Глава 13

***

Холодный воздух университетского холла будто специально подчёркивал, насколько Анна сейчас раскалена изнутри. После ледовой тренировки тело ещё гудело от нагрузки, мышцы ныли, но этот привычный, почти родной дискомфорт сейчас почти не чувствовался,его перекрывала другая боль. Шатенка опустилась на лавочку у второго этажа, где широкие перила и массивная лестница создавали укромный уголок. Отсюда открывался вид на поток студентов, которые сновали туда‑сюда, будто муравьи: кто‑то торопился, кто‑то лениво тянулся к следующей паре, кто‑то застывал у расписания, вчитываясь в строчки. Анна отстранённо скользила взглядом по этим лицам, пока он не зацепился за знакомое. Владислав Самсонов сидел на перилах, как всегда, будто ему лавочка была слишком банальной. Его небрежная поза, эта привычка опираться на металл, будто проверяя, выдержит ли, раздражала и одновременно заставляла сердце сжиматься. Кудрявые волосы чуть взъерошены, клетчатая рубашка с капюшоном накинута поверх футболки, рюкзак небрежно висит на плече, а глаза не отрываются от экрана телефона. Всё в нём было до боли знакомым, и оттого ещё более чужим. Анна машинально поправила кулон на шее, будто он мог стать щитом. Её образ сегодня был продуман до мелочей: чёрные облегающие джинсы с высокой посадкой, бежевый топ без рукавов, но с закрытым горлом, никакого намёка на откровенность, только строгая элегантность. Светлые кроссовки, идеально белые, вместо привычных туфель, делали её чуть менее «собранной», но в этом была своя свобода. Бордовый маникюр, лёгкий макияж и эти ярко‑красные губы, будто она специально подчеркнула эту деталь, чтобы никто не подумал, что ей плохо. В ушах тихо играла «Три дня дождя» — знакомые строчки, которые каждый раз попадали точно в нерв. Музыка была её временным убежищем, способом на несколько минут перестать чувствовать. Но убежище рухнуло в одно мгновение. Мария Хрущёва появилась так стремительно, будто летела. Брюнетка подлетела к Владу, приподнялась на носочки и поцеловала его в губы. Для Макеевой этот жест был как удар под дых. Внутри всё сжалось, ревность вспыхнула острой, почти физической болью, а следом накатила тошнота. Видеть Влада с другой оказалось хуже, чем она могла себе представить. Она никак не ожидала, что он так быстро найдёт кого‑то, особенно сейчас, когда она сама начала встречаться с Кириллом. Когда Мария наконец отстранилась, они принялись мило болтать, и от этой обыденности, от этой фальшивой лёгкости Анне стало ещё хуже. Она закатила глаза, отвернулась, уставившись в стену, и попыталась снова спрятаться в музыке, но даже любимые строки не помогали. — Почему, моя принцесса, такая злая сидит? — прозвучал насмешливый голос прямо рядом, из одного уха вытащили наушник. Анна вздрогнула и подняла глаза. Рядом с ней сидел Кирилл — самоуверенный, с этой вечной ухмылкой, от которой внутри всё переворачивалось. Его глаза сверкали азартом, а в руке он держал её наушник, будто трофей. Она машинально выключила музыку, забрала сначала один наушник, потом второй. И пока делала это, невольно скользнула взглядом по его образу: белая футболка оверсайз, поверх неё жёлтая рубашка, тоже свободная, светлые джинсы с рваными коленями, белые кроссовки. На одном ухе серьга‑кольцо, на руке дорогие часы. В руках небольшая сумка, в которой наверняка лежали вещи после тренировки. Всё в нём кричало о расслабленной уверенности, о том, что ему плевать на правила и чужое мнение. — Тяжёлая тренировка была, — честно призналась Анна, голос чуть дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Она последняя для нас с Максом,а уже завтра будем катать программу на льду перед всеми. — Так значит, завтра ты будешь принцессой на льду, — ухмыльнулся Егоров, будто уже видел её на льду, под светом прожекторов, в вихре вращений и прыжков. — Я не принцесса, Кирилл, — усмехнулась Макеева, но тут же попала в его объятия, и на секунду все тревоги отступили. Рядом с ним было спокойно, даже несмотря на его вечную язвительность и высокомерие. — И вообще, ты придёшь? — поинтересовалась фигуристка. — Как я могу пропустить твои соревнования? — произнёс он так, будто это было очевидно, будто не прийти было бы преступлением. — Обязательно приду. — Как ваша тренировка? — поинтересовалась Макеева, стараясь, чтобы вопрос звучал просто как вежливость, а не как попытка узнать, как там Влад. — Ты интересуешься тренировкой или тем, что я враг для капитана? — иронично протянул русоволосый, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которую он редко позволял себе показывать. — Матвей говорил, что вы с Владом на ножах, но я интересуюсь тем, выиграет ли наш университет в хоккее на новой игре, — вздохнула Макеева, глядя на парня. Ей действительно хотелось верить, что команда победит, что всё будет хорошо, хотя бы на льду. — Выиграет, — просто ответил Егоров, без пафоса, без лишних слов. — Мы с Самсоновым не общаемся,грустно терять лучшего друга, но он сам выбрал эту позицию. — прозвучал его голос,— И я не виню его,а в команде обстановка нормальная, Кисляк ещё так гоняет нас, что ни о чём другом думать не успеваешь. — Я слышала, что его хотят сменить, — произнесла шатенка осторожно. — На Антипова. — Сменить