, как будто ничего не случилось. И это чувство было одновременно и пугающим, и обнадёживающим. Он держал ее запястья, сжимая их в своих ладонях, и его прикосновения вызывали у Наён целый вихрь противоречивых чувств. Она чувствовала боль, ненависть, страх, но в тоже время где-то в глубине ее сердца еще тлела искра надежды, искра любви, которую она никак не могла погасить. И это мучительное столкновение чувств было невыносимым, словно ее разрывало на части изнутри. — Я к маме хочу, Танос… — слова сорвались с ее губ хриплым, дрожащим шепотом, полным отчаяния и детской тоски. Она рыдала, ее плечи содрогались, когда он сжал ее запястья, пытаясь остановить ее, удержать на краю пропасти. В каждом всхлипе слышалась боль, копившаяся годами, боль от предательства, от одиночества, от потери самой себя. Но за этой болью проступала другая, еще более глубокая, тоска по материнскому теплу, по ласковым объятиям, которые она помнила только из далекого детства. Она действительно хотела к своей маме, той маме, которая давно покинула этот мир, той маме, чья любовь была для нее единственным спасением, единственной опорой в этом жестоком мире. Ей казалось, что только она, ее давно умершая мама, сможет понять ее, успокоить, избавить от этой невыносимой боли, которая разрывала ее на части. Она словно маленькая девочка, заблудившаяся в темном лесу, которая отчаянно зовет маму на помощь, хотя и понимает, что ответа не будет. В этот момент она забыла о том, что Танос когда-то был причиной ее страданий, она видела в нем лишь спасательный круг, того, кто сможет ее понять, кто сможет хоть немного облегчить ее боль. Она хотела, чтобы он стал для нее той опорой, которой у нее не было с самого детства. Она хотела, чтобы он обнял ее, как обнимала ее мама, чтобы его прикосновения согрели ее душу, чтобы его голос успокоил ее измученное сердце. В ее голосе слышалась мольба, отчаянная просьба о помощи, которую она не могла больше сдерживать. — Рано тебе еще к маме, — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась и грусть, и какая-то неопределенная тревога. Он отпустил ее запястья, словно боясь навредить, но тут же бережно прижал ее к себе, обнимая крепко, но осторожно. Он положил свои ладони на ее голову, медленно поглаживая ее волосы, пытаясь успокоить ее, как успокаивают маленьких детей после страшного сна. Она чувствовала его тепло, его дыхание, и на мгновение ей показалось, что она в безопасности, что все плохое осталось позади. Но это ощущение было лишь мимолетным, и боль тут же вернулась с новой силой. Он понимал, что ее слова были вызваны алкогольным опьянением и отчаянием, но в тоже время он видел в ее глазах ту тоску по материнскому теплу, по той любви, которой она так жаждала. Он понимал, что она не просто хочет обнять свою маму, она хочет сбежать от этой боли, от этой жизни, которая стала для нее невыносимой. И он чувствовал ответственность за то, что с ней произошло, за то, что он не смог уберечь ее от страданий. Он понимал, что она нуждается в помощи, и он был готов сделать все, чтобы облегчить ее боль, хотя бы на миг. — Я ненавижу тебя! — слова вырвались из ее груди, как раскаленный уголь, полные жгучей ненависти и отвращения. Внезапное осознание того, что она находится в объятиях человека, который стал причиной всех ее страданий, пронзило ее, словно удар молнии. Она оттолкнула его от себя резким движением, словно пытаясь сбросить с себя невыносимый груз. Он был причиной всего, что с ней произошло, он сломал ее, уничтожил ее, превратив в тень самой себя. И теперь она находилась в его объятиях, словно парализованная, словно пленница, неспособная вырваться из его порочного круга. — Это ты сделал меня такой! — ее голос дрожал, в нем слышались слезы и боль. — Из-за тебя я похожа на всех тех, каких тысячи! Я стала одной из многих, похожей на всех тех девушек, которых раньше презирала. — И чтобы избавиться от боли, что у меня внутри, я сплю с разными мужиками, а так мерзко, ты даже не представляешь! — Ее слова были полны горечи, отчаяния и отвращения к самой себе. Она чувствовала себя грязной, оскверненной, словно ее душу растоптали и втоптали в грязь. Каждый новый мужчина, каждое новое прикосновение лишь усиливали ее страдания, напоминая о том, кем она стала, о том, как низко она пала. — Тихо, успокойся, Наён, — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась настойчивость, решимость. Он сделал шаг к ней, когда она отшатнулась от него, и резко схватил ее за руку, сжимая крепко, не давая ей вырваться. В его глазах читалась тревога, но в то же время и решимость, готовность бороться за нее, даже против ее воли. — Kitten, я понимаю, что поступил как мудак, ты мне не доверяешь, но дай мне тебе помочь, — его слова звучали искренне, но в тоже время и наивно. Как она могла ему доверять после всего, что он сделал? Как она могла позволить ему вновь манипулировать собой? — Тебя в таком состоянии точно возьмут и сделают с тобой хреновые вещи, Наён. Пошли со мной. — Его слова были как предостережение, он пытался показать ей, что мир жесток и опасен, что она не может сейчас оставаться одна, что она нуждается в его защите. Но она не хотела его защиты, она не хотела его помощи, она просто хотела, чтобы он оставил ее в покое, чтобы он исчез из ее жизни навсегда. Но в то же время, где-то в глубине ее сердца еще тлела надежда, надежда на то, что он действительно сможет ей помочь, что он сможет спасти ее от этого кошмара, в который она сама себя загнала. И это мучительное противоречие терзало ее душу с новой силой. — Не надо мне помогать, — слова