Глава 4. Открытый диалог

      Гермиона дрожащей рукой дергает ручку в ванной — закрыто. Глухой щелчок замка звучит как шанс на передышку. Сердце бьется так сильно, что в груди разливается болезненный жар. Она прикладывает ладонь к груди, пытаясь унять этот бешеный ритм, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, но дыхание все равно сбивается. Увидеть его в реальности оказывается не просто волнительно, это почему-то чувствуется ударом наотмашь. Внутри все переворачивается, кожу покалывает так сильно, что хочется провести по ней руками, растереть и успокоить.       Она закрывает глаза и утыкается лбом в прохладную дверь. Нужна передышка. В шоковом оцепенении Гермиона чувствует, как тревога проникает в каждую клеточку, цепляется за мышцы, пронизывает кости, сжимает внутренности в болезненный узел. Ханахаки сводит ее с ума.       Северус Снейп здесь, в ее доме. Совершенно реальный. И само его присутствие кажется немыслимым. Как возможность узнать тайну, которую она так долго пыталась разгадать. Да, она могла сомневаться, вот только её собственное тело признало его быстрее, чем разум.       Она не понимала себя. Не понимала его.       Кто он теперь? Враг, спаситель, предатель?       Тело не слушается, а мозг судорожно пытается вернуть себе контроль. В её воображении эта встреча выглядела иначе: она должна была быть спокойной, уверенной, обличающей и чертовски сильной духом. Она тысячу раз прокручивала их разговор, выстраивала обвинения, продумывала доводы и вопросы. Но вот он здесь, и вместо этого она ловит губами воздух, пытается бороться с паникой внутри.       В её голове — пустота. А в сердце — буря.       Снейп смотрел на нее, а она не могла разглядеть в его взгляде ничего, кроме темной отрешенности. Никакой теплоты, никаких обещаний, никакой вины. И понимание, что ее боль, ее жизнь, ее поиски не могут найти отклика в его глазах, оказалось теми разбитыми иллюзиями, по осколкам которых ей предстояло двигаться дальше.       Она судорожно включает душ, резко поворачивает ручку на максимум. Ледяные капли обрушиваются на кожу, заставляя содрогнуться и стиснуть зубы. Но Гермиона не двигается, позволяя воде утихомирить эмоции, заставить сердце сбавить ритм. Когда её начинает крупно трясти от холода, она переключает воду на теплую, быстро смывает с себя остатки пены и дрожащими руками хватается за полотенце.       Выглянув осторожно в комнату и убедившись, что Снейп не вернулся, она подбегает на цыпочках к шкафу и натягивает спортивный костюм потеплее. Прежде чем спуститься, Гермиона садится на кровать и запускает руки в мокрые волосы.       Последние дни показались адом. Жизнь продемонстрировала, что хуже вполне может быть. Сейчас, оглядываясь на случившееся с ней, внутри все обрывается и летит куда-то вниз. С ней произошло то, чего она так страшилась — полная амнезия. Настолько ужасная, что она даже палочку свою просто выкинула. Мерлин! А потом чужие люди, бесконечные вопросы, полная беспомощность. После такого опыта Гермиона счастлива вернуться даже в то состояние, которое у нее было, где она хоть что-то помнит.       А теперь здесь он. Тот, кто, вероятно, сделал с ней это. И если Гермиона что-то понимала в отклике болезни, то, вероятно, он же и тот, кого она полюбила когда-то. Тошнота подступает к горлу от страха. Это был не Гарри, не сверстник, не кто-то приятный, подобно доктору Стюарту. Им оказалось гребаное зло во плоти. Он — угроза. И с ним ей сейчас предстоит провести долгий разговор. И она очень хочет быть уверенной, спокойной и рассудительной.       Она будет. Да, обязательно.       Когда Гермиона спускается вниз, Северус Снейп сидит на диване, сложив пальцы домиком. Он задумчиво смотрит в одну точку, и Гермиона сдерживает улыбку, замечая, что Крукс развалился у него на коленях и неотрывно смотрит в его лицо, исполняя её приказ слишком буквально.       Снейп поднимает свои темные глаза и задумчиво смотрит на нее. Выжидает.       Гермиона посильнее натягивает рукава на руки и переминается с ноги на ногу. Её план оставаться невозмутимой трещит по швам. Она его боится. Боится, что он повторит экзекуцию, если захочет. От него веет силой, которой она не сможет противостоять, тем более без палочки.       — Профессор Снейп, — её голос звучит хрипло. Она сглатывает. — Вы не будете против пройтись до ближайшего «Мака»?       Он едва заметно поднимает брови.       — Есть хочется ужасно, — поясняет она почти шёпотом. Да и говорить на людях будет спокойнее и безопаснее.       Северус молчит, но, кажется, понимает её. Без лишних слов кивает, встаёт, а Гермиона поспешно натягивает пальто, скрывая мокрые волосы под капюшоном худи.       