Глава 1.

Тяжелый вздох застрял в горле, когда Айрис подняла руку к двери. Дерево под пальцами было шершавым, покрытым слоем старой краски, которая местами облупилась, обнажив потрескавшуюся древесину. Она постучала — сначала робко, едва касаясь костяшками, будто боялась, что звук разобьет хрупкую тишину прошлого. Никто не ответил. Капли дождя стекали по ее спине, словно ледяные пальцы, напоминая, что времени на сомнения нет. Она постучала снова — громче, настойчивее. Удары эхом разнеслись по прихожей за дверью, и Айрис почувствовала, как сердце колотится где-то в висках. «Откроется ли кто-нибудь? А если… если они не хотят ее видеть?» Но отступать было поздно. Она била в дверь снова и снова, пока суставы не заныли, а в тишине дома не послышались наконец шаги. Тяжелые, неспешные. Кто-то шел, нехотя прерывая свой покой. Дверь со скрипом отворилась. В проеме стоял мужчина. Свет из прихожи падал ему за спину, оставляя лицо в тени, но Айрис успела заметить широкие плечи, чуть ссутулившиеся с годами, и седину в коротко остриженных волосах. И глаза. Широко раскрытые, остекленевшие от шока. — Отец. Губы Айрис дрогнули, но голос не слушался. Ноги вдруг стали ватными, земля ушла из-под них. Темнота нахлынула стремительно, как волна, утягивая сознание в глубину. Последнее, что она увидела, — как его рука резко потянулась к ней, а в глазах, тех самых, что когда-то смотрели на нее с теплотой и строгостью, вспыхнул ужас. — Пап… И тогда мир погас.

***

Сознание возвращалось к Айрис волнами, будто прилив, медленно накатывающий на песчаный берег. Сначала она ощутила тепло - тяжелое, уютное одеяло, наброшенное на нее с материнской заботой. Затем запахи - сладковатый аромат медового чая, которым мама всегда лечила простуду, едва уловимый шлейф лавандового мыла в простынях. И наконец, прикосновения — чьи-то большие, грубоватые пальцы осторожно сжимали ее руку, будто боясь причинить боль, но не в силах отпустить. Когда Айрис открыла глаза, свет лампы показался ей ослепительно ярким. Она моргнула несколько раз, прежде чем смогла разглядеть склонившиеся над ней лица. - Мама... Папа... — ее голос звучал чужим — хриплым, сдавленным, будто она не говорила годами. Юфимия Поттер вскрикнула — короткий, сдавленный звук, полный невыразимого облегчения. В следующий миг Айрис оказалась зажата между двумя объятиями. Материнские руки дрожали, обвивая ее плечи, а знакомый запах маминых духов — легких, с нотками жасмина — заставил слезы брызнуть из глаз. Отец держал ее крепче, чем когда-либо прежде — так, что ребра заныли, но Айрис не хотела, чтобы он отпускал. — Доченька моя... — мама говорила сквозь рыдания, ее слова терялись в волосах Айрис, — мы так... мы думали... Флимонт Поттер молчал. Но Айрис чувствовала, как его мощная грудь судорожно вздымается, как дрожат его плечи. Когда они наконец отпустили ее, она смогла разглядеть их как следует. Мама постарела. В уголках ее голубых глаз залегли новые морщинки, а в некогда каштановых волосах серебрились седые нити. Отец... его некогда темная шевелюра потускнела, а в бороде появились седые пряди. Но больше всего Айрис поразили их глаза — в них светилась такая радость, такая боль и такое облегчение, что у нее перехватило дыхание. — Как ты... — начал отец своим низким, хрипловатым голосом, но его прервало громкое урчание. Айрис покраснела, когда ее желудок предательски заурчал снова, теперь уже громче. Мама вскочила так резко, что опрокинула стул. — Боже правый, ты же голодна! — ее руки затряслись, залетали по фартуку, — я... я сейчас, минутку... Она выбежала из комнаты, оставив Айрис наедине с отцом. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Флимонт изучал дочь — его пронзительные карие глаза (точно такие же, как у нее и Джеймса) скользили по ее худому лицу, слишком бледной коже, темным кругам под глазами. — Ты сбежала, — наконец сказал он. Это было не вопрос, а утверждение, произнесенное с какой-то странной смесью гордости и боли. Айрис кивнула. Ее пальцы вцепились в край одеяла, белые от напряжения. — И не вернусь туда. Никогда. Глаза отца стали жесткими, как сталь. — Значит, была причина, — он произнес это тихо, но в его голосе зазвучали опасные нотки. Айрис лишь опустила голову. Она не была готова говорить об этом. Еще не сейчас. — Джим... — имя брата сорвалось с ее губ само собой, будто вырвалось из самого сердца, — он... — Жив, здоров, — отец вздохнул, потирая переносицу, — сейчас у друга. Должен вернуться... — он бросил взгляд на часы, — через пару часов. Он замолчал, его лицо исказила гримаса боли. — Первые месяцы... после того как ты уехала... — Флимонт с трудом подбирал слова, — он был как тень. Целыми днями шатался по городу. Искал тебя, думаю. Потом... начал срываться. На нас, на учителей, на друзей. Айрис сглотнула ком в горле. Она представляла это слишком ярко — ее брата, ее вторую половину, такого яростного и живого, превратившегося в бледную тень самого себя. — Он... — ее голос дрогнул, — он ненавидит меня? Флимонт резко поднял голову, его глаза вспыхнули. — Что? Нет! — он схватил ее за руку так крепко, что стало больно, — Нет, доченька, ни в коем случае. Он... Шаги на лестнице прервали его. Юфимия вернулась с подносом, на котором дымилась тарелка супа и стоял кувшин с тыквенным соком. — Вот, кушай, родная, — мама улыбалась сквозь слезы, расставляя еду на прикроватном столике, — твой любимый — куриный, с домашней лапшой. Айрис потянулась к ложке дрожащими руками. Шесть лет. Шесть лет она мечтала о мамином супе. Первый глоток обжег губы, но она даже не моргнула — вкус детства, вкус дома хлынул в нее, заставляя сердце биться чаще. — Айрис, — отец осторожно начал, обмениваясь взглядом с женой, — мы... нам нужно поговорить. Но сначала ты поешь и отдохнешь, хорошо? Она кивнула, слишком переполненная эмоциями, чтобы говорить. За окном все еще стучал дождь, но теперь его звук казался успокаивающим. Айрис была дома.

***

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, медленно скользили по лицу Айрис, заставляя её морщиться. Она потянулась на кровати, ощущая каждую мышцу своего истощенного тела. Одеяло пахло лавандой и чем-то неуловимо родным — маминым стиральным порошком, тем самым, из детства. Айрис приподнялась, оглядывая комнату. Ничего не изменилось за эти годы. Те же обои с едва заметными пятнами от её детских художеств, та же трещина в углу потолка, напоминающая дракона. Даже плюшевый единорог всё ещё сидел на полке, лишь слегка выцветший от времени. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Сегодня она увидит брата. После шести лет разлуки. «Каким он стал?» Мысль жгла изнутри. Она представляла его высоким — они ведь были близнецами, но он всегда рос быстрее. Наверное, теперь он носит очки, как папа. Или отрастил волосы, как тот кумир его детства — солист группы «Скачущие горшки». Айрис резко сжала кулаки, чувствуя, как подступают слёзы. «А если он ненавидит меня?» Картины прошлого всплывали перед глазами: Бабушкин кабинет с тяжёлыми дубовыми дверями. Иоланта диктует эльфу письмо: «Дорогие, мне здесь так нравится! Сегодня выучила новый этюд на арфе...» Тёмная гардеробная, где её запирали во время родительских визитов. Стылые пальцы, царапающие замочную скважину. И тот ужасный вечер, когда она подслушала разговор о помолвке. Холодный голос бабушки: «Состояние перейдёт к мужу, конечно. Она и пикнуть не посмеет...» Айрис резко встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Взяла свой жалкий портфель — единственную вещь, которую успела схватить при побеге. Сиреневая футболка и чёрные шорты казались теперь ей роскошью после лет неудобных кружевных платьев. На кухне пахло корицей и жареным беконом. Юфимия стояла у плиты, её руки ловко переворачивали блины. — Доброе утро, мам, — голос Айрис звучал неуверенно, будто она разучилась говорить. Мать обернулась, и Айрис увидела, как её глаза наполнились теплом. — Доброе, солнышко! — Юфимия поспешно вытерла руки о фартук. — Садись, я приготовила твои любимые — с кленовым сиропом и черникой. Блины таяли во рту, но Айрис едва чувствовала вкус. Каждый глоток давался с трудом — комок в горле не исчезал. — Джеймс сегодня вернётся, — неожиданно сказала мать, наблюдая за дочерью. — Он вчера уехал к Сириусу, но обещал быть к завтраку. Вилка со звоном упала на тарелку. Айрис почувствовала, как ладони стали влажными. — Серьёзно?