сорвались с губ, резкие и холодные, как ледяная крошка. Она развернулась, отворачиваясь от него, словно его взгляд обжигал, а не успокаивал. Ноги, словно налитые свинцом, не слушались ее, и она сделала несколько шагов, балансируя на краю пропасти. Мир покачнулся, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног, но сильные руки мгновенно подхватили ее, не давая упасть. Он поднял ее на руки, словно хрупкую куклу, и это прикосновение, которое раньше дарило тепло и спокойствие, сейчас казалось ей кандалами. — Что же ты делаешь с собой, my star? — его вопрос прозвучал как тяжелый вздох, наполненный болью и отчаянием. Это прозвище, которое раньше ласкало ее слух, теперь казалось горькой насмешкой. Она уже давно перестала быть его «звездой», превратившись в тусклую тень самой себя. Его слова вонзались в нее, словно ножи, обнажая всю глубину ее внутренней раны. Она чувствовала себя сломанной, раздавленной, и его забота лишь усиливала ее боль, напоминая о той, кем она была, и кем она стала. Она начала яростно брыкаться, пытаясь вырваться из его объятий, как загнанный зверь, не желающий принимать никакой помощи. Ей не нужна была его жалость, его сочувствие. Ей нужно было одиночество, чтобы дать волю своей боли, чтобы погрузиться в пучину отчаяния, не видя сострадательных глаз. Но он не отпускал, держал ее крепко, и это лишь усиливало ее агонию. Он, словно, пытался затащить ее на берег, когда она отчаянно хотела утонуть. — Куда ты дела старую Наён? — в его голосе прозвучало отчаяние и разочарование. — Новая мне не очень нравится. Эти слова, словно удар хлыстом, пронзили ее сердце. Она и сама не знала, куда она дела ту жизнерадостную, искреннюю Наён, которую он полюбил. Она словно растворилась в боли, в страхе, в отчаянии, оставив лишь сломленную оболочку. Он скучал по той, кем она была, и это понимание причиняло ей нестерпимую боль. Внутри нее все кричало и разрывалось. Она хотела сказать ему, как ей больно, как она потерялась в собственной тьме, но язык не слушался, а горло сдавливала спазма. — Отпусти меня! — крик, полный отчаяния и ненависти, разорвал тишину ночной улицы. Её голос, сорванный и хриплый, эхом отдавался от стен домов, но, казалось, не трогал его. Танос, словно глухой к её мольбам, продолжал держать её на руках, и это вызывало в ней новую волну ярости. Она брыкалась, извивалась, словно дикая кошка, попавшая в капкан, но его хватка оставалась непоколебимой. — Старую Наён ты уничтожил, ясно?! — слова, словно плевки, летели ему в лицо, наполненные горькой правдой. Она видела его вину, чувствовала её каждой клеточкой своего тела, и ей хотелось разорвать его на части за то, что он сделал с ней. — И не смей меня больше звездой называть! — её голос дрогнул, выдавая всю глубину её боли. — Это звезда угасла благодаря тебе! — последнее слово, словно приговор, прозвучало как обвинение, в котором заключалось всё её разочарование и отчаяние. Она смотрела ему прямо в глаза, пытаясь прожечь его ненавистью, но в ответ не видела ничего, кроме боли. Его взгляд был полон раскаяния, но это раскаяние не смягчало её сердца. Ей хотелось, чтобы он ощутил всю ту боль, что она пережила, чтобы он прочувствовал, как это — быть сломанной, разбитой, угасшей. — Я знаю, — ответил он, и его слова прозвучали как тяжелый вздох, пронзительный и полный горечи. В его голосе чувствовалось осознание того, что он сотворил с ней, словно он, наконец, понял, какой стала его вина. Его раскаяние было очевидным, но это не приносило ей облегчения. Это лишь усиливало её внутреннюю борьбу. Она хотела ненавидеть его, но часть её продолжала любить, и это противоречие разрывало её на части. И в этот момент, когда она смотрела ему прямо в глаза, когда её ненависть, казалось, достигла своего пика, он сделал то, чего она никак не ожидала. Он резко поцеловал её. Его губы накрыли её губы, и всё вокруг словно замерло. Этот поцелуй был резким, отчаянным, и в то же время, полным нежности и раскаяния. Он был словно взрыв, который снёс все её защитные барьеры и заставил её на мгновение забыть о боли и ненависти. Её мозг отказывался понимать происходящее. Это была какая-то немыслимая игра, жестокая пытка, которую он ей устраивал. С одной стороны, её тело отталкивало его, сопротивлялось, но с другой, она чувствовала, как всё внутри неё откликается на его прикосновение. Она ненавидела его, но в то же время, она тосковала по его близости, по его любви. И это противоречие было невыносимо. Поцелуй был словно глоток яда и нектара одновременно. Он обжигал её губы, разжигал огонь в её крови, и одновременно с этим, он вызывал прилив нежности и тоски по тем временам, когда между ними не было этой пропасти. Она не знала, как реагировать, как остановить этот безумный танец. Ей хотелось оттолкнуть его, но она, словно парализованная, не могла двигаться. Она была его пленницей, его жертвой, и одновременно с этим, она была его возлюбленной, его «звездой», пусть и угасшей. И эта противоречивость, эта борьба между любовью и ненавистью, разрывала её на части, превращая каждый миг в адскую пытку. И вот, когда гнев и боль, казалось, достигли своего апогея, что-то внутри нее дало сбой. Сердце, которое только что колотилось от отчаяния, вдруг забилось в бешеном темпе, словно вспомнив о своем предназначении. Это было не просто учащенное сердцебиение, а какой-то дикий, первобытный ритм, который подчинил себе все ее существо. И, повинуясь этому зову, её руки, вопреки всему, что она только что говорила, обвились вокруг его шеи. Это движение было словно предательство, отступление, но