На улице ветер сразу пробивается под ткань и становится холодно. Они идут молча некоторое время, а потом Гермиона чувствует, как ее окутывает тепло, и судорожно выдыхает. Бросает беглый взгляд на Снейпа, а он протягивает ей ее палочку. Гермиона вспыхивает, с благоговением принимая свое древко.       — Откуда она у вас? — тихо спрашивает она.       Оттого, что он рассказывает, волосы на затылке неприятно шевелятся. У нее будут проблемы. Гермиона тяжело вздыхает и прижимает палочку к груди, словно извиняясь за то, что посмела выкинуть ее.       В «Маке» царит приглушенный свет, пахнет картошкой фри и горячим маслом. Автоматы с напитками тихо урчат, вдалеке хлопает дверь кухни. Это место совсем не подходит для такого разговора. Слишком прозаичное, слишком далекое от той бездны, в которую она шагнула. И это неплохой противовес тому безумию, что творится в ее жизни. Обычное, земное, где нет места магии.       Гермиона заказывает бургер с двойной котлетой и колу. Снейп, разумеется, ничего не берет. Они уходят в дальний угол, где свет тусклый, а мир за стеклом кажется ненастоящим. Северус садится напротив, их колени почти соприкасаются. Народу здесь нет, уже поздняя ночь, но тем не менее Северус все равно набрасывает на них чары.       Она нервничает сильнее, чем ей хотелось бы. Пальцы сами собой находят мокрые пряди волос, и Гермиона механически перебирает их, как будто может распутать мысли вместе с ними. Нога дергается под столом, пальцы сжимаются в кулак, но взгляд всё равно цепляется за его лицо. Она не понимает, почему не может взять себя в руки. Самый важный разговор в ее жизни начинается в пустом ночном ресторанчике уличной еды с самым неподходящим для этого антуража человеком.       — Что изменилось? Почему именно сейчас?       Ей хочется сразу швырнуть ему в лицо всю свою боль, хочется сказать, как невыносимо было блуждать в тумане неизвестности, как она почти сломалась, почти сдалась… Но, глядя на него, желание пропадает. Гермиона понимает, что это не имеет смысла. Это Гарри она может бесконечно ныть, жаловаться и давить на его чувство вины тем, как ей тяжело было все это время. Что-то ей подсказывает, что с этим мужчиной такой трюк не пройдет.       — Потому что ваш поиск ответов подвел вас к Азкабану, а я не для этого пошел на сделку с совестью, чтобы вы потом прохлаждались в Северном море, — отвечает Снейп, окутывая ее бархатистым баритоном своего негромкого голоса, отчего Гермиона чувствует побежавшие мурашки. Хорошо, что рукава натянуты по самые пальцы, и он ничего не заметит. — Вы дошли до той точки, когда остановиться уже невозможно. Чем больше вы погружаетесь в какую-то тему, тем дальше готовы зайти. Потому что есть множество способов получить ответы, разница лишь в цене. И в какой-то момент вы бы поймали себя на мысли, что готовы заплатить любую, потому что это стало вашим смыслом жизни.       Она сглатывает и отводит взгляд.       — Звучит, будто вы знаете, о чем говорите, — бурчит Гермиона и встает навстречу официанту, забирая у него поднос, потому что, подойдя к ним и попав под чары, он забывает, куда шел.       Отблагодарив его кивком, она возвращается, и желудок от запаха бургера сводит голодным спазмом. Гермиона набрасывается на еду, почти забывая, с кем сидит за одним столом, и едва не закатывая глаза от удовольствия.       — Ммм… боже, храни «Мак». Зря вы отказались, это…       Она поднимает на него взгляд, и слова застревают в горле вместе с куском, потому что он смотрит на нее. Слишком пристально и внимательно. Гермионе становится не по себе. Она откашливается. Проглатывает, запивает колой и набирает побольше воздуха в грудь.       — Я действительно отчаялась и опустила руки. Почти смирилась. Но потом я узнала, что потеряла память не из-за какого-то проклятия, как мне сказали. Доктор Стюарт, — она замечает, как Северус морщится. — Он сказал, что это произошло с помощью легилименции. Это сделали вы?       Он не отводит взгляда. Кивает, а Гермиона замирает, холодея изнутри.       — Это можно исправить? — ее голос почти не слышен на выдохе.       Снейп смотрит на неё, словно оценивает, готова ли она услышать правду.       — Поешьте, мисс Грейнджер, — говорит он неожиданно, — потом договорим. Мне надо выйти на улицу ненадолго.       — Нет, — она вскакивает вместе с ним. — Прошу, не уходите.       — Я вернусь, мисс Грейнджер, буквально через пять минут.       Гермиона с бешено колотящимся сердцем смотрит ему в спину, но потом все же успокаивается и принимается за еду. Она как раз откладывает приличный кусок бургера, потому что не может съесть такой объем за раз, когда он возвращается. Напряжение чувствуется каждой клеточкой.              