Глава 15. Отрицание

      Это их последний вечер здесь. Завтра дом, в котором странная, пугающе близкая связь между Северусом и Гермионой расцвела и зазвучала новой интонацией, останется позади. Если бы Гермиону попросили назвать самый счастливый день своей жизни, она бы замешкалась, не в силах выбрать один из последних трех.       Они следовали договоренности не обсуждать будущее, поэтому говорили о текущем, немного о прошлом. Используя обратную легилименцию, он позволял ей не только видеть и знать, но еще и чувствовать. Она жадно впитывала все, что он соглашался показывать. Кто бы мог подумать, что Северус, человек, который десятилетиями прятался за колючей окклюменцией и сарказмом, окажется способным на подобную уязвимость, потому что не сможет устоять перед умоляющим взглядом и легкими поцелуями. Он, оказывается, бессилен перед лаской Гермионы, перед ее хрупкой настойчивостью и робкой нежностью.       Северус Снейп безоговорочно уступал ей.       Сейчас она лежит, свернувшись клубочком в темноте комнаты, глядя на хлопья падающего за окном снега. Сегодня весь день метелит. Белые хлопья прилипают к огромному окну и потихоньку тают, и это завораживает ее.       Она не хочет уезжать. Здесь не нужно ни о чем думать, ничего бояться. Здесь есть объятия Северуса и все ощущается донельзя правильным.       Совместные прогулки по заснеженным дорожкам сопровождались разговорами, которые не иссякали. Она даже заставила Северуса прилечь в сугроб, толкнув его исподтишка и получив испепеляющий взгляд, обещающий ужасную месть.       — Ну давай же, — смеялась Гермиона, — осталось только помахать руками.       — Ни за что, — процедил он сквозь зубы.       — Придется тебе помочь, — сокрушенно покачала она головой и упала на него сверху, чтобы создать крылья ангела, но все это привело к тому, что она хохотала до сводящих щек мышц и из сугроба они сделали какое-то месиво, ничем не напоминающее ангела.       Прожив в одиночестве столько времени, каждый из них учился просто быть рядом. Проявлять чуткость и терпение, не отводить взгляд при разговоре, не убирать руки, когда хочется коснуться. Чтобы отточить это, потребуется гораздо больше чем три дня, но намеченный путь был ясным и желанным.       Она слышит, как дверь тихо приоткрывается, Северус осторожно приближается, садится рядом, и она чувствует прикосновение его пальцев к виску, когда он убирает кудряшки ей за ухо.       — Удалось поспать? — спрашивает он, и Гермиона переводит на него взгляд.       Несмотря на то, что эти дни были наполнены светом и теплом, Гермиона иногда видела в его глазах тяжесть, которую ему не всегда удавалось скрыть. Прошлого и будущего. Он не мог стряхнуть это с себя, отпустить. Только не Северус. Но он не говорил об этом ни слова, не желая портить их настроение. Он притворялся. Так же, как и притворялась Гермиона, что ее совсем ничего не беспокоит, что болезни нет.       И все это было ради их общего времени, которое казалось бесценным после всего, через что они прошли.       Она никогда не подает виду, что чувствует цветы в области сердца — это мерзкое жаркое шевеление магии внутри. Но скрыть появившуюся легкую слабость ей не удается. И она не уверена, что это связано с ханахаки, ведь раньше таких симптомов болезнь не проявляла. Она мучила ее, но не вытягивала силы.       — Я отдохнула, — улыбается ему и раскрывает объятия, чтобы он лег рядом.       Северус вытягивается и проводит кончиками пальцев по линии ее спины, по изгибу шеи, а взгляд блуждает по лицу — внимательный и задумчивый. С такой сосредоточенностью он бы мог изучать редкий ингредиент, способный взорваться от малейшей ошибки.       — Мне кажется, я немного приболела, — все же признается она. — Вероятно, много времени провела на холоде. И с непривычки простыла…       Он ничего не говорит, но подается вперед, нависает над ней и касается губами ее лба, проверяя температуру.       — Нужно будет завтра выпить все необходимые зелья, — мрачно говорит Северус. Он хотел еще днем отправиться за ними, когда на нее навалилась странная усталость, но Гермиона отговорила его от этой затеи.       — Конечно, сэр, — улыбается она. — Выпью все, что ты принесешь. Без возражений.       Легкая улыбка растягивает его губы, но глаз не касается. В них спрятана невысказанная тревога, и Гермиона дотрагивается до морщинки между его бровями, желая разгладить ее.       — В этом нет ничего серьезного, — шепчет она.       — Позволь решать самому, — отвечает он коротко, и Гермиона закатывает глаза. — Завтра, когда срок нашей договоренности истечет, мы поговорим об этом.       — Как прекрасно, что еще целая ночь разделяет нас от этих сложных разговоров, — подтрунивает она и переворачивается на спину, вытягивая руки. — Иди ко мне, мистер Зануда.       Она улыбается с закрытыми глазами, когда чувствует тяжесть его тела и касание губ к своей шее. Медленно, осторожно, будто он смакует каждый момент. Его дыхание горячее и чуть неровное. Мир сужается до его ладоней, скользящих по ее телу.       И пусть где-то под кожей цветы, будто пытаясь расправить лепестки, пускают импульсы боли, она отгоняет это. Сейчас нет ничего, кроме Северуса. Ни болезни, ни страха, ни завтрашнего дня. И на другое Гермиона просто не согласна.

· • • ✤ • • ·

      Едва ноги ступают на прелую мягкую листву, а лица касаются влажные капли, Гермиону ведет вбок после аппарации, и Северус подхватывает ее за талию, не давая упасть. Гермиона делает вид, что не видит прожигающего взгляда.       — Спасибо, — кивает она и собирает всю волю в кулак, чтобы выпрямиться.       Да, если так пойдет и дальше, скрывать, насколько ей сейчас тяжело дается каждый шаг, будет сложнее. Не то чтобы скрывать это есть какой-то особый смысл, она просто не хочет добавлять ему тревог. Нужно просто дойти до дома и принять все зелья.       Гермиона набирает побольше влажного лесного воздуха в грудь, и они неторопливо направляются к охотничьему домику. Здесь снега нет, даже не верится, что пятью минутами ранее их ноги вязли в сугробе.       Они ступают на крыльцо, и неожиданно Северус выставляет руку, не позволяя Гермионе идти следом.       Она вскидывает на него удивленный взгляд.       — В доме кто-то есть, — негромко поясняет он, и палочка тут же оказывается в его пальцах. В его тоне совсем нет страха, только легкая раздраженность.       Он ставит сумку на деревянный настил и медленно проходит к двери. Гермиона тоже вытаскивает палочку и думает о том, как же это не вовремя, потому что еще никогда она не была менее готова к битве, чем сейчас.       Едва Северус открывает дверь, мимо него пушистым рыжим вихрем проносится Крукс, а сам он опускает палочку и оглядывается на Гермиону. Она выглядывает из-за его спины и видит Гарри, который сидит в кресле напротив двери и с прищуром смотрит на них.       — Думаю, нам надо поговорить наедине, — тихо произносит Гермиона, тронув Северуса за плечо. — Ты не против?       Привычно сканирующий ее взгляд, морщинка становится глубже, но Северус кивает.       — Ты сильно побледнела. Я пока принесу все необходимые зелья. Поэтому у Поттера есть время до моего возвращения. Потом я вышвырну его отсюда.       Последние слова он добавляет уже громче, так, чтобы Гарри услышал. Гермиона кивает и слабо ему улыбается. Ей хочется потянуться к нему и поцеловать, но она останавливает себя. Это пока Гарри видеть не нужно.       Бросив последний раз взгляд на Поттера, Северус заносит сумку и уходит. Она закрывает за ним дверь и смотрит на друга, который выглядит хуже обычного: кажется, он не брился последние три дня и, похоже, злоупотреблял огневиски. Она вздыхает и молча снимает мантию, вешает ее на крючок, стараясь держаться прямо, хотя слабость внутри только нарастает.       — Так значит все. Снова он? — раздается чуть хриплый голос друга.       Гермиона проходит к нему и садится рядом на диван. Мысли разбегаются. Его тон обвиняющий, но она не чувствует вины, ведь она всегда была с ним честна. Ей не за что стыдиться своих чувств.       — Гарри, прошу, не осуждай меня, — несмотря на его обвинение, Гермиона начинает спокойно. — Только не за то, что я не могу контролировать.       — Гермиона, ты говорила мне, заверяла… — цедит он, каждое слово полно гнева и растерянности.       — Да! — быстро перебивает она, сжимая в пальцах шерстяную ткань юбки. — Да, заверяла. Потому что не помнила ничего, не знала о том, что забыла.       — Что изменилось? — он вскидывает бровь.       — Северус показал мне кое-что, что позволило вспомнить…       Гарри замирает, осмысливая ее слова, а потом его лицо темнеет.       — Он… что сделал? — медленно произносит, все еще не до конца осознавая. В его голове, кажется, прямо сейчас происходит катастрофа.       — Это было необходимо для меня, — настаивает Гермиона. В ее словах мучительная для него правда, но она не может отступать. Уже поздно.       — Нет! — взрывается Гарри и вскакивает с места, его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. На его лице отражаются ярость и отчаяние. — Это не необходимо, Гермиона! Это не жизненно важно! Он чертов ублюдок, и я прикончу его, если он приблизил этим твой конец…       Гермиона поднимается за ним следом, но слишком резко, и покачивается от ударившей изнутри слабости. Гарри тут же оказывается рядом.       — Что такое? — он удерживает ее за плечи, осматривая.       — Просто слабость, — шепчет она. — Кажется, я приболела.       Он хмурится и впивается в ее лицо взглядом, словно только сейчас видит больше, когда эмоции уходят, отдавая место тянущей пустоте.       — У тебя испарина на лбу, — он осторожно касается ее костяшками пальцев. — И температура.       — Да, сегодня поднялась. Но Северус позаботится о лечении. Тебе не стоит переживать.       — Не стоит переживать? — едко передразнивает он. — Мне именно эти слова потом выбить на твоей могиле?       — Гарри! — возмущенно восклицает Гермиона.       — Что, Гермиона? Что? — глухо спрашивает он и встряхивает ее, отчего мир начинает плыть, и Гермиона моргает несколько раз, чтобы поймать фокус. — Я готов сделать что угодно, чтобы ты жила, а ты… сама подписываешь себе приговор. Неужели все эти годы не научили тебя одному, самому важному? Северус Снейп — чертов психопат, не способный любить. Он ходячий кусок льда. И я переживаю за тебя, я не могу смотреть, как ты поступаешь так с собой…       Когда Гермиона от его хватки морщится, он отпускает ее и делает пару шагов назад.       — Тогда не смотри, — тихо говорит она, поднимая на него упрямый взгляд.       — Да? — он так стискивает челюсти, что желваки прокатываются под кожей, и качает головой. — Знаешь, если бы я знал, к чему все приведет, я лучше бы посадил тебя в Азкабан, чем обратился к нему за помощью.       Внутри растекается чувство, будто Гарри дал ей пощечину. Она поджимает губы и делает глубокий вдох.       — Прости меня. Прости, что ты во все это втянут. Мне нужно отдохнуть, Гарри. Я думаю, что ты уже достаточно сказал сегодня…       — Тебе — возможно, но не ему, — он прищуривается, в глубине зеленых глаз снова начинает загораться ярость. — С ним у меня будет отдельный разговор…       Он порывисто разворачивается, взметнув аврорской мантией, и направляется к выходу. Гермиона, замерев на пару мгновений, осмысливает его слова, а потом бросается за ним.       — Гарри, постой! Прошу, оставь его в покое! Ради всего, что между нами было! — кричит она ему вслед, выбегая на крыльцо.       Гарри останавливается. Она видит, как напрягаются мышцы на его спине. Потом он резко поворачивается с искаженным лицом, желая выплюнуть ей что-то, но замирает, глядя на нее.       Гермиона чувствует, что слабость накатывает сильнее, и хватается за косяк. Но взгляд Гарри, полный ужаса, пугает. Она опускает глаза и видит, как несколько кроваво-красных лепестков опускаются на влажные от дождя доски и... упав, превращаются в пепел.       Она непонимающе смотрит на них, потом на побелевшего друга и медленно оседает, пока в размытом поле зрения Гарри бросается к ней, что-то крича…