она не могла противиться этой внезапной слабости. Она цеплялась за него, словно утопающий за спасательный круг, хотя ещё минуту назад она хотела его оттолкнуть, вычеркнуть из своей жизни. В её действиях не было ни логики, ни разума, только слепой инстинкт, который вёл её обратно в его объятия. Она не понимала, что происходит, почему её тело предаёт её так жестоко, но она не могла это остановить. Она отвечала на его поцелуй, и это было похоже на сумасшествие, на какой-то дурной сон. Она отдавалась ему, с такой же страстью и тоской, как и он, хотя совсем недавно хотела прожечь его взглядом, испепелить его своей ненавистью. И этот контраст разрывал её изнутри, словно она была одновременно и жертвой, и палачом. Она ненавидела его за ту боль, что он ей причинил, но её тело, словно не слушалось её, жаждало его прикосновений, его тепла. Она не знала, что ею двигало. Была ли это слабость, инстинкт самосохранения, или же какая-то болезненная зависимость, которая тянула её к нему, как мотылька к пламени? В этом поцелуе была смесь ненависти и любви, обиды и прощения, отчаяния и надежды. Она снова шла по уже протоптанной тропе, зная, что это приведет к новой боли, к новым разочарованиям. Наён опять наступала на одни и те же грабли, с той же обреченностью, что и раньше. И в этот момент она почувствовала себя марионеткой, чьи нити дергают за невидимые кукловоды. Она словно утратила контроль над собой, и её тело, против её воли, вело её к той пропасти, от которой она так отчаянно пыталась убежать. Она понимала, что этот поцелуй, эта слабость, — это очередная ошибка, очередная брешь в её обороне, и она снова будет страдать от этого. Но она не могла остановиться. В её сердце поселился какой-то болезненный мазохизм, который тянул её именно туда, где ей было больнее всего. И эта обреченность, это понимание собственной слабости, делало её боль ещё более невыносимой. Он отстранился, наконец, освобождая её губы от своего настойчивого плена. Но этот поцелуй, вопреки всему, оставил след — терпкий привкус на языке и какое-то неясное томление внизу живота. Он смотрел на неё, усмехаясь, и в его взгляде читалось удовлетворение от её растерянности. Он наслаждался её замешательством, тем, как она цепляется за его объятия, хотя только что кричала, как ненавидит его. Он продолжал держать её на руках, словно пленницу, и это бессилие злило её до глубины души. — Какая интересная у тебя ненависть, — его слова прозвучали как насмешка, как издевательство. Он играл с ней, и это унижало её, пробуждая в ней новую волну ярости. Он, словно, смаковал её слабость, и это делало её ненависть ещё более сильной и жгучей. — Да пошёл ты, — фыркнула она, отворачиваясь, хотя внутри бушевал настоящий ураган. Эмоции сталкивались, как волны во время шторма, и она не знала, как с этим справиться. — Это ничего не значит, — пробормотала она, пытаясь убедить не только его, но и себя. — Я просто поддалась эмоциям, — жалкое оправдание, попытка спрятаться от собственных чувств. — И к тому же я просто пьяная, — в голосе прозвучала отчаянная надежда, что это хоть как-то объяснит её противоречивое поведение. Он улыбнулся ещё шире, его глаза вспыхнули какой-то зловещей искрой. — Ну не скажи, baby, — протянул он, и в его голосе слышалась издевка. — Мыслила ты как трезвый человек, — его слова словно ледяной душ, отрезвили её, обнажив всю её уязвимость. — Вот то, что с моста собиралась прыгнуть это да, это мыслила как пьяная, а сейчас был трезвый ум. — его слова прозвучали, как приговор, обнажая всю правду о её противоречивых чувствах. — Отвали, — прошипела она, не зная, что ответить. Он снова пробил её защиту, добрался до самой сути её противоречий, и она понимала, что он снова прав. Он видел её насквозь, понимал её мотивы, её тайные желания, и это знание, которое он так легко демонстрировал, унижало её и одновременно притягивало. Эта игра, которую он навязал, делала её ещё более беспомощной перед ним, и от этого ей становилось невыносимо больно. — Я уж очень скучал по тебе, — слова слетели с его губ так небрежно, почти задумчиво, словно он говорил сам с собой, а не с ней. Это прозвучало так неожиданно, так нелогично после всего, что произошло, что она замерла, словно статуя, не зная, как реагировать. Её разум, ещё недавно кипевший от ярости, вдруг опешил, не понимая, как интерпретировать эти слова. Она думала, что он оставит её в покое после этого отчаянного поцелуя, после его циничных насмешек. Она надеялась, что он просто уйдёт, но он, словно назло всем её ожиданиям, шагнул вперёд, по-прежнему держа её на руках, как какую-то хрупкую куклу. Шок пронзил её, словно ледяная стрела. Она ощутила себя маленькой и беззащитной, словно ребёнком, которого несут на руках вопреки его воле. Его прикосновения, которые совсем недавно вызывали у неё отвращение, теперь казались ей чем-то болезненно знакомым, притягивающим её вопреки её разуму. Он шёл, не обращая внимания на её дискомфорт, и это ощущение бессилия разрывало её изнутри. Она не понимала, куда он её ведёт, зачем он это делает, и эта неопределённость вызывала в ней острую тревогу. — Ты куда меня ведёшь? — её вопрос прозвучал раздражённо, почти отчаянно. Она хмурила брови, пытаясь взглядом пригвоздить его к месту, заставить его дать ей ответ. Но её попытка была тщетной. Она продолжала отчаянно цепляться за его шею, потому что боялась упасть, боялась снова почувствовать землю уходящей из-под ног. Её пальцы, впивавшиеся в его кожу, выдавали её страх, её уязвимость, и это злило её ещё больше. — Узнаешь, — хмыкнул Су Бон, и в этом звуке