Северус подходит с двумя стаканчиками кофе, и Гермиона благодарит его за тот, что он протягивает ей. Кола оказывается слишком сладкой.       — Это нельзя исправить, — огорошивает он, еще не успев сесть.       Внутри все обрывается. Такого ответа она не ожидала.       — Почему?       — Потому что я не просто заставил вас забыть, я уничтожил воспоминания. Саму суть. Их основу, корни. Все связи.       По позвоночнику пробегает холодок.       — А может, вы говорите так только потому, что не хотите, чтобы я копала дальше? — Гермиона смотрит на него исподлобья. — Доктор Стюарт, например…       — Вы можете продолжать искать. Можете провести годы в изучении магии разума. Можете обратиться к лучшим специалистам, даже к вашему доктору Стюарту. Но в конце пути вас будет ждать тот же ответ.       Снейп не блефует. Она смотрит на него некоторое время, потом ставит стаканчик с кофе на стол.       — Тогда… все бессмысленно, — слова слетают с её губ едва слышным шёпотом. — Я не могу так жить дальше.       Осознание полной безнадежности ее попыток вернуть себе себя повергает Гермиону в шок и отрицание. Она будет продолжать пытаться просто потому, что смириться — значит сойти с ума.       — Вам придется, — его слова звучат не жестоко, он просто говорит правду, но сейчас от этого не легче. — То, что вы узнаете о прошлом, поможет вам начать новую жизнь.       «Но мне нужна моя старая жизнь», — хочется закричать Гермионе, но она себе этого не позволяет. Конечно, все не может быть так просто. Она кивает. И с каждым мгновением погружается всё глубже в отчаяние.       — Я расскажу, что с вами случилось, — продолжает Северус спокойно и размеренно, словно преподает ей урок. Его голос заставляет ее уцепиться за реальность. — Вы это обдумаете. Затем ваши друзья начнут делиться с вами теми воспоминаниями, что я уничтожил. Это не ваше восприятие, но так вы сможете увидеть себя со стороны, понять, какой вы были. Думаю, воспоминаний Поттера и Уизли будет достаточно. Я также передам вам и свои.       Он делает короткую паузу, позволяя ей переварить сказанное.       — Не торопитесь в изучении и поглощении воспоминаний. Вам потребуется время. Всё, что вы узнаете, будет новым, но в то же время старым. Вы не помните этого, но пережили. Ваша память — это не только образы, но и отпечатки на вашем характере, на вашем подсознании. И чем больше вы будете узнавать, тем больше будете чувствовать… отклик.       Гермиона удрученно кивает. Не может справиться с осознанием, что по-настоящему вернуть воспоминания не сможет. Неужели эта дыра внутри никогда не затянется? На то, чтобы это принять, ей определенно нужно время.       — И узнаю я все это от вас, потому что именно вы это сделали? Или потому что имеете какое-то отношение к болезни? — все же решает уточнить Гермиона, и на последних словах она бы хотела держаться нейтрально и взросло, но чувствует, как жар ползет по лицу, вероятно, предавая ее коже неприятный алый оттенок.       — И то и другое, — он смотрит прямо ей в глаза. Совершенно бесстрастный, на лице маска, в глубине радужек — пустая тьма. А ей хочется закрыться руками, спрятаться, исчезнуть хотя бы на секунду.       Она втягивает воздух и почти шёпотом спрашивает:       — Ханахаки… из-за вас? — ее голос едва различим за мерным шумом ресторанчика.       Снейп медленно кивает. Мир рушится.       Как? Просто как?       Гермиона не сразу понимает, что прижимает ладонь к груди, к той давящей боли, что сжалась внутри.       — Это случилось… в школе?       Как ей противно произносить этот вопрос.       — После войны, — поправляет Северус. — Во время вашего волонтёрства в Мунго.       Ей хочется расспросить подробнее. Как это произошло? Он ее соблазнил? Использовал? Но у Гермионы язык не поворачивается задать эти вопросы. Северус наблюдает за ней внимательно, и она знает, что он видит всё. Каждую вспышку её эмоций.       — Я не знал, — добавляет он, словно желая ответить на невысказанные вопросы.       — Не знали о моих чувствах?       Он кивает.       — Значит… в одностороннем порядке… — голос её чуть дрожит.       И раз он не заподозрил, значит, можно сделать вывод, что эти чувства не вышли за рамки платонических? Конечно, проще спросить и не мучиться. Но Гермиона просто не может.       — Болезнь впервые проявилась в сентябре, на вашем восьмом курсе. Мы же с вами в последний раз виделись в августе девяносто восьмого. Я не знаю точно, когда зародилась ханахаки.       