твоего крёстного на твоего брата — это настоящая пытка для меня, — фыркнул Кирилл, и Анна не смогла сдержать смешок. — Подумаешь, чуть‑чуть эго твоё опустят вниз,а Антон умеет, — посмеялась она, глядя на то, как хоккеист закатывает глаза. — Очень смешно, принцесса, — улыбнулся он, но в этой улыбке было что‑то тёплое, почти нежное. — Ты сегодня свободна? — А что, хочешь позвать на свидание? — поинтересовалась она, не скрывая ухмылки, пытаясь сделать вид, что её сердце не стучит где‑то в горле. — Лучше, принцесса,к себе, если не против,только фильм, если ты не захочешь большего, — произнёс он спокойно, но в этих словах было столько искренности, что Анна на секунду замерла. Она думала, что отношения с Кириллом будут просто способом заставить Влада ревновать, способом уколоть его, показать, что ей всё равно. Но сейчас, сидя рядом с ним, чувствуя его тепло и эту странную, немного дерзкую заботу, она понимала, что всё стало сложнее. Их связь постепенно перерастала во что‑то настоящее, и это пугало и радовало одновременно. «Но играть нужно до конца, как учил отец», — пронеслось в голове. Она должна держать лицо, должна быть сильной, даже если внутри всё дрожит. — Я свободна, — наконец ответила Анна. — После пар встретимся во дворе университета. — Хорошо, — кивнул Кирилл, и в этом коротком слове было столько понимания, что ей стало чуть легче. Анна склонилась к нему и поцеловала в губы — немного жадно, немного отчаянно, будто хотела запомнить этот момент, удержать его. А потом отстранилась и увидела его привычную ухмылку,ту самую, от которой мурашки бежали по коже. Схватив сумку, она направилась к аудитории, где должна была начаться следующая лекция. Внутри всё ещё бурлило, но теперь к боли примешивалось что‑то ещё, ожидание, предвкушение, странное чувство, что впереди что‑то хорошее. А Влад пусть мучается до конца за то, что сделал ей больно.

***

Владислав оттолкнулся от перил, но тут же снова опёрся на них, будто ноги сами не хотели уносить его прочь. Внутри всё зудело, как после жёсткой смены на льду, когда мышцы гудят, а нервы натянуты до предела. Он скосил взгляд туда, где Макеева сидела, сжав в пальцах ремешок сумки, и снова отвернулась, будто боялась, что он заметит, как она смотрит. Маша, напротив, будто зарядилась этой сценой: глаза горят, улыбка хитрая, довольная, как у кота, который не просто стащил сметану, а ещё и заставил всех поверить, что это не он. Она чуть пританцовывала на месте, не в силах удержать энергию. — Твоя Аннушка смотрит на нас, и знаешь, я уверена, что ревнует, — прошептала Хрущёва, наклоняясь ближе, и голос у неё был такой, будто она делилась самым сладким секретом. — У неё аж лицо перекосилось, Владик,это же кайф, правда? Самсонов хмыкнул, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Ревность, это прекрасно, Машуль, значит, играем дальше, — бросил хоккеист нарочно небрежно, но сам себе не верил. В груди скребло, и от этого хотелось выругаться так, чтобы эхо по всему коридору пошло. — Только не надо делать из этого сериал для первокурсников, ладно? — ухмыльнулся Владислав. Мария только рассмеялась, махнув рукой, будто он опять включил своего «вечно серьёзного капитана». — Ой, да брось! — брюнетка чуть толкнула его локтем, игриво, но настойчиво. — Ты вечно всё усложняешь,— закатила глаза девушка,— Это просто эмоции, это жизнь! — воскликнула она,— А тут ещё и Егоров нарисовался,смотри, как он к ней липнет,— фыркнула чирлидерша,— Прямо как будто специально, чтобы тебя достать. Влад наконец-то позволил себе посмотреть туда, где Егоров сидел рядом с Анной, ухмылялся, тянул из её уха наушник. И в этот момент что-то внутри кудрявого щёлкнуло — то ли злость, то ли обида, то ли просто усталость от всей этой бесконечной карусели. — Да уж, — процедил Самсонов, стискивая зубы, и пальцы невольно сжались в кулаки. — Этот мажор всегда знает, куда ударить побольнее,— прозвучал его голос,— Прямо по учебнику «Как вывести лучшего друга из себя за три секунды». Мария тут же оживилась, будто ухватилась за новую идею. — Слушай, а может, нам ещё чуть-чуть поддать жару? — поинтересовалась брюнетка,— Ну, типа, ты меня обнимаешь, я смеюсь, мы делаем вид, что вообще никого вокруг не замечаем…— предложила Хрущёва,— Тогда она точно не выдержит,а Егоров этот,ну,пусть поймёт, что ты не сидишь сложа руки. Владислав закатил глаза и фыркнул, но в этом фырканье было больше горечи, чем насмешки. — Ты серьёзно? — он покосился на неё, и в голосе зазвучал тот самый сарказм, за который в команде его иногда называли «ледяным комментатором». — Типа, мы устроим тут реалити-шоу «Как довести Макееву до нервного срыва»? — фыркнул недовольно хоккеист,— Да это вообще не мой стиль, Машуль,не люблю дешёвые спектакли. Она надулась, но ненадолго — её настроение менялось быстрее, чем счёт на табло в третьем периоде. Это даже веселило порой брюнета. — Ну а что тогда? — Хрущёва всплеснула руками, и голос стал чуть тише, но не менее настойчивым. — Просто стоять и делать вид, что тебе всё равно? — фыркнула она,— Да она же не поверит! — прозвучал ее голос,— Ты же сам знаешь, как это выглядит,а Кирюша прямо напрашивается на неприятности. Самсонов провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с