было столько самоуверенности и насмешки, что её брови сошлись ещё сильнее. Его взгляд, такой пронзительный и цепкий, словно обжигал её, проникал в самую глубь её души, и она чувствовала себя обнажённой, беззащитной перед ним. Она пыталась прочесть в его глазах его мысли, но он, словно издеваясь над ней, прятал свои истинные намерения за маской безразличия. Девушка закатила глаза, показывая своё раздражение и усталость. Он совсем не изменился. Всё такой же самоуверенный, циничный, непредсказуемый, и эта неизменность в нём вызывала у неё противоречивые чувства. С одной стороны, её злило его бесцеремонное отношение, а с другой — она понимала, что это не просто игра, что за этой маской скрывается что-то большее, что-то, что её одновременно пугает и притягивает. И это понимание, это осознание того, что он снова играет с ней, что она снова идёт у него на поводу, причиняло ей мучительную боль. *** Наён и представить себе не могла, что он осмелится привести её сюда, в своё личное пространство, где когда-то они были вместе. Он нёс её на руках, как хрупкую куклу, словно демонстрируя ей свою силу и власть над ней, пока они не перешагнули через порог его квартиры. И вот тут её как будто ошпарили. Реальность предстала перед ней во всей своей неприглядности, и её сердце сжалось от боли и удивления. Квартира была в полном хаосе. Вещи были разбросаны как попало, словно здесь прошел ураган. Она помнила эту квартиру совершенно другой — чистой, уютной, наполненной их общими воспоминаниями. Когда они были вместе, Наён вкладывала много сил в то, чтобы поддерживать порядок, заставляла его убираться, сама помогала ему, и в этом пространстве царила атмосфера тепла и любви. А теперь, после их расставания, всё, казалось, рухнуло, словно замок из песка под напором волны. На кухне царил беспорядок, от которого подташнивало. Грязная посуда громоздилась в раковине, отчего всё вокруг казалось липким и отвратительным. На столе валялись какие-то бумажки, бутылки, объедки — всё смешалось в кучу, словно он просто вываливал всё, что попадалось под руку, не заботясь о порядке. Она вспомнила, как когда-то она заставляла его каждый вечер мыть посуду, и это воспоминание было болезненным, словно ожог. И запах… Запах проникал в каждую клеточку её тела. Это были его духи — приторные, резкие, такие сильные, что у неё начинала болеть голова. Когда-то она обожала этот запах, считала его таким мужественным, таким сексуальным, он был для неё символом его силы и уверенности. Но теперь он вызывал в ней лишь отвращение и болезненную тоску по прошлому. Но тут в её голову закралась мысль, которая поразила её, словно молния. Неужели за всё это время Танос не нашёл себе какую-нибудь дурочку, похожую на неё? Неужели все эти месяцы он был один? Это казалось ей невероятным, почти невозможным. Он был таким сильным, таким харизматичным, таким притягательным. Она не могла поверить, что он оставался один, ни с кем не строил новые отношения. Эта мысль была странной, противоречивой, и она мучила её, как назойливая муха. — А ты… — слова сорвались с губ, повиснув в воздухе, так и не сформировавшись в целое предложение. Она хотела спросить, хотела уколоть его своим язвительным вопросом о том, почему он не нашёл себе другую, но её слова остались незаконченными, словно оборванная нить. И в следующее мгновение она была прижата к стене, её руки беспомощно зафиксированы над головой его стальными пальцами. Она не ожидала этого, честно. Она думала, что после всего, что произошло, он хотя бы немного проявит уважение, но он, кажется, снова хотел показать, кто здесь главный. Взгляд её упал на его глаза, и она едва не задохнулась. Его зрачки были расширены, и в этом взгляде была похоть, жгучая и откровенная, но за ней она уловила какую-то тоску, какую-то болезненную знакомость. И эта комбинация вызывала в ней странную смесь ужаса и какого-то странного, первобытного влечения. Она чувствовала себя добычей, загнанной в угол, но в то же время в ней просыпалось какое-то странное, болезненное желание подчиниться ему. — Что ты делаешь? — её голос прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом. Она пыталась оттолкнуть его, но его хватка была слишком сильной, и она чувствовала себя беспомощной, словно пойманная в ловушку. Страх, гнев и какое-то странное волнение перемешались в её душе, создавая хаос. Она была одновременно и жертвой, и наблюдателем, и это противоречие сводило её с ума. — Что ты там говорила насчет других мужиков? — его вопрос был как рык, полный ревности и собственничества. Он прищурился, словно пытаясь прочесть её мысли, и этот взгляд обжигал её, проникая в самую глубь её души. Он наклонился ближе, и она почувствовала, как его горячее дыхание обжигает её шею, её ухо. Её кожу покрыли мурашки, и это было не просто волнение, а какое-то электрическое напряжение, которое пронзало её с головы до пят. Это был какой-то странный, извращенный способ показать свою власть, но она чувствовала, как её тело предательски откликается на эти провокации. Танос снова играл с ней, и она не знала, как противостоять ему. Она пыталась оттолкнуть его, сопротивляться, но её тело словно перестало ей повиноваться. Она чувствовала его силу, его власть над ней, и эта смесь страха и притяжения делала её ещё более уязвимой перед ним. Парень продолжал дышать ей в шею, оставляя после себя влажные следы, и в её животе что-то болезненно скручивалось. И хотя разум кричал, что это неправильно, что она должна оттолкнуть его, её тело предавательски тянулось к нему. И в этот момент, когда её тело, казалось, уже