— спросила она. — Да,— ответила Юфимия, улыбнувшись. Айрис задумалась. Она очень сильно хотела увидеть брата, но она так же сильно боялась, что он не захочет её видеть. От этого сердце Айрис болезненно сжималось. Она отбросила эти мысли и спросила у мамы: — А, где папа? — На... на работе, — слишком быстро ответила Юфимия, избегая её взгляда. Ложь. Но Айрис не стала допытываться. Вместо этого она встала и подошла к раковине. — Давай я помогу с пирогом. — Я сама доделаю, милая, — мягко сказала Юфимия, откладывая в сторону кухонное полотенце. Её пальцы, привыкшие к бесчисленным домашним хлопотам, на мгновение замерли в воздухе, будто ловя невидимые нити материнского беспокойства. — Джеймс уже вот-вот придёт. Ты можешь выйти ему навстречу. Уверена, что он очень обрадуется тебе. Голос матери звучал тёпло и ободряюще, но в горле Айрис внезапно сжался плотный, невидимый ком. Она сглотнула, ощущая, как он медленно опускается куда-то вглубь, туда, где уже давно копились тревоги и сомнения. — Может, я всё же помогу тебе? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Юфимия пристально посмотрела на дочь. Её взгляд, обычно такой ласковый, сейчас стал проницательным, будто она читала между строк, видела то, что Айрис так тщательно пыталась скрыть. — Айрис, ты не хочешь видеться с Джеймсом? — спросила она, слегка наклонив голову. — До этого, когда я упомянула его, ты поменялась в лице, а сейчас не хочешь идти ему навстречу. Что произошло? Айрис опустила глаза. Пальцы её непроизвольно сжали край фартука, складки ткани замялись в кулаке. — Я хочу с ним увидеться, — наконец выдохнула она, поднимая взгляд. — Очень хочу. — Тогда в чём проблема? — голос Юфимии стал ещё мягче, но в нём теперь явно звучала тревога. Она сделала шаг ближе, тёплая ладонь легла на плечо дочери. — Ты же знаешь, что можешь мне довериться. Я всегда выслушаю тебя. Айрис глубоко вдохнула. За окном шелестели листья, лёгкий ветерок колыхнул занавески, и на мгновение в комнате запахло летом — тёплым, беззаботным, каким оно было раньше. — Я просто боюсь, что Джеймс не хочет меня видеть, — наконец призналась она, глядя куда-то вдаль, за стекло, где уже темнели силуэты деревьев. Юфимия удивлённо приподняла брови, а затем рассмеялась — тёплым, почти звонким смехом, который разлился по кухне, как солнечный свет. — Если Джеймс не хочет тебя видеть, то я не ваша мама! — заявила она, разводя руками. — Ты бы видела, как он по тебе скучал. Часто, когда я проходила мимо его комнаты, видела, как он с грустью рассматривал ваши совместные фотографии. Она сделала паузу, её глаза стали чуть более серьёзными. — Да, Джеймс может быть и обижается, что ты была у бабушки, но видеть тебя он определённо будет рад. И прежде чем Айрис успела что-то ответить, мать обняла её — крепко, по-настоящему, так, что даже запах её духов, лёгкий и знакомый, смешался с ароматом свежеиспечённого хлеба, создавая ощущение дома. — Так что не беспокойся, хорошо? — прошептала она, гладя дочь по спине. Айрис закрыла глаза, чувствуя, как тревога понемногу отступает, словно волна, уносящаяся обратно в море. — Хорошо, — наконец ответила она, улыбаясь. Юфимия отпустила её, но ещё на мгновение задержала ладони на её плечах, будто проверяя, действительно ли дочь успокоилась. — Иди, милая, — сказала она на прощание, и в её глазах светилась уверенность. Айрис кивнула и, развернувшись, почти побежала к выходу. Сердце её стучало так сильно, что казалось, будто оно вот-вот вырвется из груди. Каждый шаг по коридору, каждая секунда ожидания у парадной двери казались одновременно мучительно долгими и стремительно быстрыми. Она вышла на улицу. Воздух был тёплым, пропитанным ароматом цветущих клумб. Где-то вдали слышался смех детей, далёкий и беззаботный. Айрис стояла у калитки, её пальцы судорожно сжимали холодный металл. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Шесть лет. Шесть долгих лет она мечтала об этой встрече, представляя её тысячу раз, но теперь, когда момент был так близок... Воздух перед ней внезапно содрогнулся. Громкий хлопок разорвал утреннюю тишину, и в нескольких шагах от неё появилась высокая фигура. Айрис замерла, сердце бешено заколотилось. Джеймс. Но не тот озорной мальчишка с вечно растрёпанными волосами, которого она помнила. Перед ней стоял юноша — высокий (почти на голову выше её, хотя они были близнецами!), с широкими плечами, рельефными мышцами, проступающими сквозь тонкую ткань футболки «Скачущих горшков». Его лицо, когда-то круглое и веснушчатое, теперь имело резкие, угловатые черты, а за овальными очками скрывались знакомые карие глаза - точная копия её собственных. Он ещё не видел её. Джеймс что-то бормотал себе под нос, роясь в карманах потрёпанных джинсов. — Чёрт, опять ключи забыл... — его голос, ставший низким и немного хрипловатым, заставил Айрис вздрогнуть. Она непроизвольно сделала шаг вперёд. Калитка жалобно скрипнула. Джеймс резко поднял голову. — Мам, это ты... — начал он автоматически, но фраза замерла на его губах. Время словно остановилось. Айрис видела, как его лицо сначала отразило лёгкое раздражение (он явно принял её за очередную навязчивую поклонницу), затем недоумение, а потом... Его глаза расширились. Брови медленно поползли вверх. Губы разомкнулись в беззвучном вопросе. Он сделал шаг назад, будто увидел привидение. — Это... это невозможно... — прошептал он, и Айрис увидела, как дрожат его сильные руки. Её собственные ноги вдруг стали ватными. Она открыла рот, но слова застряли в пересохшем горле. В ушах зазвенело. Джеймс медленно приближался, его шаги были неуверенными, словно он шёл по тонкому льду. — Ай... Айрис? — он произнёс её имя так, будто боялся, что оно рассыплется в прах, если сказать его громче шёпота. Она могла только кивнуть, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам, оставляя солёные дорожки на её бледной коже. И тогда случилось нечто удивительное. Глаза Джеймса, эти зеркала её собственной души, вдруг наполнились влагой. Первая слеза скатилась по его загорелому лицу, затем вторая... Его мощное тело содрогнулось от рыдания, которое он отчаянно пытался сдержать. — Шесть лет... — его голос сорвался, став неузнаваемо хрупким. — Боже... шесть проклятых лет... Айрис не помнила, кто сделал первый шаг. В следующий миг она уже врезалась в его грудь, её худенькие руки вцепились в его футболку с безумной силой. Его мускулистые руки обхватили её так крепко, что защемило рёбра, но эта боль была сладостной. Лицо Джеймса уткнулось в её волосы, его плечи тряслись. — Твоя осанка... — пробормотал он, — как у этих чопорных аристократок... Его пальцы осторожно коснулись её плеча, и Айрис невольно выпрямилась ещё больше — годы дрессировки давали о себе знать. — И ты... — голос Джеймса сорвался, — ты так похудела... Его большие тёплые руки вдруг обхватили её худенькие плечи, и Айрис почувствовала, как её хрупкое тело буквально тонет в его объятиях. — Мерлин, что они с тобой сделали... — его шёпот был полон боли. Айрис закрыла глаза, чувствуя, как по её щекам катятся слёзы. — Ничего, — прошептала она, — теперь всё будет хорошо. Джеймс крепче прижал её к себе, и Айрис почувствовала, как его мощное тело дрожит. — Клянусь, — его голос стал твёрдым, — больше никто не посмеет тебя обидеть. – Ты-то говоришь! – она ткнула пальцем в его торс. – Откуда у тебя эти... эти... – Мышцы? – Джеймс вдруг заулыбался своей старой, озорной улыбкой. – Квиддич, сестрёнка. Я стал капитаном команды. И в этот момент – в этот совершенный, безупречный момент – Айрис поняла: Неважно, что было. Главное – они снова вместе.