· • • ✤ • • ·

      Опустошение внутри причиняет почти физическое страдание. Гарри сидит, подперев руками подбородок, и не мигая смотрит на осыпающиеся с Гермионы лепестки почему-то кроваво-красных лилий. Они появляются рядом с ней, как будто из воздуха, медленно кружась в странном, завораживающем танце. Красные, как свежая рана.       Зрелище прекрасное и чудовищное одновременно, и он не может отвести взгляда, даже когда внутри все сковывается тяжелым, холодным чувством страха. Пеплом уже усыпана кровать, на которую он ее уложил, пол и сама Гермиона, словно она постепенно должна раствориться в этом темно-сером мареве.       С каждой минутой кажется, что мир вокруг выгорает. И он — вместе с ним.       То, что лепестки не прорывают кожу, не пускают ей кровь, служит слабым утешением, но непонятный, необычный характер появления цветов заставляет мозг биться в панике. Он никогда не понимал магию этих цветов, черт возьми.       Он больше не чувствует злости. Даже ярость, которая еще недавно кипела внутри, сгорела вместе с надеждой. Все выжжено. Внутри — только пепелище, такое же, как разрастается вокруг самой Гермионы. Пустота, холод и усталость. Сил, чтобы бороться за нее с ней же, у него просто больше нет.       Он поднимает глаза на Снейпа уже без злобы. Просто смотрит.       Они снова здесь, в той же точке, что и два года назад. Только теперь Гарри не кричит, не рвется к Гермионе с отчаянной верой, что ее можно вытащить, не плачет.       Теперь он просто сидит и чувствует, как что-то в нем медленно умирает.       — Это того стоило? — наконец спрашивает он хрипло, не узнавая свой голос.       Снейп, который заканчивает проверять показатели Гермионы, бросает на него пустой взгляд и отходит к комоду, на котором выстроились бутыльки зелий. Не отвечает. Потому что ему нечего сказать. Потому что даже сейчас он спокоен. Гарри получил бы небольшое утешение, если бы увидел, как Снейп срывается. Если бы увидел в нем доказательство, что Гермиона для него что-то значит.       — Она умирает?       — Я не знаю, Поттер, — наконец отвечает он, когда его руки замирают над всеми склянками, и тяжело выдыхает.       — Так оно того стоило? Того, что ты получил взамен ее жизни…       — Она еще жива, выбирайте выражения, Поттер.       — Еще, — горько повторяет Гарри. — Прекрасное уточнение.       — Вам лучше уйти.       — Нет, я останусь…       Снейп оборачивается. В глазах усталость и что-то похожее на злость, но сдержанную, выхолощенную до предела.       — Чего вы ждете? — его голос звучит тихо, но режет воздух. — Когда она перестанет дышать?       — Я буду с ней, — повторяет упрямо Гарри.       — Нет, не будете, — чеканит Северус остро. — Потому что это претит тому, о чем мисс Грейнджер просила.       У Гарри перехватывает дыхание.       — Так вы уже обговорили этот момент? Готовились?       — Вам пора, Поттер.       — Значит, она знала, что все к этому идет? — его голос срывается. — Врала мне? Как давно цветы проявились? С тех пор, как она увидела тебя снова?       Он во всем был прав. Во всем! А Гермиона лгала ему в лицо.       Северус отворачивается, чем дает понять, что отвечать на вопросы Гарри он не станет. И тот понимает одно: он потерял Гермиону намного раньше, чем думал. Тогда, когда она не нашла в себе сил признаться ему и найти понимание в дружбе с ним.       Гарри поднимается и медленно подходит к ней. Глядя на нее сверху вниз, гладит по голове. Пристальный взгляд Северуса бесит, но сил на новую вспышку нет. Гермиона в нем не нуждается. Она сделала выбор и этим перечеркнула все, что связывало их прежде. Здесь человек, которому она отдала свое сердце и, видимо, жизнь. С которым она обсуждала детали своего ухода. Не с ним.       — Я зайду завтра, — говорит он чуть сиплым голосом, убирая руки со сжатыми кулаками в карманы. — Если будут новости, пришлите патронус.