готовилось сдаться, в её душе вспыхнула искра ярости. Она ненавидела его за то, что он так легко подчинял её себе, за то, что он заставлял её чувствовать себя такой слабой и беззащитной. И эта ненависть, словно пламя, охватила её изнутри, придавая ей силы для борьбы. Она понимала, что не должна ему поддаваться, что не должна позволять ему снова манипулировать ею. — Я… — голос Наён дрогнул, растворившись в воздухе прежде, чем успел оформиться в слова. Горячее дыхание обжигало кожу на шее, парализуя волю. Мысли путались, словно клубки шелка, брошенные в огонь. Зачем он это делает? Этот обжигающий шепот кожи, эта пытка близостью… Внизу живота разливался сладкий жар, пульсирующая волна, которую она отчаянно пыталась сдержать, вжималась в стену, словно ища опоры в твердой поверхности. Стыдливо отвернув голову, Наён избегала его взгляда. Не хотела, чтобы он увидел в ее глазах эту внезапную, пугающую слабость, эту сдачу без боя. Но он словно чувствовал ее внутреннюю борьбу, невидимыми нитями стягивая петлю вокруг ее сопротивления. Каждый вдох отдавался дрожью в теле. Внутри бушевал шторм противоречивых эмоций: страх перед неизвестностью, негодование от собственной беспомощности и что-то еще. Что-то трепетное, сладко-горькое, пробуждающееся где-то в самой глубине. Она чувствовала, как краска приливает к щекам, как учащается пульс. Его близость была словно одурманивающий яд, от которого невозможно было оторваться. Он медленно провел рукой по ее волосам, заставляя ее вздрогнуть. Прикосновение было невесомым, почти незаметным, но оно пронзило ее насквозь, словно электрический разряд. Наён зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, найти хоть какую-то защиту от наступающего цунами чувств. Но защиты не было. Она была словно кораблик в разбушевавшемся море, брошенный на произвол волн его воли. — Посмотри на меня, — прошептал он ей на ухо, и его голос, хриплый и низкий, проник в самую душу, заставляя ее трепетать. Наён медленно, словно против своей воли, подняла глаза. Его взгляд был прикован к ней, темный и пронзительный, словно он видел ее насквозь, читал все ее тайные мысли и желания. В этом взгляде была власть, которая пугала и притягивала одновременно. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Он держал ее в своем плену, невидимыми цепями связывая ее с собой. Губы Су Бона скользили по шее Наён, оставляя после себя обжигающий след. Каждый поцелуй, нежный, но требовательный, переходящий в легкое, почти игривое покусывание, отзывался в ней волной жара, растекающегося от шеи до кончиков пальцев. Наён закусывала губу до боли, тщетно пытаясь сдержать стон, рвущийся из груди. Ее руки, зафиксированные сильной хваткой Су Бона над головой, дрожали от напряжения. Сопротивляться было бессмысленно, да и какая-то часть ее, темная и бунтующая, не хотела сопротивляться, жаждала этой власти, этой сладкой капитуляции. Знакомые ощущения, знакомый вкус его губ — все это обрушилось на нее лавиной, пробуждая воспоминания, от которых сердце сжималось в болезненном спазме. Она теряла контроль, ее разум затуманивался, уступая место безумству желания. — Как я скучал по твоей шее, — прохрипел он, и этот рык, полный животной страсти, пронзил ее насквозь. Внезапно он отпустил ее руки, и Наён на мгновение почувствовала себя потерянной. Но в следующую секунду его руки обвили ее талию, приподнимая над полом. Она инстинктивно обхватила его за шею, прижимаясь к его телу. Запах его кожи, смешанный с ароматом парфюма, ударил в голову, словно крепкий ликер. Су Бон нес ее, словно драгоценную добычу, в свою спальню — место, где когда-то их страсть разгоралась с новой силой каждый раз. Сердце Наён билось с такой силой, словно хотело вырваться из груди. Воспоминания о прошлых ночах, проведенных в этой комнате, нахлынули на нее, вызывая румянец на щеках и трепет в низу живота. Танос привел Наён в свою спальню, и это движение, казалось бы, такое простое, наполнилось каким-то первобытным, завораживающим напряжением. Он поставил ее у края кровати, и в тот момент, когда ее ноги коснулись пола, время словно замерло. Его взгляд, хищный и горящий, словно поглощал ее целиком. А затем его губы накрыли ее губы, и этот поцелуй был не просто прикосновением, а вихрем страсти, обещанием полного забвения. Он то ласкал ее губы нежно, то дразнил легкими укусами, и Наён чувствовала, как ее сопротивление тает, как ее сознание растворяется в этом сладостном безумии. Он знал, как пробудить тот самый стон, который она пыталась сдержать, и это знание делало его лишь более желанным, более опасным. Наён прикусила губу до боли, борясь с желанием выдать звук, который казался ей слишком открытым, слишком уязвимым. Она боялась показать свою слабость, но в то же время она наслаждалась этим мучением, ощущая, как его поцелуи ломают ее барьеры, как ее тело предательски откликается на каждое его прикосновение. Ее кровь горела, сердце колотилось, и она знала, что хочет только одного — отдаться этому чувству, позволить ему поглотить ее полностью. Танос медленно, словно специально растягивая удовольствие, начал расстегивать молнию ее платья. Каждое его движение было намеренно нежным, почти ласкающим, и Наён чувствовала, как напряжение внутри нее нарастает с каждой секундой. Он не спешил, словно хотел насладиться моментом, насладиться тем, как она трепещет под его взглядом, как ее тело дрожит от нетерпения. Он играл с ней, дразня, словно кошка с мышкой, и она, зная это, лишь сильнее поддавалась его чарам. Когда молния была расстегнута, он медленно начал снимать платье, бережно, словно