Гермиона между делом замечает, как они мастерски избегают самого главного слова. Любовь. Оно повисает в воздухе, но заменяется на «это», «ханахаки», «болезнь». Потому что ненужная, нежеланная и проблемная.       — Довольно быстро начался ее прогресс, так как меня не было рядом, — Гермиона вскидывает на него взгляд, и он поясняет: — Я вынужден был скрываться на тот момент. Вы же никому не говорили, кто вызвал болезнь, и скрывали ее несколько недель. Я появился в Хогвартсе по чистой случайности. Директор Макгонагалл написала мне с просьбой проверить вас, чтобы выяснить детали.       — О, так я смотрю, просто залезать ко мне в голову, когда заблагорассудится, это прям тенденция, — сердито цедит Гермиона, которую этот факт при текущих обстоятельствах неимоверно возмущает.       Северус выглядит понимающим.       — Я не буду оправдывать ни Минерву, ни ваших друзей, что это придумали. Тогда они просто желали найти того, кто сможет дать вам время, чтобы встретиться с мастером Ёсидой. Тогда же для меня стало открытием, что человеком, из-за которого вы заболели, стал я. Вам полегчало, мы ждали мастера, но вы отказались от операции. И тогда… — тут он впервые запинается. — Мы отправились в Австралию к вашим родителям.       — Так вы были со мной? — едва не подскакивает Гермиона, и Северус кивает. Она ошеломленно смотрит на него. — Это самые странные воспоминания, что у меня есть. Мне их тяжело вспоминать, все время приходится прикладывать усилия.       — Обычно я стирал все воспоминания, где был, но эти не решился. Это последнее, что у вас осталось от родителей, и я их поправил. Вероятно, из-за этого сложно, — он говорит так спокойно, будто речь идет о чем-то обыденном.       — Значит, вы были со мной тогда, когда я решила отказаться от плана восстановить родителям память?       Северус вздыхает, и легкий блеск его глаз впервые отражает какие-то эмоции, в них мелькает что-то живое. Но исчезает так быстро, что Гермиона сомневается в том, что видела. Ненадолго он замолкает, затем продолжает.       — Да, после чего мы вернулись в Англию, где вы хотели попрощаться с друзьями и собирались отправиться к Ёсиде. Я должен был вас сопроводить, чтобы держать болезнь под контролем. Но нас…       — Повязали, — выдает она, вспоминая слова оборотня, — так вот когда это случилось.                    Северус усмехается, чуть приподнимая бровь.       — Странное слово, но да. Меня арестовали, а вас взяли за компанию. Впрочем, отпустить вас должны были сразу, вам нечего было предъявить, Кингсли об этом бы позаботился, но… — он вздыхает, осматривая ее. Если бы не эта бесстрастная маска на лице, Гермиона подумала бы, что ему тяжело вспоминать события того дня. — Нас разделили. Болезнь уже была нестабильна и часто проявлялась даже в моем присутствии. Это был ваш последний день.       Она замирает. Слова ударяют в грудь.       — Вы умирали.       Гермиона обхватывает пальцы, но даже это не помогает сдержать дрожь, к горлу подкатывает ком на последних словах. Она выдыхает и делает несколько глотков кофе, пытаясь спрятать свое состояние.       — Вы покажете мне? — спрашивает она, с трудом поднимая на него глаза.       Он качает головой.       — Не сейчас, возможно, я не буду к этому готов, — говорит Северус, и Гермиона, несмотря на свое состояние, все же отмечает, что раз он так о ней заботился раньше, вероятно, та Гермиона была ему не совсем безразлична.       Возможно, на нее он не смотрел таким пустым взглядом? Может, она ему даже нравилась как ученица, как человек, как девушка? Понятно, что любовь не взрастишь в себе, словно цветы, но, судя по его рассказу, с тех пор как он узнал, что та Гермиона была влюблена в него, он взял за нее ответственность, был рядом и помогал. Собирался даже сопроводить до Ёсиды. Это ценно. Гермиона невольно почувствовала к мужчине прилив тепла и уважения.       — Болезнь можно вылечить двумя способами, — продолжает Гермиона, выкручивая под столом себе пальцы. — Операция или взаимность. Ни того, ни другого у меня не было, и я перешла к последней стадии болезни. Так? — проговаривает она, глядя на него.       Северус кивает.       — Это было быстро? — спрашивает Гермиона, затаив дыхание. Удалось ли ей выиграть хоть здесь?       — Нет, — тихо отвечает он, и в его голосе слышится сожаление. — Крайне медленно и мучительно. Даже когда они полностью поглотили вас, вы были живы и в шоке от боли. Поттер просил что-то сделать, но болезнь на меня уже не реагировала. Я был бессилен и просто держал вас за руку, в надежде, что это хоть как-то облегчит ваш уход.       Гермиона игнорирует внутреннюю дрожь, вызванную его словами.       — Но я не ушла, — произносит она почти шепотом.       Северус кивает, затем отводит от ее лица взгляд, словно ему нужно собраться с силами, прежде чем продолжить.       — Простите меня, — говорит он неожиданно. — Я не должен был самостоятельно принимать такое решение.       Снейп в этот момент раскаяния кажется ей таким человечным, очень отличается от образа, что она видит полночи. Нет больше ледяного бесстрастного профессора, но есть мужчина, осознающий вес ошибки. И ей хочется взять его за руку, но она успевает себя одернуть — это неуместно и крайне неправильно.       — Значит, вот как я стала такой, — заключает Гермиона, начиная развивать мысль и раскладывать услышанное в голове. — В тот момент вы пришли к выводу, раз болезнь порождает любовь к вам, — она впервые произносит это слово, и оба вздрагивают, — то нужно вытащить все воспоминания о себе просто потому, что… могли? — она смотрит на него долгим изучающим взглядом. — И вам позволили? Мы были в Министерстве?       — Да, мы были в Аврорате, когда я это делал. Но все были шокированы тем, что видят, чтобы сразу понять, что происходит. Потом это замяли. И я вас уверяю, если бы у меня была окклюменция в тот момент или хотя бы лишняя секунда подумать трезво, не поддаваясь эмоциям, я бы никогда не позволил себе подобный поступок. Когда мне спустя время пришлось поправлять оставленную в хаосе память, я понял, насколько чудовищен он был.       Ну он хотя бы сожалеет. Правда, ей это уже не поможет. Она теперь навсегда лишена той части себя.       — И вы просто оставили меня после всего этого? Почему не остались или не пришли сразу? Почему я оказалась одна?       — Потому что у вас появился шанс выжить.       Гермиона поджимает губы, молчит. Некоторое время они сидят в тишине.       — Я оставил себе один цветок, — вдруг говорит он, и Гермиона вскидывает на него шокированный взгляд, оживляясь. — Не торопитесь, мисс Грейнджер. Он стал пеплом, когда болезнь от вас отступила. Но спустя время, это случилось в январе этого года, цветок снова появился из пепла.       Гермиона едва не вскрикивает от ужаса, прикрывая рот рукой.       — Моей ошибкой было оставлять эту магию возле себя. Я отправился с вопросами об этом к Ёсиде, но даже у него не было четких ответов, одни лишь предположения. Он посоветовал уничтожить цветок, если я не собирался больше видеться с вами. Что я и сделал.       Так вот как оно все было, значит. Мерлин, голова кругом. Это ужасно, несправедливо, тяжело. Но это многое проясняет. Гермиона чувствует в груди давно потерянное разливающееся чувство правильности и спокойствия, что немного заполняет пустоту в душе. Ей предстоит еще многое осмыслить, но впервые за долгое время она ощущает направление. Если Снейп и мальчики поделятся воспоминаниями, то это может сработать. Пусть и совсем иначе, но она может хотя бы попытаться найти то, что так давно ищет. Себя.       И Снейп сделал выбор больше не видеться с ней, потому что ту, которую он знал, уничтожил своими руками, и теперь она превратилась лишь в странную незнакомку с ее лицом. Она понимает его. Для себя она тоже странная незнакомка в зеркале.       Гермиона внимательнее рассматривает его. Он не выглядит, как Гарри, изнывающим от чувства вины, но Гермиона понимает, что этот человек, вероятно, и не будет показывать подобных чувств. Она его совсем не знает, но он создает определенное впечатление. На самом деле она благодарна ему за все, что он поведал. Теперь, пожалуй, стоит обсудить дальнейшие действия, а потом ей нужно все обдумать в тишине и одиночестве.       — Мы еще увидимся? — спрашивает Гермиона и тут же ругает себя за постановку вопроса. — Или ваш рассказ — это все, на что я могу рассчитывать?       Северус складывает локти на стол и соединяет кончики пальцев, изучающе ее осматривая.       — Нужно осознавать все риски, мисс Грейнджер, учитывая, что ханахаки все еще внутри. Я могу передавать воспоминания по мере работы с ними. Через Поттера мы сможем минимизировать контакт. Главное, чтобы ваш эмоциональный фон в отношении меня оставался прежним.       Это он сейчас намекает ей, чтобы она снова в него не влюбилась? Гермиона, не сдержавшись, фыркает. Да уж за это он может не переживать. Такие, как Снейп, точно не в ее вкусе. Она бы предпочла того, кто не препарировал ее мозг по собственной прихоти.       Иногда люди, которые умирают, должны умереть. Нельзя играть со смертью. Иначе получается такое недоразумение, как она. Без прошлого, настоящего, будущего. Зато живет, вроде как, дышит.       — Можете не переживать на этот счет, профессор, — едко выдает Гермиона. — Мой эмоциональный фон… под контролем. Но я хочу попросить вас кое о чем. Я не хочу ваши воспоминания смотреть в Омуте. Дайте мне их иначе.       Она замолкает, давая ему время осознать, о чем просит. Снейп поджимает губы, растягивая их в ядовитой усмешке, и прищуривается. Она слишком много просит, да. Но разве не имеет права?       — Я знаю про способности обратной легилименции. Я хочу, чтобы вы взяли меня в свою голову. Хочу прожить это все.