него эту фальшивую ухмылку, которую он держал последние пять минут. — Вот именно, — процедил кудрявый, и в голосе наконец прорвалась та самая злость, которую он так старательно прятал. — Егоров только и ждёт, чтобы я сорвался,чтобы Кисляк увидел, что я не держу себя в руках, чтобы в команде пошли разговоры…— пояснил он,— Да я ему сам этот повод не дам,пусть делает что хочет. Маша вздохнула, будто он только что испортил ей весь план, и скрестила руки на груди. — Ладно, — протянула она, уже не так уверенно. — Но ты же не можешь просто ничего не делать, Самсонов,это же невыносимо. — усмехнулась брюнетка,— Смотреть, как они там улыбаются, шепчутся, обнимаются,а иногда целуются. Владислав снова скосил взгляд. Анна как раз смеялась над какой-то фразой Кирилла — смех получился коротким, нервным, будто она сама не верила, что может смеяться. И от этого внутри у брюнета всё сжималось. — Я подумаю, — наконец буркнул хоккеист, и это «подумаю» прозвучало как тяжёлое, выстраданное слово. — Честно, Машуль, дай мне пять минут, чтобы просто не сорваться,— вздохнул он,— Тут не план нужен,а вообще непонятно, что делать. — Пять минут, — согласилась Хрущёва, но тут же снова включилась в свою волну. — Но потом мы что-нибудь придумаем,обязательно. — вздохнула она,— Потому что сидеть и смотреть, как он её забирает, Самсонов, слишком тупо. Владислав только хмыкнул, и в этом звуке было столько усталости, что даже Маша, кажется, это почувствовала. — Тупо, — повторил он тихо, почти про себя. — Да тут вообще всё несправедливо и тупо, Машуль,а знаешь, что хуже всего? — ухмыльнулся он,— Что я сам всё это устроил,сам всё так повернул, что теперь приходится стоять тут, делать вид, что мне плевать, и слушать, как ты предлагаешь новые серии этого дурацкого сериала. Мария хотела что-то возразить, наверняка снова съязвить, но, увидев его взгляд, осеклась. Только пожала плечами, поправила волосы и пошла рядом, продолжая болтать про какую-то вечеринку, которую кто-то собирался устроить на выходных. А Самсонов шёл рядом и думал о том, что самое сложное в этой игре — понять, когда она наконец закончится. И останется ли после неё хоть что-то настоящее. В голове крутилось: «Сука, ну зачем всё так сложно…» — и он сам не знал, к кому это относилось: к Маше, к Анне, к Егорову или к самому себе. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Кисляка: «Через час на льду быть всем. Форма, коньки, мозги тоже прихватите,и без опозданий». Влад криво усмехнулся. Вот где всё было просто: лёд, шайба, команда. Никаких драм, никаких хитрых взглядов и недоговорённостей. Там ты либо делаешь дело, либо вылетаешь из состава. — Ладно, Машуль, — произнёс Самсонов чуть твёрже, возвращаясь в реальность. — Вечеринки потом,сейчас у меня лёд,а там хоть понятно, кто друг, а кто соперник. И, не дожидаясь ответа, он ускорил шаг, оставляя позади и коридор, и Хрущёву, и эту бесконечную драму, которая никак не хотела заканчиваться.

***

Кабинет математики встретил Анну привычной смесью запахов — мела, старых учебников и едва уловимого аромата кофе, который кто‑то из студентов принёс в термокружке. Здесь всё было до боли знакомым: ряды парт, слегка потёртые столешницы, доска с остатками вчерашних формул, будто кто‑то в спешке стёр только самое главное, а мелочи оставил висеть в воздухе. Анна прошла между рядами, привычно ориентируясь даже с закрытыми глазами. Третий ряд, центр, но чуть левее — к окну. Она всегда садилась именно сюда: любила, когда сбоку падает косой свет, а из приоткрытого окна тянет прохладным весенним воздухом, в котором уже чувствовалось обещание лета. Лиза уже сидела на месте, склонившись над конспектом, и что‑то быстро дописывала, будто пыталась впихнуть в оставшиеся строчки всю теорию мира. Рядом на подоконнике лежал её брелок,это был крошечная хоккейная клюшка, подарок от брата. Анна улыбнулась, опускаясь на стул. — Предполагаю, что твоё хорошее настроение обеспечил, — произнесла Москвина, не глядя на подругу, всё ещё уткнувшись в тетрадь, — человек, чья фамилия начинается с буквы «Е», а заканчивается на «В». Анна закатила глаза, но улыбка всё равно пробилась наружу. — Правильно мыслишь, Москвина, — буркнула она, стараясь звучать как можно равнодушнее. — Оценка «пять». Елизавета рассмеялась, оценив эту фирменную язвительность подруги, и наконец подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти сестринское. — Так заметно, что я цвету рядом с ним? — поинтересовалась фигуристка чуть тише, будто сама не до конца верила в эти слова. Лиза оторвалась от тетради, внимательно посмотрела на неё, словно пыталась разглядеть что‑то важное, спрятанное за этой бравадой. — Да, Анют, — произнесла она честно, без прикрас. — Очень заметно,— вздохнула чирлидерша,— Ты такой живой не была,даже с Самсоновым,хотя я знаю, что ты его любишь. Макеева промолчала. Слова застряли где‑то в горле, тяжёлые и неудобные. В груди кольнуло — не от обиды, а от того, насколько точно Лиза всё подметила. — И всё потому, что Егоров делает тебя живой и настоящей, — продолжила Елизавета, чуть понизив голос, чтобы никто не услышал. — Каким бы мудаком он ни казался со стороны,но внутри Кирилл, наверное тот, кто лучше всего тебя понимает. Она