освобождая ее от оков. Ткань скользила по ее коже, оставляя след из мурашек, и с каждым движением ее тело открывалось его взгляду, ее щеки пылали, дыхание становилось прерывистым. Она не отводила глаз от его лица, видя в них отражение своей собственной страсти. И вот, когда платье упало к ее ногам, оставив ее в одном лишь черном кружевном белье, Танос замер, словно сраженный открывшимся видом. Наён чувствовала его взгляд, горячий, обжигающий, и это ощущение, вместо смущения, лишь сильнее разжигало пламя внутри нее. Она знала, что он видит ее, что он жаждет ее, и от этой мысли ее сердце готово было вырваться из груди. Не отрывая от нее взгляда, он продолжал целовать ее, его губы скользили по ее шее, ключицам, задерживаясь на линии декольте. И в то же время, его пальцы, дрожащие от нетерпения, начали расстегивать ремень на его джинсах. Щелчок пряжки был похож на выстрел, предвестник того, что вот-вот произойдет. Наён почувствовала, как ее тело напрягается в предвкушении, как ее разум отступает, позволяя желанию полностью овладеть ею. Она знала, что они оба будут принадлежать друг другу, и эта перспектива, вместо страха, вызывала лишь бурю нетерпеливого возбуждения, страсть, готовая поглотить их обоих. Он отстранился на миг, и его глаза, темные и пронзительные, словно впились в ее душу. — Ты знаешь, чего я хочу, Наён, — прохрипел он, и его голос, низкий и хриплый от желания, заставил ее дрогнуть. — И я знаю, чего хочешь ты. Он снова накрыл ее губы поцелуем, на этот раз более требовательным, более настойчивым. И Наён ответила ему, отдаваясь полностью этому чувству, этому безумию, которое они оба так долго сдерживали. Она обвила его шею руками, притягивая ближе, и поняла, что больше не хочет ждать. Она хочет всего. Прямо сейчас. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его жесткость возбуждает ее еще больше. И тут, словно молния, пронзившая тишину, Наён почувствовала, как ее собственное желание вырывается наружу. Больше не сдерживаясь, она взяла инициативу в свои руки. Ее ладони обхватили его лицо, нежно скользнув по щекам, и ее пальцы погрузились в его волосы, притягивая его ближе. Ее поцелуй был не просто ответом, это было проявление ее страсти, ее нетерпения, ее собственного желания, которое она так долго подавляла. Она целовала его с такой жадностью, с такой нежностью, словно хотела поглотить его, слиться с ним в одно целое. В этом поцелуе было и признание, и вызов, и обещание чего-то большего. Су Бон ответил на ее поцелуй с такой же яростью, с такой же неистовой страстью. Его губы жадно впились в ее, и в его поцелуе читалось не только желание, но и благодарность за то, что она, наконец, проявила свою инициативу. Он словно ждал этого момента, этого разрешения, этого проявления ее собственного влечения. И в следующее мгновение они уже падали на кровать, их тела переплелись, словно два горящих угля. Су Бон повалил ее на мягкое ложе, и это движение было не грубым, а скорее полным силы и нежности, словно он боялся сломать ее, но в то же время не мог больше сдерживать себя. Он отстранился лишь на миг, его темные, пронзительные глаза впились в ее, и в этом взгляде читалось все их общее прошлое, вся их жажда, вся их потребность друг в друге. А затем, словно повинуясь инстинкту, он начал стягивать с себя джинсы. Его движения были резкими, порывистыми, словно он не мог больше тратить ни секунды на ожидание. И в тот момент, когда он был почти обнажен, когда между ними оставался лишь тонкий слой белья, Наён почувствовала, как ее возбуждение достигло своего пика. Она была готова, она была готова отдать себя ему полностью, без остатка. В полумраке комнаты, на мягкой кровати, их тела встретились в страстном танце. Они отдавались друг другу без оглядки, не сдерживая своих желаний, не притворяясь. Это было не просто физическое влечение, это было что-то гораздо большее — признание в их общей тоске, в их общей жажде друг друга. Они оба скучали друг по другу, и они оба знали это. Они жаждали этих прикосновений, этих поцелуев, этого единения, и теперь они могли, наконец, позволить себе наслаждаться этим в полной мере, не сдерживая своих чувств. Они целовали друг друга страстно, срывая поцелуи с губ, с шеи, с ключиц, оставляя на коже огненные следы. Их пальцы исследовали друг друга, вызывая мурашки и дрожь, каждое прикосновение было словно электрическим разрядом, пронзающим насквозь. Они наслаждались каждым миллиметром кожи, и их возбуждению не было предела. Наён чувствовала, как ее белье превращается в обузу, и с нетерпением ждала момента, когда она сможет наконец избавиться от него. А Су Бон, видя ее нетерпение, лишь распалял огонь внутри нее, его прикосновения становились более дерзкими, более настойчивыми. Су Бон, словно не в силах больше ждать, рывком сорвал с Наён белье, оставляя ее полностью обнаженной под своим взглядом. Су Бон, словно ведомый неведомой силой, начал свой завораживающий спуск вниз, его поцелуи становились все более горячими, все более чувственными. Он опускался ниже, целовал ее ключицы, оставляя на коже огненные следы, которые, казалось, прожигали ее насквозь. И вот, когда его губы коснулись ее груди, Наён почувствовала, как волна возбуждения накрывает ее с головой. Он дразнил ее, лаская ее соски языком, и каждое его касание отзывалось внутри нее вспышкой наслаждения, заставляя ее тело дрожать от нетерпения. Она сжимала простынь в руках, отчаянно борясь со стоном, который рвался наружу. Это было так унизительно, так открыто демонстрировать свою слабость, свою уязвимость, но в то же время