· • • ✤ • • ·

      Конечно же, он сказал «нет».       Гермиона понимает, что подобный опыт — это слишком интимное и личное. Такое не с каждым проделывать захочется, ведь в такие моменты легилимент буквально пускает чужого человека в свои эмоции, чувства. Позволяет увидеть ситуацию так, как видел он. Мало кто захочет делиться подобным с малознакомыми людьми.       Но Снейп настаивал на том, что передаст воспоминания и на этом все. Опыт обратной легилименции мог быть слишком ярким и вызвать у болезни отклик, которого все пытались избежать. Все вокруг относились к ханахаки как к спящему некотролируемому зверю лишь потому, что внешних проявлений не было. Но Гермиона-то прекрасно чувствует эти цветы. Там, внутри. Постоянно. Даже когда Северуса нет рядом. Они не спят и становятся отдельным организмом, который реагируют на окружение. Например, цветам не нравятся другие мужчины. Некоторые особенно.       Но на данный момент Гермиона уверена, что бояться нечего — Северус вызывал если не отторжение, то настороженность и страх. У нее. Цветы, конечно, волновались, но не так чтобы это могло вызвать тревогу. Или заставить передумать, отступить.       Ни за что!       Обдумывая услышанное, Гермиона жалела ту себя, что полюбила его — невозможно было выбрать более неподходящего человека. У нее не было шансов получить взаимность.       Теперь Гермиона уверена, она не влюбится в него, потому что она в своем уме. Болезнь способна на нее влиять, делать больно или дарить чувство эйфории, но Гермиона может с этим справиться. И так останется впредь.       Они сидели в этом ресторане до самого утра. Северус терпеливо отвечал на ее вопросы, иногда повторяя одно и то же по несколько раз, когда она путалась или не могла связать воедино куски своей разбитой жизни. Он не раздражался, не закатывал глаз — просто отвечал, сдержанно и спокойно, будто рассказывая о ком-то другом, не о ней. Единственный вопрос, который она так и не решилась задать, но который не выходил у нее из головы, — была ли у них близость?       Глядя на него в эту ночь — такого официального, закрытого, сжимающего пальцы в замок и изучающего ее пристальным взглядом, — она просто не могла себе этого представить. Но они были вместе несколько недель. Болезнь давила на них, вынуждала находиться рядом, влияла на нее.       Гермиона закутывается в одеяло, уставившись в темноту за окном. Ей в голову лезут его последние слова:       — Когда начнете изучать воспоминания, мисс Грейнджер, следите за своим состоянием. Если ханахаки начнет проявляться, то следует прекратить. Думаю, ответов должно быть достаточно для того, чтобы найти покой.       Покой? Он правда считает, что это возможно? Конечно, для него все просто. Он не был в ее шкуре, не чувствовал, каково это — терять себя. Он не провел два года в одиночестве, задыхаясь в пустоте, которую ничто не могло заполнить. Но теперь, когда Гермиона нашла путь к правде, никто больше не посмеет решать за нее. Никто больше не посмеет сказать ей, что пора остановиться. Она пойдет до конца.       Гермиона прикрывает глаза, но под веками горит образ профессора. Строгий, словно высеченный из камня, такой же безжизненный и холодный. Болезнь внутри шевелится, откликаясь. Она морщится от неприятного ощущения по телу и стискивает зубы. Господи, да она его даже не помнит, какого хрена цветам надо?       Между ними пропасть.       Два года.       Двадцать лет.       Целая жизнь.       Это более чем достаточно для ее разума, но, видимо, не для ханахаки.       Может, Снейп и прав, лучше им не видеться. Закрыв для себя главные вопросы — что с ней случилось, почему и как, — Гермиона осознает, что в ней бушует еще парочка необузданных чувств: ярость, гнев, желание справедливости. Она не просто хотела знать правду.       Она хотела спросить его: «Как ты мог? Почему ты не сделал больше, чтобы этого не случилось?»       И она знает, что, если он будет снова и снова появляться в ее жизни после двух лет отсутствия, после всех этих месяцев кромешного ада и одиночества, она их задаст. Но ничем хорошим это не закончится.              Засыпая, Гермиона думала только об одном: пусть однажды он заплатит за это.