подмигнула, и в этом жесте было столько поддержки, что у шатенке на секунду защипало в глазах. — Говоришь так, словно рекламируешь его, — съязвила Анна, пытаясь вернуть привычную лёгкость, но вышло не так колко, как обычно. — Давай лучше обсудим предстоящую контрольную,а то формулы сами себя не выучат. Блондинка молча кивнула, и девушки склонились над конспектами, перешёптываясь, споря над особенно сложными примерами и время от времени хихикая над собственными ошибками. В эти минуты всё остальное будто исчезало: и Самсонов, и Хрущёва, и все эти бесконечные драмы, которые крутились вокруг, как вихрь. Спустя пятнадцать минут дверь кабинета распахнулась, и вошёл преподаватель математики — тот самый, которого студенты между собой ласково называли «наш добрый великан». У него была пышная рыжая борода, такие же яркие, слегка вьющиеся волосы и добродушная улыбка, которая сразу снимала половину стресса перед контрольной. Он поздоровался со всеми, голос у него был низкий, спокойный, и даже самые нервные студенты тут же выдыхали. Он раздал листы с заданиями, где по пять задач на каждого, все на формулы, которые они разбирали на прошлой неделе. Анна погрузилась в работу, пальцы быстро бегали по строчкам, выводя уравнения, подставляя значения, проверяя каждый шаг. Через двадцать минут она подняла руку, протягивая свой лист, почти первая в группе. Преподаватель кивнул ей с одобрением, будто говоря: «Вот это я понимаю — собранность». Оставшееся время она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, и слушала, как преподаватель объясняет новую тему. Голос его звучал ровно, размеренно, и это убаюкивало, давало короткую передышку. Макеева ловила себя на том, что мысленно уже не здесь: впереди ещё пары — про кройку тканей и вышивание, история, английский. А потом снова увидеть Кирилла. И просто посидеть рядом, не говоря ни слова, раствориться в этой тишине, где не нужно ничего доказывать и ни за что бороться. Когда занятие закончилось, Анна собрала тетради, закинула сумку на плечо и вышла в коридор, где весенний свет заливал всё вокруг, делая даже самые серые стены чуть ярче. Впереди был ещё длинный день, но сейчас, в эту минуту, ей казалось, что она справляется. Что всё понемногу встаёт на свои места.

***

Раздевалка гудела, как улей: кто-то громко смеялся, кто-то спорил, кто-то вполголоса матерился, завязывая шнурки. В этот привычный хаос Кирилл вошёл с той самой фирменной ухмылкой, будто он не на внеплановую тренировку шёл, а на вечеринку, где все только его и ждали. Его «харизматичная волна» всегда так работала: стоило ему появиться, как в воздухе будто становилось на градус теплее, а напряжение чуть спадало. — Ну, чё, народ, каковы ваши ставки на матч, который будет в субботу? — бросил он, ставя сумку на своё место и тут же скидывая рубашку. Повесил её на крючок, следом футболку, будто сбрасывал с себя весь «обычный» мир, чтобы остаться в том, где всё просто: лёд, шайба, команда. Он начал переодеваться, привычно, без суеты, но с той самой небрежной точностью, которая бывает только у тех, кто делает это тысячу раз. Сначала облегающий лонгслив из термозащиты: ткань плотно легла по телу, отводя влагу, не сковывая движений. Джинсы он снял, аккуратно свернул и закинул в верхнюю часть шкафа — туда, где уже лежали шлем и перчатки. Туда же отправились часы и цепочка: металл и лёд — плохие соседи. Кроссовки поставил в нижнюю часть, ровно, чтобы потом не искать в спешке. Потом леггинсы из термозащиты, следом плотные спортивные носки. Пока хоккеист натягивал экипировку, разговор вокруг не затихал ни на секунду. — Да думаю, шансы есть, Кирюх, но зависит уже от нас, а не от наших соперников, — произнёс Крепчук, затягивая ремни на щитках. Кирилл кивнул, надевая наколенники и уверенно закрепляя их. — Я думаю, что Кисляку выгодно выиграть этот матч, — бросил он спокойно, будто речь шла не о судьбе тренера, а о погоде. — Его слить пытаются, слышал тут. — И кому Викторович опять дорогу перешёл? — усмехнулся Федорцов, поправляя гамаши. — Да кто ж его знает, Димон, — ухмыльнулся Кирилл, накидывая хоккейные гамаши поверх щитков. Ткань легла ровно, ремни щёлкнули на привычном месте. В этот момент в разговор вмешался Владислав. Он стоял чуть в стороне, уже почти готовый, и смотрел на всех с тем самым своим тяжёлым взглядом, в котором всегда было больше ответственности, чем хотелось бы. — Хуйня это всё, — вздохнул кудрявый, застёгивая пряжку на шортах. — Им же не резон сливать толкового тренера перед почти финалом, когда мы выходим в целом в полуфинал. — Самса, мы не можем быть уверены, — подал голос Дергачёв, натягивая налокотники. — Я согласен с Димоном. Кирилл надел раковину, следом хоккейные шорты. Ткань была плотной, амортизирующей, она держала удары и не мешала двигаться. Потом — коньки. Он сел на скамью, взялся за шнурки, затягивая их плотно, но не до онемения: на льду стопа должна чувствовать лёд, иначе любой поворот станет ловушкой. — А кого выдвигать тогда будут на место Кисляка? — прозвучал голос Файзулина, пока он возился с нагрудником. — Слухи ходят, что Антипова, — произнёс Кирилл, надевая налокотники, а следом нагрудник, фиксируя его ремнями. Ткань и пластик сели на