она наслаждалась этим мучением, наслаждалась тем, как его прикосновения лишают ее самообладания. Ее тело откликалось на каждое его движение, словно живая струна, готовая разорваться от напряжения, и она понимала, что больше не может сдерживаться. И вот, когда она уже была на грани, когда ее стон готов был сорваться с губ, Танос поднял на нее свои глаза. В его взгляде было и торжество, и страсть, и какая-то первобытная жажда, и уголки его губ изогнулись в хитрой, соблазнительной ухмылке. — Don't hold back, baby, — прохрипел он, и его голос, низкий и хриплый от желания, проник в самую ее душу. — Я давно не слышал твоих стонов. Он провел руками по ее животу, словно рисуя невидимые узоры на ее коже, и от каждого его прикосновения у Наён перехватывало дыхание. Его слова были не просто соблазнением, это было признание в том, что он жаждет ее, что он жаждет ее страсти, что он хочет услышать ее стоны, как музыку, которая наполняет его. И в этот момент Наён окончательно сдалась. Она отпустила все свои страхи, все свои сомнения, и позволила себе отдаться этому чувству, этому безумию, которое она так долго подавляла. Она расслабила хватку, перестала сжимать простынь, и ее тело стало словно податливая глина в его руках. Она откинула голову на подушку, обнажая шею, и ее губы приоткрылись в ожидании. Она знала, что он хочет, и она хотела этого тоже. Она хотела отдаться ему полностью, без остатка, она хотела кричать, стонать, выплескивать все свои чувства, и она понимала, что он готов принять все это. Он жаждал ее, и она жаждала его, и в этот момент они были готовы отдаться друг другу без остатка, без всяких границ. Она ждала его. Наён слегка прикусила губу, ее глаза, прежде полные страсти, теперь мерцали искорками озорства. Она приподнялась на локтях, словно желая поймать его взгляд, и в этой ее позе сквозила и нежность, и какое-то дразнящее сомнение. Она изучала его лицо, пытаясь прочесть в нем ответ, понять, насколько глубоко его желание, насколько он готов отпустить все свои сдерживающие факторы. И вот, ее голос, тихий, словно шепот ночи, прозвучал в комнате, нарушая тишину: — А если твои соседи услышат? Этот вопрос был не просто о звуках, которые могли донестись до соседних квартир. Это был вопрос о том, насколько он готов обнажить свою страсть, насколько готов позволить ей вырваться за пределы этой спальни, просочиться в реальность. В ее голосе звучала и тревога, и вызов, и какой-то едва уловимый трепет. Ее глаза смотрели на него с ожиданием, с какой-то наивной надеждой, и Танос почувствовал, как его сердце забилось сильнее от этого взгляда. Танос ответил на ее вопрос с небрежной самоуверенностью, его губы расплылись в соблазнительной усмешке, от которой у Наён перехватило дыхание. Его взгляд, в котором плясали язычки пламени, снова пронзил ее насквозь, и в этом взгляде было все: и страсть, и нетерпение, и какое-то животное желание обладать ею без остатка. Это был взгляд хищника, нашедшего свою добычу, и в то же время взгляд возлюбленного, готового отдать за нее все. — Пусть позавидуют, — прохрипел он, и его голос был низким, хриплым от желания, и в этих словах звучала неприкрытая уверенность. Он был готов признать свою страсть перед всем миром, он больше не собирался прятать свои чувства, и ему было все равно, что подумают другие. Он хотел ее, здесь и сейчас, и ничто не могло его остановить. Его ответ был подобен пламени, разгоревшемуся от легкого дуновения ветра, он разжег ее желание, заставил ее тело дрожать от возбуждения. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, как ее сердце бьется в диком ритме, и все ее тело наполнилось волнением. Она больше не боялась, она больше не сомневалась, она больше не сдерживалась. Он хотел ее, так же как и она хотела его, и это знание было подобно наркотику, от которого было невозможно отказаться. Резкий толчок, и Су Бон оказался внутри неё, заставив Наён вырваться сладкий стон, который наполнил комнату таинственной эхо страсти. Это было как взрыв, разрывающий тишину — её губы открылись, и звуки, полные наслаждения, вырывались, как будто пытались освободиться от оков её смущения. Су Бон, ощутив нарастающее возбуждение, продолжал пронизывать её, двигаясь ритмично и уверенно. Каждый его толчок отзывался откликом в её теле, вызывая новые стоны, которые сорвались с её губ, словно мелодия в унисон с его движениями. Он быстро схватил её руки, подняв их над головой, прижав к подушкам, чтобы не дать ей закрыть рот. Так он смог слышать каждый звук, каждый трепет её души, незамедлительно отзывающийся на его прикосновения. Эта власть, которой он обладал, наполняла его энергией, заставляя сердце биться быстрее, а кровь бурлить от желания. Наён чувствовала, как её тело реагирует на каждое движение, как оно наполняется безумным наслаждением. Она покусывала губу, пряча выразительные стоны, но при этом не могла сдерживать себя. Её глаза закатывались от удовольствия, плечи тряслись от сильных эмоций. Она ощущала его — сильного, страстного, но в то же время нежного, и вдруг она поняла: это была не просто физическая связь, это было погружение в бескрайний океан чувств. — Су Бон… — прошептала она, скорее полуустойчиво, чем с просьбой, её голос срывался от напряжения. Каждый взгляд в его горящие глаза обращал в жизнь её внутренние страхи и желания. Она хотела, чтобы он слышал её, понимал, что с каждой секундой она движется к нему, что их соединение есть что-то большее, чем просто страсть. Су Бон, почувствовав её отдачу, ускорил темп, его движения стали более уверенными, мощными, а в его глазах