Юноша с сумкой яблок

      Не было в жизни ни радости, ни беды,       И на закате — пустели на рынке ряды —       Он выходил не из пламени, из воды       С сумкою бледно-жёлтых эдемских яблок.       А у него ведь кудри воронова крыла,       Улыбка скромна, таинственна и мила.       До кистей дотронься — кажется, что дотла.       Вкус его губ был заманчиво кисл и мягок.       Я продавала отцовские глиняные горшки.       Воздуха гул — всё шёпоты и смешки.       И не простят нам ничтожнейшие грешки.       Он звал меня, уговаривал на кораблик.       «С солнцем и с вéтрами, — он вещал, — распрекрасен путь,       Без нас здесь справятся, веришь ли, как-нибудь».       Что-то сдавило, резало больно грудь.       Он знал дорогу в мифический райский сад.       Он всё твердил, что случаются чудеса:       Ведёт дорога в бескрайние небеса       С дивного острова, куда нас вынесут паруса.       Я рядом с ним, и нельзя повернуть назад.       После тянулось мутное, как во сне.       Яростно жались, шипели волна к волне.       Жался ночами со стонами он ко мне.       И в блеске глаз отчего-то мерещился ад.       Он всё дрожал, он плакал о силе любви,       Что-то о том, что руки его в крови,       И хоть сама от слёз его зареви.       Море затихло, доставило прямо к суше.       Остров на самом деле — бархатные пески,       Травы по пояс, шуршащие от тоски.       К цели заветной мы, наконец, близки.       И, ожидая, тревожно трепещутся наши души.       Мы долго брели, но решительный час настал.       Изгибом пещеры мерцает волшебный портал.       Он вынул нож, ослепительный острый кристалл,       Мрачно сказал, что так будет гораздо лучше.       И, не успев испугаться его лица,       Лишь едва вспомнив покинутого отца,       Я оказалась у мраморного дворца,       Чувствуя твёрдое лезвие меж лопаток.       Ангелы были вокруг, слишком белые облака,       Я и сама обратилась каплею молока.       Больно в плечо впивалась его рука.       Он закричал, что выбрал достойную из кандидаток.       Углём обожгла язык беспощадная месть.       Он заявил, что доставил им добрую весть.       «Пусть бог поглядит, если он действительно есть».       Толкнув в меня нож, он был поразительно краток.       Ангелы ахнули, гневные, как огонь.       Нос мне терзала железная алая вонь.       На животе лежала его ладонь —       Так обнимают, как обнимает смерть.       Он утверждал, что жестокости нет конца       И все убийцы волей, издёвкой творца,       Нет хуже бога мучителя и лжеца.       Кровь всё текла, ручей, на мокрую твердь.       «Да не останется край лицемерно чист».       Пейзаж искажён был, заляпан и даже мглист.       В небытие не пускал меня нежный садист.       Вокруг осыпалось — звёздная круговерть.