место, как влитые. — Но кто же их знает,Файза,— хмыкнул русоволосый. — Тренер Корсаров? — усмехнулся Макеев, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которую он редко позволял себе показывать. — Это жесть, мужики, тогда, — произнёс Валенцов, застёгивая защиту шеи. Кирилл молча кивнул, надевая защиту шеи, а после игровую майку синего цвета без логотипа: для тренировки самое то. Ткань привычно легла по плечам, не стесняя движений. Потом — шлем. Он защёлкнул пряжку, проверил, чтобы ничего не болталось, взял краги и клюшку. — Ладно, парни, потом обсудим, — бросил он наконец, голос стал твёрже, будто он сам себя переключал с болтовни на работу. — Сейчас главное наш результат. — И он прав, — произнёс Самсонов, голос его тоже изменился, стал жёстче, капитанским. — Поэтому пошли уже на лёд. И все двинулись следом, один за другим, как звенья одной цепи. Дверь раздевалки хлопнула, и гул разговоров сменился скрипом коньков по коридору, а потом по льду. Вот только в раздевалке всё было весело, привычно, с этой дружеской перепалкой, где можно было и посмеяться, и поспорить. А на льду Егорова ждало совсем другое. Там не было места шуткам. Там капитан смотрел на него не как на старого приятеля, а как на соперника по звену — жёстко, требовательно, будто проверял: «Ты готов?» «Ты сегодня с нами или опять будешь играть в мажора?» И лёд встретил их холодом, который пробирался даже сквозь плотную экипировку. Воздух над площадкой будто стал плотнее, гуще — здесь не было места лишним словам. Только движение, только работа. Кисляк стоял у борта, скрестив руки, взгляд тяжёлый, цепкий — будто сканировал каждого, выискивая малейшую слабину. Когда команда выехала на лёд, он не стал тратить время на приветствия. — Егоров! — голос Андрея Викторовича ударил по нервам, как резкий свисток. — Смена через десять секунд, а ты дыхание не поймал,давай, работай! — воскликнул он,— Не на витрине стоишь! Русоволосый стиснул клюшку, кивнул и рванул вперёд, чувствуя, как лезвия врезаются в лёд, как холод кусает даже сквозь коньки. Он сразу взял темп, сделал короткий вираж, резко сменил направление, прогонял остатки расслабленности, которая ещё жила в нём после раздевалки. — Первое звено на лёд! — рявкнул Кисляк, не сводя глаз с площадки. — Держите ритм, не растягивайте,вы не на прогулке! Владислав выехал следом, держа дистанцию ровно настолько, чтобы не мешать, но быть рядом. Его взгляд был сосредоточенным, собранным — капитан, который чувствует игру кожей. — Самсонов, ты ведёшь! — крикнул Кисляк. — Не жди, пока шайба сама к тебе прилетит! — фыркнул он,— Создавай моменты, тяни на себя, заставляй защитников ошибаться! Кудрявый кивнул, принял пас от Крепчука, тут же сделал резкий перевод на Файзулина, а сам рванул к синей линии, открывая зону. Движение было чётким, отработанным, но Кисляк всё равно не сбавлял давления. — Быстрее! — снова прогремел его голос. — Вы не на тренировке по фигурному катанию! Файзулин принял шайбу, сделал ложный замах, пытаясь обмануть воображаемого защитника, и тут же отдал пас Валенцову. Тот резко ушёл в обход, сделал короткий бросок в створ — шайба щёлкнула по щиткам невидимого вратаря. — Неплохо, Валенцов! — коротко бросил Кисляк, но в его голосе не было похвалы ради похвалы. — Но бросок должен быть не просто в створ, а в угол, куда вратарь не дотянется! Команда продолжала работать: звенья сменяли друг друга, темп нарастал, движения становились резче, острее. Пот уже стекал по лицам, несмотря на холод, дыхание вырывалось белыми клубами пара, а мышцы начинали гореть привычным, почти приятным огнём. — Дергачёв, держи позицию! — снова раздался голос Кисляка. — Ты не можешь быть везде одновременно! — прозвучал его голос,— Выбирай: либо ты страхуешь, либо идёшь в прессинг! — воскликнул он,— Но не метайся, как муха по стеклу! Хоккеист кивнул, сжал зубы и занял позицию у борта, готовый принять передачу и тут же перевести её на другую сторону площадки. А Кисляк продолжал командовать, не давая никому ни секунды передышки. Его голос звучал то как удар хлыста, то как жёсткое напоминание, что здесь нет места слабости. — Второе звено на лёд! — скомандовал он. — Давайте, не стоим! — усмехнулся тренер,— Движение, движение, движение! Второе звено выехало, подхватывая темп. Кирилл снова оказался на льду, теперь уже в другом сочетании, и сразу почувствовал, как изменилось давление: теперь рядом не Самсонов, а Макеев и Крепчук, и нужно было мгновенно перестраиваться, чувствовать их ритм. — Егоров, ты слишком много думаешь! — снова ударил голос Кисляка, точно в цель. — Не анализируй, действуй! Кирилл усмехнулся про себя, но спорить не стал. Вместо этого он сделал резкий рывок, принял передачу, тут же отдал её Макееву, который тут же перевёл шайбу на Крепчука. Тот сделал короткий, хлёсткий бросок, и снова попадание в створ. — Уже лучше! — коротко одобрил Кисляк. — Ещё двадцать минут в таком темпе, и посмотрим, кто из вас реально готов к субботе! — прозвучал его голос,—  Макеев! — вдруг рявкнул Андрей Викторович. — Хватит круги нарезать! — прозвучал его голос. — Ты в роли распасовщика,держишь шайбу, ждёшь момент, когда защитник клюшку поднимет, и даёшь точную передачу на синюю линию. Понял? Матвей