заиграла огненная искра. Он смотрел на её лицо, на каждый изгиб — и это состояние абсолютной близости вызывало в нём бурю эмоций. В ней не осталось ни капли сомнений; она была полностью и безусловно с ним, отдавала себя в его руки, в его страсть. — Ты — вся моя, — прошептал он, наклоняясь ближе, чтобы запечатлеть эти слова, полные внезапной нежности, в её памяти. Наён ответила ему слабой, но уверенной улыбкой, чувствуя, как тепло его тела сливается с ней. Она увидела в его глазах не только страсть, но и нежность, и это ещё больше поджигало её. Она изгибалась, отвечая на его ритмичные толчки, позволяя волнам удовольствия накатывать всё сильнее. Танос продолжал двигаться, его темп нарастал, и вот уже казалось, что их тела стали единым целым. Наён чувствовала, как её собственная плоть пульсирует в унисон с ним, и каждая клеточка её существа кричала от наслаждения. Она больше не пыталась сдерживать стоны, позволяя им свободно вырываться. В этот момент мир для них перестал существовать. Остались только они, их тела, их чувства, их страсть, которая разгоралась всё сильнее с каждым движением. Наён чувствовала, как приближается пик, и её тело напряглось в ожидании. Су Бон, чувствуя её близкий оргазм, ускорился, толкаясь ещё глубже. Он хотел быть с ней до конца, разделить этот момент вместе. Он почувствовал, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг него, и его собственное тело достигло предела. Из её губ вырвался пронзительный крик, полный наслаждения и боли, а тело содрогалось от оргазма. Она чувствовала, как её сердце бьётся, словно птица в клетке, и как всё внутри неё сжимается и расслабляется. Су Бон извергся в неё, его тело дрожало от напряжения. Он лежал на ней, пытаясь отдышаться, но его сердце билось так же сильно, как и её. Он прижался к ней крепче, чувствуя, как её тепло согревает его изнутри. Танос, с хриплым дыханием, словно вынырнув из глубин страсти, прильнул к Наён, вдыхая её аромат — пьянящую смесь феромонов и нежности, которая теперь, казалось, проникла в каждую клетку его тела. Его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, мягко скользили по её спине, словно пытаясь собрать осколки бури, что только что утихла. В нём бушевали эмоции — ликование, удовлетворение, и какая-то щемящая нежность, которая, словно мягкая волна, омывала его с головы до ног. Он чувствовал себя победителем, словно покорил неприступную вершину, и всё это благодаря ей, этой девушке, что сейчас, словно сокровище, покоилась в его объятиях. Он приподнялся на локте, разглядывая её лицо — раскрасневшееся от страсти, с чуть припухшими губами и прикрытыми глазами. Его сердце переполнилось теплом, смешанным с гордостью, какой-то первобытной, животной гордостью за то, что она была с ним, что он смог подарить ей это наслаждение, что она отдалась ему без остатка. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось её уха. Слова, продиктованные искренним, обжигающим чувством, сорвались с его губ, словно признание в чём-то сокровенном: — My star is the best, better than anyone, — его голос был хриплым, с нотками усталости и какой-то обезоруживающей искренности. Он хотел, чтобы она поняла, чтобы прочувствовала всем своим существом, что она — особенная, что она для него — свет, что она затмила всех остальных. Он хотел, чтобы она ощутила, что эта связь, эта страсть, это переплетение тел и душ, сделали их чем-то единым, чем-то нерушимым, что это было больше, чем просто желание, больше, чем просто плотская связь, это было рождение чего-то истинного, глубокого, что принадлежало только им. Наён молчала. Слова Су Бона, словно нежный, но неожиданный удар, отдавались эхом в её сознании. Её тело, всё ещё чувствительное к каждому его прикосновению, гудело от пережитого экстаза. Она чувствовала себя так, словно после долгого плавания достигла, наконец, тихой гавани — умиротворенной, но одновременно, всё ещё содрогающейся от волнения. В её душе бушевала буря чувств — наслаждение, благодарность и странное, почти болезненное ощущение уязвимости. Её грудь тяжело вздымалась от волнения, сердце колотилось в такт отголоскам их страсти. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, ощущала его близость, и это вызывало в ней одновременно и трепет, и смутное беспокойство. Она хотела впитать в себя каждое его слово, каждое его прикосновение, каждый момент этого волшебного мгновения, но что-то внутри неё словно сжалось, насторожилось. Она хотела сказать ему многое, но слова застревали где-то в горле, и всё, что она могла сделать — это молча прижаться к нему ещё ближе. Су Бон нежно поцеловал её в губы, словно ставя печать на их близости. Этот поцелуй был одновременно и ласковым, и требовательным, он словно говорил: «Ты моя». Затем он лёг рядом с ней, пытаясь восстановить дыхание, и тишина, опустившаяся между ними, казалась пропитанной не только умиротворением, но и чем-то, что заставляло её сердце сжиматься от тревоги. И вот, несмотря на всю теплоту и нежность, что она сейчас ощущала, внезапно, как холодная волна, накатило знакомое чувство. Она вновь ощутила, как наступила на те же грабли. Вновь доверилась, вновь открылась, вновь отдалась без остатка. И это ощущение, подобное горькому послевкусию, наполнило её сердце тревогой. Она знала, как это бывает. Она знала, как легко можно обмануться, как просто впасть в иллюзию, как часто за яркой вспышкой следует темнота. Но на этот раз, в отличие от прошлого, была искорка надежды, или, скорее, неведение. Наён не знала, повторится ли всё снова или, может быть, на этот раз, всё будет по-другому.