· • • ✤ • • ·

      Блядь, если на свете есть Бог, то у него отвратное чувство юмора.       Кого Снейп хотел обмануть? Как он там говорил себе все это время? Его Гермионы больше нет? Теперь нужно повторять это себе еще чаще. Вбить это себе в голову, чтобы поверить.       Гермиона там, она все время была там, а вот его для нее больше нет. Северус жадно искал в ней что-то знакомое и ведь находил — в жестах, взглядах, ее манере говорить. Он хотел зацепиться хоть за малейший отблеск признания в её глазах, за миг понимания, который мог бы вспыхнуть и окрасить серую пустоту. Но ничего. Абсолютно ничего. Её взгляд был цепким, внимательным, изучающим, но в нём не было узнавания. Это была она, он знал ее метания, эти вопросы в глазах. Как она поджимала губы, когда незаметно терла грудь, словно злилась. Он узнавал ее, вот только она смотрела на него, как на совершенно чужого человека.       Она действительно его не помнила. Не помнила вообще ни черта. Да, он сам постарался, он к этому шел, этого желал, но видеть своими глазами. Сравнивать… В этом была жестокая ирония. Он остался для нее исчезнувшим прошлым, в то время как она каждый день жила в его настоящем.       Ее лицо казалось одновременно знакомым и чужим. Ничего не изменилось в чертах, кроме разве что заострившихся скул, только глаза по-настоящему выдавали ее. Цепкие, как у человека, привыкшего подмечать и хватать малейшие детали, невероятно живые, но без былой теплоты и обещания молчаливого понимания.       Он сам стер себя, Гермиона не помнила ни взглядов, ни прикосновений, ни их разговоров, ни того, как он поддался зародившимся чувствам, ни своего благородного гриффиндорского отказа.       Зато помнил он. Говорил с ней, рассказывал, держа маску, а у самого эгоистично все орало внутри. Он хотел уловить хоть малейший признак, что есть какой-то отклик. Страшился этого, но хотел. Хоть малейший признак, что внутри нее есть узнавание.       И видеть пустоту там, где раньше было так много чувств, оказалось неожиданно болезненно. Он все эти годы бежал от подобного и вот опять.       Наверное, это его крест — отталкивать женщин, а потом желать их тогда, когда он им уже не нужен. Он возмущался, когда Лили его отвергла. Злился. Считал это несправедливостью. А теперь? Теперь он даже возмущаться не может. Это его кара.       Резко останавливается, не доходя до дома. Сердце глухо стучит в висках. Кто-то рядом. Секунду он вслушивается в шорохи ночи, а затем замечает тень у стены. Она оживает, отделяется от кирпича и машет ему.       — Да это я, — говорит Поттер и заталкивает руки в карманы, ожидая, когда Снейп подойдет.       — Вы рискуете умереть молодым, подкарауливая меня таким образом.       — Да плевать, — отмахивается Поттер и нетерпеливо спрашивает: — Ну что там?       — Зайдем в дом, — Северус морщится, кутаясь в плащ. Воздух холодный, а ночь тянется дольше, чем должна. Принесло же его. Сколько он здесь его дожидался, если время движется к рассвету? — Не могли потерпеть до завтра?       — Не мог, — пожимает плечами Поттер в обескураживающей искренности. — Как она?       — Намного лучше, восприняла все спокойно.       Гарри невесело смеется, идя за Снейпом в гостиную.       — Ага, как же! Завтра мне голову оторвет, а потом, может, и будет спокойна.       — Не нагнетайте, — Северус наливает себе побольше виски, отмечая, что в доме чертовски холодно. Он делает большой глоток напитка, позволяя тому огнем растечься внутри.       — Знаете, какой у нее хук справа? — вопрос риторический, но Северус все равно вскидывает бровь.       Поттер ведет себя как сохнущий по девчонке юнец. И не сказать, что Снейпу это нравится.       — Ладно, каков дальнейший план? — в этот раз Гарри не просит Северуса налить ему виски, проходит и сам делает это. Снейп усмехается, надо же, как осмелел. Хотя парень уже немного выпивший, Северус все же не лезет с нравоучениями.       — Вы приставите к ее дому человека. За нами следили. Я уверен, что у мисс Грейнджер появились недоброжелатели.       — Не думаю, что это у Гермионы появились, — Гарри многозначительно смотрит на профессора, облокотившись плечом о книжный шкаф. — До того момента, пока она не начала искать вас, у нее все было хорошо.       — Вы не можете знать наверняка, вас ведь не было рядом.       — Как и вас.       Перебросившись колкостями, мужчины замолкают на мгновение, потом Поттер тяжело вздыхает.       — Естественно, я поставлю кого-то последить за домом. Надо убедиться, что она вне опасности. Потом будем решать дальше. Так, а с остальным что? Вы ей все рассказали?       — Да.       — А как же полуправда, Снейп? — Гарри расширяет глаза, произнося с издевкой ранее данный ему совет профессора, а потом делает большой глоток виски, не морщась.       Северус криво усмехается, что бы сказала Лили, узнай, что ее сынок с возрастом больше походит на крестного, нежели на нее и Оленя. Впрочем, ему плевать.       — Эта стратегия себя исчерпала. Теперь мисс Грейнджер знает все. И хочет знать еще больше. Поэтому соберите с Уизли воспоминания, я также предоставлю свои…       — О, не забудьте то, где вы издевались над ее зубами после мерзкой шутки Малфоя.       — Омут возьмете у Макгонагалл, я ей напишу, — Снейп игнорирует ядовитый выпад Поттера, и тот выглядит немного пристыженным. Сейчас, когда он выпивший, Северус видит все раздирающие его противоречивые эмоции. Это либо разрушающая вина, либо Поттер и правда запал на подругу.       — А если болезнь начнет возвращаться?       Оба замолкают на несколько секунд. Гарри думает об этом с ужасом, это на лице написано. Но Снейп понимает, ханахаки может вернуться, если она вспомнит свои чувства к нему. И какая-то часть его желает этого, но он тут же ее затыкает, потому что тешить свое эго за счет чужой жизни — это низко даже для него. Ведь условия излечения будут те же, а он не настолько в себе уверен. Он вообще ни в чем не уверен. Слишком многое на кону.       — Очевидно, нужно будет прекратить, — говорит он, пряча свой голос в ледяную отрешённость.       — Слишком много рисков, — морщится Гарри. — Одни сплошные «если». Я попробую с ней поговорить.       — Попробуйте.       Гарри снова тяжело вздыхает и ставит стакан на столик рядом с бутылкой.       — Ладно, профессор, я пойду. Будем на связи, — Гарри, погруженный в свои мысли, идет на выход, но в дверях задерживается и, обернувшись, добавляет: — И спасибо.       Северус наконец остается один в холодной и звенящей тишине своего дома. Скидывает свой сюртук и падает в кресло, махнув в сторону камина, где тут же занялось пламя. В следующий момент в руке оказывается стакан с виски. Он знает, что не уснет сегодня, у него вообще с этим проблемы, поэтому даже не пытается. Да и подумать надо о многом. Нет смысла уходить в самобичевание, прошлое не исправить.       Сейчас нужно быть настороже, пока Гермиона проходит реабилитацию чужими воспоминаниями. Помочь ей, а дальше все встанет на свои места, как весной. Достаточно лишь принять решение.       Северус морщится при мысли, что нужно еще и выбрать воспоминания для передачи ей. И Поттер не зря его уколол, в Хогвартсе он был крайне предвзят к Грейнджер из-за мальчишки, но еще больше из-за ее бесконечной зубрежки и надоедливости. Ничего достойного со своей стороны он показать не может. Мерлин, да даже после школы. В больнице Святого Мунго он вел себя как последняя скотина, да и потом.       Северус ударяется затылком о спинку кресла и прикрывает глаза, чувствуя разрастающуюся досаду. И девчонка не спросила о главном, даже не поинтересовалась, было ли у них что-то большее. Будто просто исключила такую вероятность. Зараза.       Он не уснёт этой ночью. Но разве это что-то новое?