кивнул, чуть прищурившись, он любил такие задания: когда нужно было не просто бежать, а просчитывать, чувствовать игру на полшага вперёд. — И не тяни! — добавил Кисляк. — В игре никто ждать не будет! Тем временем Фёдорцов, стоявший в воротах, уже занял позицию, привычно расставив щитки и присев в стойке. Он был из тех вратарей, кто не любил лишних слов: его язык — это реакция, это движение, это момент, когда шайба ударяется о щиток и отлетает в сторону. — Фёдорцов! — Кисляк повернулся к нему, голос чуть смягчился, но не сильно. — Ты тут не на скамейке отдыхаешь! Держи угол! — прозвучал его голос,— Не давай им лёгких бросков! Дмитрий только коротко кивнул, не отрывая взгляда от площадки. Его глаза были прикованы к шайбе, к движениям нападающих, к малейшему намёку на бросок. Время на льду текло иначе: минуты растягивались, каждая смена казалась бесконечной, но в то же время проносилась слишком быстро. Парни работали до предела, до того момента, когда мышцы начинали ныть, а дыхание становилось рваным, но никто не жаловался. Здесь жаловаться было бесполезно, Кисляк просто не слушал. — Последнее упражнение! — объявил он, когда до конца оставалось десять минут. — Игра в зоне! — прозвучал его голос,а следом пояснение и задача,— Никаких долгих передач, работаем на пятачке, давим, прессингуем, не даём сопернику ни секунды на раздумья. Команда разбилась на две условные стороны, и началась настоящая битва за шайбу. Здесь уже не было красивых комбинаций, только борьба, столкновения, резкие броски, попытки выцарапать шайбу любой ценой. Кирилл чувствовал, как каждый удар отдаётся в теле, как клюшка становится продолжением руки, как лёд поёт под лезвиями. — Егоров, не стой! — снова рявкнул Кисляк. — Ты видишь зону? Русоволосый кивнул, сделал резкий вираж, обошёл условного защитника и сделал короткий, точный бросок, шайба влетела точно в угол. Фёдорцов дёрнулся, но не успел — момент был слишком быстрым. — Вот это уже похоже на игру! — впервые за тренировку в голосе Кисляка прозвучало что‑то похожее на одобрение. — Но не расслабляйтесь,ещё пять минут! Последние минуты прошли в бешеном темпе. Парни выкладывались до конца, до последней капли сил, до того момента, когда казалось, что ноги уже не держат, но они всё равно продолжали двигаться. Макеев выдал несколько идеальных длинных пасов, которые буквально разрезали оборону, Фёдорцов вытащил пару бросков, которые казались неберущимися, а Самсонов вёл команду, как ледокол, пробивая путь сквозь любую защиту. Когда Кисляк наконец дал сигнал к завершению, все остановились, тяжело дыша, сгорбившись, упираясь руками в колени. Пот заливал лица, волосы прилипли ко лбу, а в груди всё горело от напряжения. — Хорошо, — коротко произнёс Кисляк, и в этом слове было больше смысла, чем в любой длинной похвале. — Сегодня вы работали,а в субботу будет сложнее,там не будет второго шанса. — произнёс Андрей Викторович,— Там либо вы, либо соперник,и я хочу, чтобы вы вышли на лёд и показали, что вы команда,что вы можете побеждать. Он сделал паузу, обводя взглядом каждого, будто пытаясь заглянуть внутрь, увидеть, кто готов, а кто ещё сомневается. — А теперь в душ, переодеться, отдохнуть,но не забывайте: каждый ваш шаг, каждый ваш бросок, каждая ваша тренировка,парни, это шаг к победе. — кивнул головой тренер,— И если вы хотите выиграть в субботу, вы должны быть готовы не только физически, но и морально. С этими словами он развернулся и пошёл к выходу, оставив команду приходить в себя. Парни переглянулись, кто‑то устало улыбнулся, кто‑то просто кивнул, понимая, что сегодня они действительно выложились. Кирилл выпрямился, вытер лицо рукавом майки и посмотрел на Влада. Тот стоял чуть в стороне, тоже тяжело дыша, но взгляд у него был собранный, спокойный. — Ну что, Самса, — хрипло усмехнулся Егоров. — Кажется, Кисляк сегодня решил выжать из нас все соки. Владислав хмыкнул, но в этом звуке не было злости,а только усталость и уважение к тому, что тренер не давал им ни секунды на слабину. — Зато в субботу будет легче, — произнёс кудрявый тихо. — Если мы сегодня выжили, то там справимся. Кирилл кивнул. В этом была вся правда: сегодня было тяжело, но именно эта тяжесть должна была стать их силой в субботу. Рядом подъехал Макеев, стягивая шлем, его волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось от нагрузки. — Парни, — выдохнул он, — если в субботу мы сыграем хотя бы на восемьдесят процентов от сегодняшнего, то у нас есть все шансы. — Восемьдесят процентов тут мало, — буркнул Игорь. — Нужно сто десять. Фёдорцов подкатился к ним, держа в руках ловушку и блин, будто не хотел расставаться с ними даже после тренировки. — Главное, чтобы вы мне хоть пару моментов дали закрыть, — усмехнулся он, голос звучал хрипло, но уверенно. — А я уж постараюсь, чтобы ни одна шайба мимо не проскочила. Они стояли рядом, всей компанией, тяжело дыша, уставшие, но в этой усталости было что‑то правильное, настоящее. Они были командой — не просто набором игроков, а звеном, которое сегодня сработало, как единый механизм. И, не говоря больше ни слова, они пошли к выходу, оставляя за спиной лёд, холод и напряжение, чтобы послезавтра снова вернуться и доказать, что они достойны победы.