· • • ✤ • • ·

      Чтобы вырваться из темноты, которая то отступает, то накатывает новой волной, Гермионе приходится собирать остатки воли по крупицам. Каждый вдох требует усилие. Пальцы не слушаются, веки тяжелые. Но она заставляет себя зацепиться за реальность, потрескивание дров в камине становится якорем, и она открывает глаза, обнаружив, что лежит в своей комнате.       Гермиона понимает, надо цепляться за звуки, только бы не проваливаться снова во тьму. Слабость накатывает до тошноты. Тело ломит, и кажется, будто она вся горит. Хочется воды и прохлады.       — Северус… — выдыхает она, едва разлепив пересохшие губы.       Ответом становится тихий шелест мантии, и вскоре сквозь туман зрения проступает его лицо, бледное, сосредоточенное, с тенью усталости под глазами.       — Ты очнулась, — с облегчением говорит он, будто самому себе. Она чувствует прикосновение его пальцев к щеке — они такие холодные или это ее кожа такая горячая?       — Я заболела? — она медленно моргает несколько раз, чтобы сфокусировать взгляд.       Он не отвечает, отходит от нее, и Гермиона слышит звон склянок, тихие движения, всегда точные и уверенные. Затем он снова оказывается рядом и подносит к ее губам тонкий флакон, поддерживая затылок ладонью.       — Выпей, — мягко говорит он. — Это поможет.       Она доверчиво выпивает все, что он ей дает, и, кажется, на это уходят все силы, потому что после остается только откинуться на подушку и снова закрыть глаза. Это простуда? Грипп? Гермиона с самого детства не болела так сильно, но помнила то чувство высокой температуры и ломоты в теле. Сейчас были похожие симптомы, только все чувствовалось гораздо хуже из-за лишающей воли слабости.       Но как бы Гермионе ни хотелось убежать от реальности, она понимает, что это другое. Она видела своими глазами цветок, который…       Такого никогда раньше не было.       Матрас рядом прогибается. Северус осторожно ложится рядом, устраивается так, чтобы она могла опереться на него. Его руки крепко, но бережно обнимают ее, притягивая ближе. Через ткань его мантии ощущается ровное биение сердца. Ей становится от этого немного легче. Самую малость.       — Где Гарри? — едва слышно спрашивает Гермиона.       — Ушел.       — Просто ушел?       — У него не осталось выбора.       — Ты же не проклял его? — уголки ее губ дергаются, но на улыбку сил не хватает.       — К сожалению.       С каждой минутой зелье будто вытягивает из нее жар, приглушает боль. Хотя, может, это от близости Северуса.       — Что со мной происходит? — она надеется на откровенный ответ, потому что ожидает, что Северус окажется достаточно мудрым, чтобы понимать: у нее нет возможности уговаривать его сказать правду, а знать ее о себе она имеет полное право.       Он молчит дольше, чем нужно. Его губы касаются ее виска, он делает глубокий вдох и отвечает глухо:       — Я не знаю, Гермиона… Я не знаю.       В его голосе столько беспомощности и боли, что это заставляет ее открыть глаза. В комнате камин отбрасывает мягкий тусклый свет, Гермиона опускает взгляд на кровать, усыпанную пеплом. Ее руки тоже им перепачканы.       — Мерлин, — хрипло произносит она, морщась.       — Цветы просто появляются рядом с тобой и превращаются в пепел.       — Болезнь умирает?       Не проходит, нет, это не совсем подходящее слово. Именно умирает. И кажется, она вместе с ней. Северус молчит, ответов у него нет.       Почему именно сейчас? Отчаяние захватывает ее с головой, заставляя крепко зажмуриться. За что судьба так изощренно смеется над ними? Почему, едва только она обретает Северуса, снова вынуждена его терять? Или он ее. Гермиона знает, какие мысли его одолевают. Как он, должно быть, винит себя.       Она медленно выдыхает через рот, беря эмоции под контроль.       — Не сожалей, прошу тебя…       Она слышит его тяжелый вздох у себя над головой, его дыхание шевелит волосы, и Гермиона поворачивает голову, чтобы прижаться щекой к его груди.       — Я ни о чем не сожалею, — продолжает она и чуть шевелит пальцами, Северус понимает этот жест и берет ее за руку.       — Я не знаю, что делать, Гермиона, но я не могу беспомощно наблюдать за этим…       — Ты обещал держать за руку…       Они молчат некоторое время.       — Я не могу бездействовать, — вдруг говорит он и, осторожно подложив ей под спину подушку, встает.       — Нет, не уходи сейчас.       — Я схожу за книгами и вернусь, — он склоняется над ней и целует.       Гермиона чувствует прикосновение его холодных губ к своим сухим и потрескавшимся и смотрит в его темные глаза. В них плещется темный океан страха и отчаяния, беспомощности и боли. Господи, что еще этой болезни нужно? Он боится ее потерять, он готов быть с ней. Возможно, он даже любит ее по-своему.       Чего еще желать? Почему этого недостаточно?       — Пятнадцать минут, Гермиона, — почти умоляюще произносит он. — И я снова буду держать тебя за руку.       Она понимает, что Северус не тот человек, кто будет просто сидеть сложа руки, терпеливо ожидая ухода. Это будет сводить его с ума, и только ради него Гермиона слабо кивает. Возможно, это отвлечет его.       — Возвращайся скорее.       — Я возьму книги и приду. Попробуй поспать, зелья вскоре облегчат твое состояние.       — Ты разбудишь меня, когда придешь?       — Да, обязательно.       — Хорошо, — она сжимает его ледяные пальцы и прикрывает глаза.       Возможно, подремать полчаса — неплохая идея. Крукс, запущенный Северусом в комнату, запрыгивает к ней и долгим осмысленным взглядом осматривает хозяйку. Фыркает, когда пепел попадет ему в нос, но все равно устраивается рядом.       — Мой хороший, — шепчет Гермиона, зарываясь пальцами в мягкую рыжую шерсть. — Ты, наверное, все уже понимаешь лучше меня. Нужно найти тебе дом.       Она тяжело вздыхает, хотя действительно чувствует, что зелья немного снимают жар и обезболивают, ей становится немного легче. Кажется, среди них был Укрепляющий раствор, значит, еще немного времени — и, может быть, даже появятся силы, чтобы принять душ. Пепел оставляет на коже неприятное ощущение и стягивает ее. Она открывает глаза, чтобы еще раз на него взглянуть, — как раз вовремя: в воздухе рядом с ней появляется искрящийся лепесток лилии, оседает на одеяло, медленно чернея, а потом рассыпается пеплом. Она никогда такого не видела. Живое превращалось в смерть.       Гермиона снова закрывает глаза. Неужели их близость после долгой разлуки послужила причиной ухудшения? Гермиона вспомнила, что слабость почувствовала в тот же день, но списала это на то, что слишком перенервничала. А потом — на простуду. Она даже подумать не могла, что в это время с ханахаки внутри что-то происходит. Нет, конечно, она чувствовала тревожное шевеление цветов внутри, но это-то как раз было чем-то привычным. Ничего особенного.       А теперь она чувствует себя так плохо, что кажется, будто умирает. Но если ей суждено уйти так... Что ж, это лучше, чем задыхаться или истекать кровью.       Смирение — это то, что у Гермионы получилось развить за эти годы лучше всего. Только теперь она сожалеет о чувствах Северуса. Было бы не так больно уходить, если бы не они. Оставлять его ей так жаль. Особенно теперь.       Глаза печет от непролитых слез, и Гермиона переворачивается, утыкаясь в подушку. Нет, плакать нельзя. Нужно держаться достойно ради него. С этими мыслями она не замечает, как проваливается в сон.       Когда дверь со скрипом открывается, Гермиона вздрагивает и открывает глаза… Полусонная мысль, что это Северус, моментально покидает голову, когда Крукс выгибает спину и шипит. Гермиона дергается, желая обернуться, но не успевает. Последнее, что она слышит, как равнодушный мужской голос бросает:       — Ступефай!