***

После лекции по истории Анна покинула кабинет в хорошем настроении. В голове ещё кружились имена, даты и запутанные цепочки событий, но сейчас они казались далёкими, почти игрушечными,будто всё это происходило не в её жизни, а в каком-то старом фильме. Фигуристка шла вдоль коридора, привычно лавируя между спешащими студентами, и на ходу застёгивала сумку, пальцы щёлкали по молнии с привычной сноровкой. В воздухе пахло мелом, дешёвым освежителем и чем-то сладким, кажется, кто-то рядом ел карамельные конфеты. Она уже почти перекинула ремень через плечо, когда чья-то мужская рука крепко, но не грубо схватила её за локоть и мягко, но настойчиво потянула в пустой соседний коридор, туда, где шум большого коридора сразу стал глухим, будто его накрыли подушкой. Здесь было тише, прохладнее, и свет от редких ламп ложился на стены косыми жёлтыми полосами. Шатенка прижалась спиной к холодной стене, инстинктивно вцепившись пальцами в ремешок сумки, как будто он мог удержать её от падения. Сердце на секунду запнулось, а потом застучало в два раза быстрее. Перед ней появился Егоров. Его ухмылка была такой знакомой, такой невыносимо самодовольной, что Анна не удержалась и закатила глаза, пытаясь скрыть, как сильно дрожат внутри все нервы. — Напугал, дурак! — фыркнула она, но голос прозвучал не так строго, как хотелось бы: в нём проскочил смешок, который она не смогла удержать. — Я ведь правда подумала, что кто-то чужой. — Прости, принцесса, — ухмыльнулся Кирилл, опираясь одной рукой на стену возле её лица. Его пальцы чуть коснулись кирпичной кладки, будто он специально оставлял между ними тонкую, но ощутимую границу. — Просто за четыре часа разлуки соскучился,— усмехнулся хоккеист,— Знаю, звучит как из плохого сериала,но так и есть. Шатенка хотела снова закатить глаза, хотела сказать что-то язвительное, что-то такое, чтобы он понял, что не стоит так делать. Но слова застряли где-то в горле, потому что в его взгляде было не только привычное озорство, там ещё пряталась настоящая, чуть неловкая искренность, которую он редко кому показывал. — Ты мог написать, а не пугать так! — воскликнула Макеева, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией, над дыханием, над этим странным, колючим теплом, которое вдруг разлилось по груди. — Я чуть не закричала, Егоров. Русоволосый вздохнул, не скрывая усмешки, и его вторая рука осторожно, будто проверяя, позволит ли она, коснулась талии девушки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у Анны по спине пробежал электрический разряд. — Ну, прости, моя хорошая, — прозвучал его ласковый голос, чуть тише, чем раньше, будто он тоже почувствовал, как изменился воздух между ними. — Как мне загладить вину?— поинтересовался Егоров. Макеева ярко улыбнулась, не скрывая смешка, и в этот момент весь мир снова сжался до этой узкой полоски коридора, до жёлтого света, до его взгляда. Ей нравился их флирт — эта игра, где они оба знали правила, но всё равно каждый раз делали вид, что изобретают их заново. Её взгляд на мгновение скользнул куда-то в сторону, в полумрак, где тени лежали особенно густо, и на секунду ей показалось, что там мелькнуло что-то знакомое. Но она тут же прогнала это ощущение, снова посмотрела на Кирилла и вдруг поняла, что больше не хочет играть в недотрогу. Не сейчас. — Поцелуй меня, — прошептала шатенка, и эти слова прозвучали не как просьба, а как решение, принятое где-то глубоко внутри, там, где не было места сомнениям. И Егоров с удовольствием, будто только этого и ждал, потянулся к ней. В его движении не было суеты, лишь уверенность, которая одновременно и пугала, и притягивала. Русоволосый наклонился, и время будто замедлилось, Анна успела заметить крошечную царапину у него над бровью, лёгкий запах его геля для душа, смешанный с запахом раздевалки и льда, и то, как его ресницы чуть дрогнули перед тем, как он закрыл глаза. Он поцеловал её — страстно, отчаянно, но в этой страсти не было грубости, скорее, это был способ сказать то, что словами не получалось. И Макеева ответила, протянув руки и обняв его за шею, притягивая ближе, будто хотела убедиться, что он настоящий, что это не сон и не очередная её фантазия. Его руки крепко, но бережно легли на её талию, удерживая, защищая, не давая миру снова ворваться между ними. Сумка девушки давно выскользнула из пальцев и тихо упала к её ногам, будто сама признала, что сейчас это совсем неважно. В коридоре стало совсем тихо, только где-то далеко, за поворотом, кто-то громко рассмеялся, и этот звук прозвучал как эхо из другого мира. А внутри у Анны звучала лишь одна фраза, звенящая, острая, как лезвие: «Шах и мат, Владик». Не как злорадство, а как признание: она сделала свой ход, и теперь всё было иначе.

***

Владислав шагал по коридору, привычно глядя себе под ноги: взгляд скользил по потёртым плиткам, по чьей-то забытой тетради у плинтуса, по тёмному пятну, которое уже год никто не мог отмыть. Он шёл к выходу со второго этажа, хотел просто выбраться на улицу, вдохнуть воздуха, где нет этого вечного школьного запаха мела и чужих тревог. Хотелось, чтобы голова стала пустой хотя бы на пять минут. А потом он замер. Будто налетел на невидимую стену. В боковом коридоре, там, где свет ложился косыми жёлтыми полосами и тени лежали плотнее, стояли Макеева и Егоров. Совсем близко друг к другу, слишком близко для простого разговора. Сначала брюнет увидел, как Макеева закатывает глаза, как фыркает, будто сердится, но в этом фырке не было настоящей злости — только её привычная, живая язвительность. И от этого у Владислава что-то больно ёкнуло внутри: он знал эту интонацию, помнил, как она так же закатывала глаза, когда он в десятый раз опаздывал на их условленную встречу. Кирилл стоял, опираясь одной рукой о стену возле её лица. Его поза была расслабленной, нагловатой, как всегда, будто весь мир создан для того, чтобы он в нём красиво смотрелся. А потом его рука коснулась её талии — лёгкое, почти небрежное движение, от которого у шатенки дрогнули плечи, а потом она вдруг улыбнулась. Широко, искренне, без остатка. И эта улыбка ударила Самсонова сильнее любого слова. Они поцеловались. На секунду время будто выключилось. В груди у Влада всё сжалось, стало тесно, будто рёбра вдруг стали слишком узкими для его дыхания. И сразу, лавиной, нахлынули чувства, скорее не по очереди, а все разом, сталкиваясь, перебивая друг друга. Первой пришла боль — тяжёлая, густая, она разлилась по груди и осела где-то под рёбрами. И вместе с ней — вина, острая и безжалостная. Это ведь он сам всё сломал. Самсонов сам сказал те слова, которые нельзя забрать назад. Он выбрал гордость, выбрал обиду, выбрал уйти, когда нужно было остаться и просто поговорить. И теперь эта стена между ними не просто рухнула, она упала не в ту сторону. Потом пришла насмешка, но не над ними, а над собой. «Наверное, это просто игра,»— пронеслось в голове, и Владислав почти ухватился за эту мысль, как за спасательный круг. — «Это же Егоров.» Он всегда умел красиво подать себя. Макеева не могла так быстро забыть всё, что у них было. Но даже пока хоккеист пытался убедить себя в этом, внутри что-то тихо шептало: «А вдруг могла?» «А вдруг ты сам дал ей повод?» И от этого становилось только больнее. Следом накатило чувство собственника — глухое, упрямое, почти звериное. «Она всё ещё моя,» — шептал внутренний голос, и в этом «моя» не было ничего красивого, только голая, отчаянная правда. — «Даже если мы расстались, даже если она сказала, что между нами всё кончено, она всё ещё моя.» Самсонов обязан её вернуть. Обязан доказать, что он мог быть лучше, чем Егоров. Что капитан Акул может дать ей то, чего нападающий Акул никогда не даст. И вместе с этим пришла злость — резкая, горячая, она ударила в виски и заставила пальцы сжаться в карманах куртки. Злость на Егорова, на его вечную ухмылку, на эту его способность забирать всё, до чего только дотягивается. На то, как легко он встал на место, которое Самсонов не успел удержать. «Бывший лучший друг», — эта мысль обожгла, как кислота. Они когда-то делили одну раздевалку, одни и те же мечты, одни и те же страхи. А теперь Кирилл стоит там, где должен стоять он. Владислав стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как Анна прижимается к Егорову, как её сумка тихо падает к ногам, будто сама признаёт, что сейчас это совсем неважно. В этот момент он почувствовал себя посторонним, случайным свидетелем чужой, слишком личной сцены. И от этого хотелось одновременно закричать и исчезнуть. Кудрявый не решился идти мимо них. Не смог заставить себя сделать эти несколько шагов, чтобы пройти так близко, чтобы Макеева подняла глаза и увидела его. Он боялся того, что мелькнёт в её взгляде: обида, радость, а может, и облегчение от того, что он просто прошёл мимо. Этого он бы не вынес. Вместо этого он резко развернулся и свернул к служебной лестнице, которая вела вниз, в другой, более тихий коридор. Ступени глухо отзывались под его шагами, каждый удар отдавался где-то внутри, заглушая мысли. Спускаясь, он достал телефон. Пальцы чуть подрагивали, но он старался не замечать этого. Быстро, резко, без лишних слов, он набрал сообщение Хрущёвой: «Есть идея,Машуля,нужно встретиться в кафе после твоих пар. Это важно, кажется,я знаю, какой ход сделать следующим.» Хоккеист нажал «отправить», даже не перечитывая. Сейчас не было времени подбирать правильные слова. Сейчас было только действие. Экран погас, и Владислав сунул телефон обратно в карман, сжимая его так, будто это был якорь, который удерживал его от того, чтобы не развернуться, не побежать обратно, не ворваться в тот коридор и не разорвать эту сцену на части. Но Самсонов не побежал. Он просто спустился ещё на один пролёт, вышел через боковую дверь к гардеробной,взял куртку и вышел на улицу, и холодный ветер тут же ударил в лицо, прогоняя остатки тумана. Где-то глубоко внутри, под всей этой болью, злостью и виной, теплилась одна упрямая, стальная мысль: «Я верну её не потому что имею право,а потому что не могу иначе».